444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Солдат Отечества 4 (СИ) » Текст книги (страница 5)
Солдат Отечества 4 (СИ)
  • Текст добавлен: 22 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"


Автор книги: Денис Старый


Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

А разрешения всё не было. Приходили новые известия, менялись слухи, назывались новые места, которые армия оставляла неприятелю. Петербург хотел победы, желательно скорой и убедительной. И до тех пор не мог решить даже самого простого: имеет ли он право сегодня веселиться.

Веселье лилось, музыка гремела, тут, в столице, так и громче, чем пушки, но там, на Могилевщине. И казалось, что общество и спрашивало генерала так, как данность. Он же припас самое «вкусное» на потом. А прошел час, «потом» не случилось. Хотя…

– Генерал, а что вы скажите про сражение под Тошковкой? – спросила в какой-то момент вдовствующая императрица, оказавшись вновь рядом с генералом.

Все замерли. Распорядитель приема, считав обстановку, дал знак музыкантам остановится. Наступил его звездный час.

– Ваше величество! Это малый, но триумф! Особенно расскажу, что вытворяли егеря русские в том сражении… был там такой случай, когда один егерь захватил вражеское знамя…

Глава 7

Западнее Смоленска.

29 июля 1812 года.

– Ты словно пёс с цепи сорвался, Платон. Окстись, – пытался вразумить меня отец, усаживаясь на край поваленного ствола.

Я сидел рядом на сложенном одеяле и чистил свой штуцер. Между коленями стоял небольшой котелок с ещё тёплой водой, на расстеленном холсте лежали ветошь, щетинная щётка, промасленная тряпица и снятый замок. Пороховой нагар въелся в пальцы, вода давно стала серой, а возле сапога лежал свёрток грязных лоскутов. Занятие было привычное и успокаивающее: здесь хотя бы сразу видишь, где грязно и что именно нужно сделать.

– Как завещал великий Суворов: тяжело в учении, легко в бою, – сухо ответил я, вытягивая из ствола мягкую протирку. – Пусть прольют пуд пота, но будут знать, как врага бить. Я не хочу смотреть на побратимов мертвых после каждого боя.

– Да то понятно, – говорил Потапыч. – Но егеря не двужильные. Скотина больше отдыхает у нас, нежели солдаты.

Я не ответил, сделал вид, что увлекся чисткой оружия. Отличный психологический тренинг.

Вместо того чтобы с остервенением скрести железо чем попало, я приспособил к чистке прочный шнур и несколько сменных лоскутов. Ничего выдающегося, в прежней жизни подобные вещи существовали давным-давно. Здесь же оказалось проще самому показать удобный способ, чем ежедневно объяснять, почему штуцер после стрельбы не должен оставаться грязным, а после чистки – сырым. Особенно если стрелять приходится часто, а не только перед начальственным смотром.

– Лихо сие у тебя… вот и поставил бы салаг, как ты их называешь, да разъяснил бы им, как чистить лучше штуцеры. То же наука нужная, а не только бегать вокруг, да морды бить друг дружке… Еще и стрелять столько! Да ротная наша казна, нынче полная, как никогда и не было, закончится быстро, – продолжал Потапыч, а я продолжал чистить винтовку.

Отец наблюдал за моими руками с некоторым неодобрением. Новое приспособление ему нравилось, хотя признавать это сразу он не собирался. Потапыч вообще предпочитал сперва убедиться, что очередная моя выдумка не требует трёх мастеров, пяти рублей и особого расположения звёзд. С этим всё было проще: шнур, ветошь и немного аккуратности.

– Учение учением, а мы уже на войне, – продолжил он. – Ладно, что ты чуть ли не пуд пороха извёл. Но когда братушки в синяках ходят и с ушибами, это уже не дело.

Я отложил грязный лоскут, взял сухой и… молчал. Возражать хотелось сразу, резко, с перечислением всего, чего наши новички ещё не умели. Они путались при смене позиции, слишком долго возились с оружием, забывали смотреть по сторонам, вставали там, где требовалось пригнуться. Приучить их работать парами, что уже доказало свою эффективность, было крайне сложно.

Да, так не воюют в егерях, так даже не думают воевать в линейной пехоте, откуда большинство и прибыло к нам на пополнение. Но мы так воюем! Это более эффективно и дает результат, о котором и в Петербурге рассказывать на приемах будет не стыдно.

А физическая подготовка личного состава? Да они через сто шагов по выкладке начинают языки на плечи вываливать, задыхаются. Ну куда такое годится?

– Ты станешь со мной спорить, что егерь должен не запыхавшись пробежать две версты? Как же уходить от погони, быстро менять место, позицию? – все же не выдержал я и спросил.

Теперь молчал он. Но не потому, что хотел успокоится и делал вид, что так интересно чистить штуцер, а потому что ответ стал бы признанием неправоты старого фельдфебеля. Ну не уделяли должного внимания в армии физической подготовке, что уж. Но если с ней, если солдат может переносить большие тягости и бежать не сто метров, а несколько верст – это совсем другая война.

Но отец сейчас говорил не о том, полезны ли занятия вообще. Он говорил, что я перестал чувствовать меру.

Именно поэтому спорить было особенно неприятно. Мы находились в одном чине, а заместителем командира отряда поручик Линар назначил меня. Формально я имел полное право делать то, что считал необходимым, если только поручик не запретит. Только Потапычу на такие тонкости было плевать: он видел перед собой сына и солдат, которых этот сын гонял до дрожи в ногах.

– Я и сам с ними бегаю, – нехотя сказал я, поднимая ствол к свету.

– Мне это не рассказывай, – ответил отец. – Ты и себя не жалеешь. Думаешь, я не вижу? Как госпожа Анна вперёд, на Вязьму, отъехала, ты сам не свой.

Я опустил штуцер и посмотрел на него. Потапыч сидел, расставив колени, и разглядывал лежавший на холсте замок, словно только о нём и собирался говорить. На лице ни торжества, ни желания поддеть. От этого стало ещё хуже, потому что отбиться шуткой уже не получалось.

Может, действительно он мой отец? Не по памяти, не по тому, что досталось вместе с телом, а каким-то совсем простым, упрямым способом. Наверное, только родительское сердце способно заметить такие вмятины на душе собственного ребёнка, когда тот ещё сам делает вид, будто ничего особенного не произошло. Вмятины, между прочим, были знатные.

После разговора с Анной Станиславовной – всё же не разговора, а скорее моего монолога в её присутствии – я сначала почувствовал облегчение. Объяснился, перестал юлить, предоставил женщине право выбора. Казалось бы, теперь оставалось заняться своими делами. Вот ими я и занялся, причём так, что окружающие уже начали просить остановиться.

Если бы я не был человеком из будущего, не имел прежнего опыта и не замечал её взглядов, возможно, всё оказалось бы проще. Забылся бы и все… Но она же смотрела!

Можно было бы решить, что мне померещилось, что госпожа всего лишь благосклонно обращается с полезным человеком. Но я видел, как меняется её лицо, когда она замечает меня. Видел, как она смущается, если я ловлю её взгляд, и как порой начинает говорить о чём-нибудь совершенно постороннем.

Я чувствовал, что интересен ей. А рядом продолжал ошиваться Давыдов, подкручивать ус, шутить, находить повод подойти, стишки свои… сука… прекрасные.

Предъявлять ему что-либо было бы мальчишеской глупостью, и я прекрасно это понимал. Понимание, правда, ничуть не мешало желанию однажды объяснить подполковнику, что мир велик и красивых женщин в нём достаточно без Анны Станиславовны.

Потом она уехала. Камень, который я будто бы сбросил с плеч, неожиданно повис на сердце, и снять его никакими разумными доводами не получалось. Оставалось занять себя настолько, чтобы на всё остальное не хватало сил. Что я, собственно, и сделал, только под руку вместе со мной попал весь отряд.

Теперь занимались как минимум дважды в день. Во время движения армии передвигались егеря преимущественно верхом или на телегах, и я считал это достаточным основанием не жалеть их на остановках. Стрельба, выбор позиций, короткие перебежки, работа с саблей, рукопашная. Ничего лишнего, всё пригодится. Если, конечно, к тому времени люди ещё смогут поднять руки.

Я снова протянул чистую ветошь через ствол, проверил её и только после этого взялся за замок. Щетинная щётка вымела грязь из углублений, на светлом холсте остались чёрные крошки. Сам механизм я старался не разбирать без нужды: в траве самая ничтожная железка умела исчезнуть так, что потом её не отыщешь целым отделением. Для мелких деталей держал отдельную плоскую деревянную коробочку, и это простое удобство уже оценил даже Тихон, прежде имевший обыкновение складывать всё прямо возле колена.

– Всем такие сделаю, – сказал я, показывая отцу шнур. – Комплекты. Чтобы у каждого своё было, а не искали тряпицу по всему обозу.

– Сделай, – согласился Потапыч. – Только заставь после вытирать насухо. А то водою поплещут и довольны.

– И этому научим, – ответил я.

– Всему ты научишь, я знаю, – проговорил он и посмотрел мне в лицо. – Ты отдыхать-то их когда научишь? Загнанный конь дохнет быстро.

Я невольно усмехнулся, хотя весело не было. Отец тоже усмехнулся, но от своего не отступил. Сидел и ждал, пока до меня дойдёт то, что он уже несколько раз сказал. Пришлось признать хотя бы про себя: кое в чём он прав.

– Ты общался с этой дамой… с тёткой Анны? – спросил я наконец, стараясь, чтобы голос звучал совершенно обыкновенно.

– Да, разговаривал, – ответил Потапыч и сразу стал осторожнее, но как мне показалось, он смутился. – И поверь, были бы на тебе те эполеты, что у подполковника Давыдова, уже можно было думать, как сватов засылать. А так куды ж ты лезешь?

Последняя фраза вышла особенно обидной. Я даже голову поднял, хотя отец явно не собирался меня унижать. Он говорил о вещи, которая для него была такой же несомненной, как необходимость сушить оружие после чистки. Есть люди одного положения, есть другого. Переступить можно, только придётся либо подняться самому, либо потянуть за собой вниз того, кого полюбил.

Моё прежнее общество при всех его недостатках приучило меня считать иначе. Деньги, образование, положение значили многое, но сама мысль, будто человек по рождению не имеет права рассчитывать на чью-то любовь, на хорошую работу, на то, что своими трудом можно возвысится, вызывала злость. Здесь же даже порядочные люди произносили подобное спокойно. И русская аристократия, казавшаяся отсюда такой свободной и своевольной, в собственном кругу тоже была опутана правилами по рукам и ногам.

Я понимал, что отец прав по меркам этого времени. Вот только смиряться с этими мерками не собирался. Оттого и сидел, сжимая в пальцах щётку, пока не заметил, что уже начал гнуть щетину о край коробочки. Пришлось отложить её и заняться тем, что хотя бы поддавалось исправлению.

– Потапыч, Платон Афанасьевич, – окликнул нас подошедший быстрым шагом прапорщик Линар.

Мы с отцом поднялись почти одновременно. Я успел положить замок на холст и вытер ладонь о тряпицу, прежде чем вытянуться. Грудь колесом, подбородок выше, вид самый служебный. Ещё мгновение назад сидели, разговаривали о бабах и собственной дурости, а теперь оба фельдфебеля перед командиром.

Отношение к Линару в отряде складывалось своеобразное. Его уважали, но пока не успели привыкнуть к нему как к офицеру, чьи распоряжения принимаются без обсуждения. Слишком хорошо помнили недавнего рядового, его разговоры, его обиды, то, как он жил рядом со всеми. Впрочем, это же и помогало: командир был свой, а не присланный неизвестно откуда хлыщ.

Порядок держался не только на чине, но и на общем облегчении: слава богу, поставили человека, который знает отряд. Не кого-нибудь вроде капитана, приезжавшего покричать и уезжавшего дальше.

Я пытался объяснять, что капитан тоже человек и офицер неплохой, хотя излишне шумный. Что мы с ним сработались и я даже передал свой трактат вместе со штатным расписание отряда, как это вижу я. Он взял. Вчера… и молчит. Но взял же! Прочитает!

Однако приличные разговоры с ним у меня получались исключительно наедине, и потому предъявить окружающим доказательства было затруднительно. Не скажу, будто он считал меня равным. Но хотя бы слушал, а для этого закостенелого сословного мира уже немало. Иногда после такой беседы даже становилось легче. Пока потом кто-нибудь не напоминал, кто я есть и на что мне рассчитывать не следует.

– Итак, фельдфебели, три дня прошло, а мы всё учимся, – сказал бывший корнет, выразительно глядя на меня. – О настоящем деле не скучаете?

Взгляд читался легко: давай, Белявин, предлагай очередную авантюру, пока кони окончательно не застоялись. Я даже почувствовал благодарность. С боевой задачей было проще, чем с Анной Станиславовной: там хотя бы существовали противник, местность и понятный результат. Однако идти куда попало только ради того, чтобы перестать думать, тоже не годилось.

Замыслы у меня имелись, но я ждал, пока интенданты выполнят договорённости. Порох доставили, часть необходимых припасов тоже, а с остальным всё тянулось. Даже замки от трофейных французских ружей, за которые я платил собственными деньгами, умудрились где-то задержать. И каждый раз находился человек, уверявший, что вот-вот всё будет.

А они нам нужны. Часть, что были в наличие, уже использовал. Другую часть нужно иметь про запас. Мало ли, поменять придется. Они ломаются часто.

– Ваше благородие, выпросить боевое задание для нашего отряда несложно, – ответил я. – Сложнее выйти на него так, чтобы всё сделать по уму. А не потому, что без дела засиделись.

– Платон Афанасьевич, ты ночами в кузнице пропадаешь, – заметил Линар с усмешливым прищуром. – Уже байки ходят о том, что вы там изобретаете. Не поверю, будто у тебя совсем нет подарков для французов.

А парень-то учится. Мягко стелет, даёт понять, что ценит, заодно подталкивает к нужному решению. Я прекрасно видел, что это своего рода лесть. Всё равно приятно, чёрт возьми, когда к тебе относятся как к человеку, от которого что-то зависит.

– Как только станем хотя бы на день, обязательно придумаем, куда себя приложить, – сказал я. – Хоть к самому генералу Раевскому пойдём. Но сперва закончим то, что начали.

– Сегодня вечером перехода не будет, – сообщил Линар. – Приказ только что привезли. Ночуем здесь.

Я сразу посмотрел в сторону деревни. Над крышами висела тонкая серая полоса, и если прислушаться, оттуда доносился знакомый звон. Значит, Козьма ещё работал. До темноты оставалось достаточно времени, чтобы не торопиться, посмотреть сделанное и, возможно, успеть исправить то, что вчера пришлось отложить.

– Вот это уже разговор, – сказал я, не сумев скрыть оживления.

Потапыч только покачал головой. Он, видимо, ожидал, что известие об отменённом переходе заставит меня лечь под телегой и уснуть. Вместо этого я уже прикидывал, сколько успею сделать в кузнице. Но хотя бы солдатам собирался дать передышку, и это отец заметил.

Пополнение довело численность отряда до ста двадцати человек. Новые егеря были очень разными: попадались совсем молодые, ещё не привыкшие к ремню через плечо, были люди постарше, с усами и крепкими рабочими руками. Некоторые успели послужить, только не там и не так, как требовалось здесь. Тридцатилетний мужик мог уверенно обращаться с лошадью, починить колесо, выстоять в строю, но при первом упражнении в цепи начинал делать те же ошибки, что и восемнадцатилетний парень.

Я не хотел терять их в первой же серьёзной стычке. После предыдущих потерь эта мысль вообще засела так крепко, что иногда заслоняла всё остальное. Казалось, ещё немного позанимаемся, ещё раз повторим, ещё десяток раз заставлю человека пригнуться вовремя – и потом именно это его спасёт. Возможно, и спасёт. Только доведённый до изнеможения солдат тоже начинает ошибаться.

Даже Аглая, уж на что это было не её дело, пришла просить, чтобы я уменьшил нагрузку. Пришла не с жалобой на суровость, а с перечислением: у одного распухла щиколотка, другой растёр ноги, третий третий день толком не спит. Я отмахнулся, потом записал. А теперь, вспоминая её лицо, понял, что записать и учесть – всё-таки разные вещи.

Тетрадь я, между прочим, купил за целый серебряный рубль. Разлиновал, вписал каждого егеря, отмечал стрельбу, выносливость, ошибки, состояние после занятий. Хотел видеть прогресс, вовремя менять нагрузку, не полагаться на общее впечатление. Подходил к делу осознанно, почти научно, а в итоге сам же сердился на цифры, если они показывали, что человеку требуется отдых.

Было негуманное чувство, что я скульптор, а они – моя глина. Но разве должна глина уставать? Еще и разговаривать? Она повинуется только рукам мастера. Как-то так… похоже, что у меня противоречивое отношение к людям. Я их хочу сберечь, охранить, но через явный дискомфорт, даже причиняя им боль.

От этого открытия стало неприятно. Очень удобно считать себя умнее окружающих, пока вдруг не выясняется, что чужую усталость ты замечаешь хуже старого фельдфебеля без всякой тетради. Я посмотрел на отца и коротко кивнул. Он понял без объяснений, но торжествовать, к счастью, не стал.

– Ваше благородие, а вы говорили господину капитану о том человеке, что мосты высматривает? – спросил я, возвращаясь к делу и откровенно желая поменять тему разговора.

Линар сразу посерьёзнел. Прежняя усмешка исчезла, и я невольно напрягся. С этим шпионом меня всё ещё мучила совесть: сведений почти никаких, зато уверенность, что где-то рядом работает опасный человек, была.

Самое отвратительное сочетание. Я знаю из будущего, что такой вот деятель-шпион был, но кто это, имя, имел ли отношение он к русскому командованию… Знал бы, сам изловил бы, да преподнёс очередной подарок генералу Вистицкому. Пусть выкручивается потом с награждением.

– Говорил я про то, – ответил прапорщик. – Знаешь, что мне сказали? Сразу спросили: не от Белявина ли опять пошло?

Я чуть заметно пожал плечами. Ну от меня, какая разница? Разве сведения становятся хуже оттого, что их передал не тот человек? Хотя, если честно, мои сведения и без того не блистали подробностями.

Послезнание давало сбои. Казалось бы, увлекался этим временем, читал, слушал, спорил у костров с такими же помешанными на истории людьми. А теперь не мог вспомнить имя одного-единственного шпиона, действовавшего при французах. Про монахов запомнил, удалось кое-что сделать. Да, случайно и потому что заметил Ефим. Но ведь изловили.

Здесь же в памяти вертелось только раздражающее ощущение: слышал, точно слышал, даже в книге какой-то попадалось.

Когда совесть начала дёргать особенно сильно, я сообщил, будто узнал о человеке от одного раненого, которого лично расспрашивал. Сказал, что тот присматривается к мостам, дорогам, подходам к рекам. Этого хватило, чтобы привлечь внимание, но не хватило, чтобы найти самого негодяя. Теперь любое уточнение грозило вопросом о подробностях, которых у меня не было.

– Велели сообщать сразу, если узнаем что-нибудь определённое, – продолжил Линар. – И не хватать всякого прохожего лишь потому, что он посмотрел на мост.

– Разумно, – ответил я, хотя внутри опять кольнуло.

– А теперь о другом, – сказал прапорщик и посмотрел сперва на Потапыча, потом на меня. – Я знаю, что Потапович тебе говорит. И на этот раз с ним согласен. Раз голоса разума не слышишь, услышишь приказ.

Я молча выпрямился. Вот теперь он был именно командиром отряда, а не бывшим товарищем по общей беде. В голосе ещё чувствовалась непривычная твёрдость, которую человек сознательно удерживает, но от этого слова не становились менее определёнными. Потапыч отвёл взгляд, предоставляя нам разбираться без своего участия.

– Сегодня никаких беготни и рукопашной, – распорядился Линар. – Оружие привести в порядок, снаряжение осмотреть. С новыми людьми спокойно повторить то, что уже показали. Без того, чтобы потом половина хромала. Пусть и на словах повторяют порядок действий, то же полезно.

– Слушаюсь, ваше благородие, – ответил я.

Спорить не хотелось. Вернее, привычка ещё требовала возразить, но на этот раз я её придушил. Солдаты от нескольких спокойных часов не разучатся воевать. А мне, возможно, действительно полезно было перестать доказывать миру, что никакие сословные преграды меня не остановят, посредством изнурения ста двадцати человек.

Когда Линар ушёл, я вернулся к штуцеру. Досуха вытер металл, проверил, не осталось ли влаги в укромных местах, бережно прошёлся едва промасленной тряпицей. Масло лежало тонким следом, а не собиралось в капли, к которым завтра прилипнет вся дорожная пыль. Поставил замок на место, осмотрел кремень и его крепление, после чего ещё немного повертел оружие в руках.

Свой штуцер я знал уже почти на ощупь. Узнавал маленькую неровность дерева у шейки, потёртость возле замочной доски, то место на ремне, которое раньше прочих начинало натирать плечо. Он стал не просто выданной вещью. От него слишком часто зависело, останусь ли я жив и сумею ли помочь кому-нибудь рядом.

– Шнурки свои в отряд введи, – неожиданно сказал Потапыч, поднимаясь. – Дело хорошее. Только покажи каждому, а не так, что ты раз сделал и все будто поняли.

– Введу, – ответил я, собирая принадлежности в свёрток.

– И с барышней этой… – начал он, но осёкся, встретив мой взгляд. – Ладно. После. Нынче ты еще сердечные дела свои не подлечил, кабы мои слова правильно понять.

Я благодарно кивнул. Сейчас больше не требовалось ни утешений, ни объяснений, почему ничего не получится. Отец помолчал, потом неловко положил ладонь мне на затылок и тут же убрал, словно вспомнил, что перед ним взрослый фельдфебель. От этого простого движения на душе стало одновременно легче и больнее.

Я посмотрел ему в глаза, но ничего не сказал. Вот только взгляд порою больше может сказать, даже прокричать.

– Пойдешь со мной в кузнецу? Есть что показать, – спрашивал я.

– Пойду к салагам. Фельдфебель я, али как. Буду учить. Есть что им и на словах рассказать, – говорил старик. – А ты ступай, неугомонный. Думаю, что долго сидеть сиднями нам не дадут, найдется дело и погонят. Так что лучше больше пуль твоих сделать, да бомб подлых.

И то верно. Бомб нужно много. И таких, чтобы французы очень огорчились и всегда смотрели себе под ноги, замедляя движение.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю