444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Солдат Отечества 4 (СИ) » Текст книги (страница 13)
Солдат Отечества 4 (СИ)
  • Текст добавлен: 22 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"


Автор книги: Денис Старый


Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Немного восточнее Могилева.

5 августа 1812 года.

– Есть у меня ещё одна песня, господа, – произнёс я, вновь устраивая инструмент на коленях. – Только она совсем не весёлая. О человеке, который уходит на войну и не знает, доведётся ли ему вернуться. О казаке донском.

Авсей перестал улыбаться. Один из казаков перекрестился, вспомнив что-то свое, бередящее душу. Другой опустил голову, словно бы поминал близкого человека.

Я взял первые аккорды романса «Не для меня придёт весна». Именно того, который в моей прежней жизни считали старинной казачьей песней и пели с такой тоской, словно в нескольких простых словах заключалась вся судьба русского солдата.

Песня мне очень нравилась. Есть в ней грусть, широкая русская душа. Все то, что позволяет задуматься, взгрустнуть. И даже, если и не казак и Дона никогда не видел – равнодушным мог быть только черствый человек.

Эту песню было не опасно исполнять, потому как я знал, что она будет написана сильно позже нынешнего тревожного времени. Так что… пусть вдыхают «русскую душу».

– Не для тебя придёт весна, не для тебя Дон разольётся… – пел я, перебирая струны гитары и стараясь не обращать внимания на то, какое впечатление произвожу на собравшихся господ офицеров.

В шатре Давыдова сделалось тихо. Ещё недавно переговаривались, смеялись, спорили о достоинствах донских и французских лошадей, а теперь слышались лишь потрескивание фитиля в лампе да редкие вздохи.

Там, за стенами шатра только что кипела жизнь, переговаривались солдаты у костров, смеялись. Понятное дело, что прислушивались к тому, что там «у господ творится». А теперь тишина…

– И сердце девичье забьется восторгом чувств не для меня…

Шумел лес, он словно и не впечатлялся песней и моим исполнением. Или, напротив, так грустил, как и люди в шатре, чуть слышно.

Несколько комаров мешали сперва полностью сконцентрироваться на исполнении – так и норовили отпить у меня крови. Но постепенно я увлекался так, что было уже не до них. Я жил этой песней. И хорошо ли, плохо ли пел, взял ли ноту… Не важно. Я взял в кулак струны человеческих душ и беспощадно мял их, выдавливая сок в виде мужских сильных слез почти из каждого.

– А для меня кусок свинца, а для меня тоска бойца…

Я вскинул голову и посмотрел на есаула. Авсею приходилось тяжело. Эта песня была ему не ударом, точечным уколом в сердце. Здоровенный казак, такой уверенный в себе, что ждет поединка со мной, часто веселый…

Он сидел на складном табурете, уткнувшись подбородком в грудь, и откровенно плакал. Было видно, что Авсей отпустил ситуацию, не смущается, что он в обществе дворян и офицеров. Слёзы катились по обветренным щекам, застревали в усах, падали на ворот рубахи. Он даже не пытался их вытирать, только изредка шмыгал носом и сжимал огромные кулачищи.

Мы тут, мы на войне, где каждый под Богом ходит и в любую минуту можно получить свинцовую пулю в большое, сейчас рыдающее, сердце. А где-то нас ждут…

Кто ждет меня? Анна? Нет… не ждет, не так, как в песне. Аглая…

Давыдов не рыдал, и даже не грустил, чем сильно выделялся среди других. Он слушал с горящими глазами. Сидел несколько в стороне, положив локоть на колено и придерживая пальцами ус, но по тому, как напряжённо застыло его лицо, было видно: песня задела и его. Не так, как того ожидалось. Зависть? Конкуренция в моем лице? Ведь он тут – и царь и Бог, как капитан на корабле. А тут гляди-ка я выискался.

Или все же ошибаюсь и не правильно рассудил? Но пребывание в этом времени, показало мне, что и тут тоже люди алчные, часто самовлюбленные еще похлеще, чем в будущем. И никакие пороки, которые нивелируются любителями истории в двадцать первом веке, желающих видеть тут только лишь героев, не чужды моим нынешним современникам.

Я допел последний куплет, позволил струнам немного погудеть и опустил руку. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Потом Асей шумно втянул воздух, вытер лицо ладонью и покачал головой.

– Да етить твою богу душу мать, Платон! – выкрикнул он.

– Лучше и не скажешь, – задумчиво улыбнулся Чеченский.

– За душу берёт, – говорил Авсей, не чинясь, опережая других, кто мог бы высказаться. Как словно бы берега попутал. – Вот ведь, Платон Афанасьевич… Не песня, а нож острый. Будто сам на Дону побывал, да домой меня не пустили. Как же там голуба моя?

Давыдов первым поднялся со своего места, подошёл к небольшому столику и взял два стеклянных бокала. Один протянул мне. Вино в них было тёмное, почти рубиновое, и в неровном свете лампы казалось гуще, чем на самом деле.

– Я выпью с тобой, Белявин, – произнёс подполковник, внимательно глядя мне в глаза. – За такую песню не грех. Да и признаюсь, не ожидал я от тебя подобного. Воевать ты, как погляжу, умеешь, а ныне ещё и души человеческие терзаешь.

– Ваше высокоблагородие, так ведь не со зла, – ответил я, принимая бокал. – Исключительно ради укрепления боевого духа.

– Ну, коли после всякой твоей песни казаки станут рыдать, боюсь, неприятеля нам не догнать, – усмехнулся Давыдов, поправляя усы. – Придётся сперва весь отряд приводить в чувство.

– Зато неприятель, завидев такое войско, сам от жалости сдастся, – вставил капитан Чеченский, до того сидевший молча. – Идем мы, господа, а все солдаты рыдают и слезьми умываются. Вот поразится неприятель, всенепременно возвернется в Париж.

Снова засмеялись. Я поднял бокал и, дождавшись, когда остальные последуют моему примеру, произнёс:

– Господа, за славу и мудрость его императорского величества Александра Павловича! За победу над французским узурпатором, за наших товарищей, павших в боях, и за тех, кому ещё предстоит сражаться. За Россию, господа!

Все резко поднялись. И было понятно, не недовольными многие. Фельдфебель своими словами заставляет офицеров вскакивать и грудь выпячивать. Но такие условные рефлексы выработаны при упоминания государя и Отечества.

Бокалы поднялись. Кто-то повторил последние слова, кто-то перекрестился, помянув погибших. Я осушил вино до дна и невольно поморщился. Напиток оказался терпким, но чуть более сладким, чем, по моему разумению, полагалось приличному вину. Впрочем, привередничать не собирался. В лесном лагере и подобное угощение – почти роскошь.

– Нет, Белявин, вот смотрю я на тебя и всё больше офицера вижу, – произнёс Чеченский, поставив бокал на стол. Он говорил серьёзно, без обычной усмешки, и даже слегка подался вперёд. – И держишься ты как офицер, и рассуждаешь. Только мундир пока не тот.

– Ежели достойно воевать станет, я сам прошение напишу, – подхватил Давыдов, покачивая пустым бокалом. – Надобно будет – и до государя дойдём. Не вечно же ему фельдфебелем ходить. Подвигов уже и без того хватает.

Я поблагодарил обоих, но при этом успел заметить одну любопытную подробность. Все же я был прав и есть червоточинка.

Давыдов произнёс обещание совершенно искренне, однако в его глазах мелькнуло нечто такое, что мне не слишком понравилось. Может, показалось. А может, наш знаменитый поэт и гусар действительно испытал лёгкую ревность к человеку, который вдруг затмил его на собственном офицерском вечере.

И ведь было отчего. Стихи Давыдова проживут века. Это я знал наверняка, причём без малейшего сарказма. А тут является какой-то фельдфебель, берёт гитару и принимается исполнять песни, которые будут написаны значительно позже. Причём такие, что у людей буквально душу выворачивает.

Нечестно? Разумеется. Но мне, простите, тоже не особенно честно досталось. Уже не раз прилетало несправедливо. Перенесло в самое неподходящее время, когда Наполеон тащит к Москве пол-Европы, и теперь изволь крутиться, выживать, придумывать новые пули, воевать, да ещё следить, чтобы голову ненароком не оторвали.

Должна же быть какая-то компенсация за столь необычное путешествие.

Хотя тут я несколько себя оправдывал. Дело ведь не только в удовольствии от чужих восторгов. Я всё отчётливее понимал, насколько важны здесь связи, расположение начальства, репутация человека незаурядного.

Даже без офицерского чина можно кое-чего добиться, если тебя знают, о тебе говорят и при случае готовы замолвить словечко. А уж если подобные слова произнесёт сам Денис Васильевич Давыдов, то и вовсе замечательно.

Другое дело, что не следует слишком усердствовать.

– А ещё что-нибудь споёшь? – спросил Асей, уже немного оправившийся от переживаний. – Только не столь горестное, Платон Афанасьевич. А то я ныне всю ночь глаз не сомкну, всё свою Дарью вспоминать стану.

– Вот как? – оживился Чеченский. – Так у тебя, стало быть, Дарья имеется? А нам говорил, что никакая баба тебя в узде не удержит.

– Не в узде, ваше благородие, – обиделся казак, расправляя плечи. – В сердце!

– Слыхали, господа? – Давыдов рассмеялся и поднял палец. – Вот вам и готовая строка для стихов. Не в узде, а в сердце! Белявин, запомни. Может, ещё пригодится.

– Не в узде, а в… – один корнет, сидящий до того тихо, вдруг начал высказываться, но поймав строгий взгляд Давыдова осекся.

Зря… Может что-то умное в рифму хотел сказать чуть захмелевший юный корне.

– Ваше высокоблагородие. Не удостоите ли нас своим пением, уж точно лучшем, чем я исполнял, – сказал я.

Ну а как иначе-то? Иначе – это вместо выгод получить конкурента и завистника и тогда… Нет, я себе не враг.

Давыдов сперва отмахивался, явно ведь набивал себе цену, затем всё-таки взял гитару, привычным движением проверил струны и запел.

Голос у него был не оперный, но приятный, с той самой гусарской удалью, которая делала даже незамысловатые строки удивительно живыми. Он не столько пел, сколько рассказывал, а между куплетами отпускал замечания, заставлявшие офицеров смеяться.

Я слушал и понимал, что поступил правильно. Внимание постепенно переместилось на хозяина шатра, как тому и полагалось. Только Асей никак не мог успокоиться. Он то и дело наклонялся ко мне и шёпотом спрашивал, отчего моя песня так его растревожила, будто я должен был объяснить устройство человеческой души.

– Ну! Нынче ты, Белявин! – потребовал Давыдов, оживляясь, аплодисменты и несколько «Браво» вернули настроение командира.

Что? «Офицеры» исполнить? Так там нужно вспомнить слова, а некоторые, как про свободу, точно заменить. А то еще якобинцем считать станут. Но что же?

Я взял гитару поудобнее и начал «Священную войну».

– Вставай страна огромная, вставай на смертный бой. С французской силой темную, с проклятою ордой…

Разумеется, слова пришлось изменить. Вместо фашистской силы теперь в песне звучала французская, а некоторые выражения я приспособил к нынешним обстоятельствам. Мелодию же оставил прежней, насколько позволяли память и возможности гитары. И уже с первых аккордов понял, что впечатление будет совершенно иным. В этой музыке не было ни гусарского веселья, ни печали романса. Она звучала как приказ, как призыв, от которого невозможно отмахнуться.

Офицеры то и дело дергались, чтобы подскочить, словно какой генерал вошел в шатер. Но быстро приходили в себя и смущаясь таким своим рефлексам, садились на места.

– Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идет война… жестокая, священная война, – пел я.

Чуть было не произнес про «народную войну». Мало ли как могли бы понять.

И удивительно, что когда припев начал повторятся, мне уже подпевали. И все встали все, когда это сделал Давыдов. Офицеры стояли и напряжённо подавались вперёд, сжимая кулаки. В глазах некоторых появилась та самая злость, которую я хотел вызвать. Не бессмысленная ярость, а холодная решимость сражаться до конца.

Когда я закончил, никто не сразу заговорил. Первым нарушил молчание Давыдов.

– Это тоже ты сочинил? – спросил он, медленно подходя ко мне.

– Да, ваше высокоблагородие, – ответил я, стараясь выглядеть спокойно. – Слова пришли в голову после того, как увидел, что французы творят на нашей земле. А музыка… Музыка сама сложилась.

Подполковник некоторое время смотрел на меня, словно пытался понять, не шучу ли я. Затем неожиданно схватил за плечи и крепко встряхнул.

– Да ты поэт, Белявин! – воскликнул он, совершенно не скрывая восторга. – Настоящий поэт! И ведь я не знал! Господа, да вы понимаете, кто среди нас служит?

– Понимаем, Денис Васильевич, – отозвался один из гусар, улыбаясь. – Только, кажется, сам Белявин этого ещё не понял.

– Вот именно! – Давыдов отпустил мои плечи и возбуждённо заходил по шатру. – Нет, братец, не можешь ты пребывать в младших чинах. Не дело это. Такой человек должен быть офицером. И не только за стихи, разумеется. Ты сегодня доказал, что и воевать умеешь. Я немедленно отпишу о тебе начальству!

Вот оно. Ради этого, собственно, всё и затевалось.

– Хочешь ведь офицером стать? – с лукавым прищуром спросил Чеченский.

– Как будет воля Бога и государя. А я лишь служу императору русскому и Отечеству, – отвечал я.

– А ты ещё и скромен, Белявин, – произнёс он, покачав головой. – Или очень хитёр. Впрочем, одно другому не мешает.

Он вернулся к столу, налил себе вина, но пить не стал. Видно было, что мысль о моём производстве в офицеры уже прочно засела у него в голове. И теперь он размышлял не столько о том, стоит ли это делать, сколько о том, каким образом добиться результата.

– Нет, немедленно писать не стану, – наконец решил подполковник, постукивая пальцем по столу. – Потом, когда вернёмся. Вот тогда и составлю представление, подробно изложу все твои заслуги. Чтобы ни у кого не возникло сомнений. А пока, Белявин, продолжай служить так же, как начал. И смотри, не подведи меня.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие, – ответил я, чувствуя, как внутри разливается удовлетворение.

Вечер, однако, долго не продлился. Вина выпили немного, и хмель почти не чувствовался. Скорее, оно подействовало как лекарство, окончательно расслабив людей после тяжёлого дня. Офицеры зевали, стараясь прикрывать рты ладонями, разговоры становились всё короче, а паузы между ними – длиннее. Один из господ даже задремал, сидя на складном стуле, и проснулся лишь тогда, когда его сосед нечаянно задел ножкой бокала край стола.

Когда стало ясно, что хозяин шатра не слишком огорчится моему уходу, я поднялся, поблагодарил за гостеприимство и отправился к своим.

Спал я по-прежнему в телеге. Устроился там уже вполне прилично: на дне лежало сено, поверх него – сложенная шерстяная ткань, под головой вместо подушки пристроился свёрнутый плащ.

Даже привык, хотя всё чаще подумывал, что командиру, пусть пока и не по официальному чину, а по занимаемой должности, негоже обходиться без собственной жилплощади. Нужно построить хотя бы просторный шалаш. Нет, полуземлянку просторную.

И дело не только в удобстве. Где-то необходимо хранить личные вещи, запасные инструменты, часть оружия, бумаги, а главное – организовывать службу отряда. Нужен свой маленький штаб, куда егеря могли бы являться с докладами, не разыскивая меня среди телег.

Лёг, натянул на себя шинель и ещё некоторое время вспоминал мелодию другой песни.

«Господа офицеры, по натянутым нервам…»

Вот уж что действительно могло бы произвести впечатление. Даже в моём времени, когда человек с рождения окружён музыкой, когда любую песню можно услышать десятки раз, подобные строки заставляли взрослых мужиков отворачиваться, чтобы никто не заметил слёз. А здесь, где музыку слышат не ежедневно, где хорошие стихи способны стать событием, песня и вовсе могла бы произвести настоящий фурор.

Нужно записывать. И слова, и мелодии. Всего ведь не упомнишь. А если восстановлю хотя бы большую часть, остальное, пожалуй, смогу додумать сам. Когда-то я и собственные стихи сочинял. Не скажу, что гениальные, но люди, которым показывал, вроде бы не плевались. Хотя после Державина, Давыдова и всех тех, кому ещё предстоит прославить русскую поэзию, лезть со своим свиным рылом в калашный ряд как-то неловко.

На этой мысли, кажется, и заснул.

Глава 19

Смоленск.

6 августа 1812 года.

Аглая была сама не своя. Всё буквально валилось из рук. Её работа в лазарете уже даже близко так не радовала и не впечатляла, как ещё недавно.

– Быстрее! Больных столько, как во время сражения! Шевелитесь! – нервничал Франц Гринберг, главный доктор дивизионного лазарета.

Он метался из стороны в сторону, не находя себе места.

Лазаретный шатёр за последние дни приобрёл такой вид, словно через него прошёл небольшой неприятельский отряд, предварительно получивший приказ ничего не оставлять в порядке. На утоптанной земле лежали доски, поверх которых были устроены койки. Где-то вместо матрасов использовалась солома, где-то – сложенные шинели.

У входа стояли два ведра с водой, возле них валялись грязные тряпки, а на перевёрнутом ящике громоздились миски, склянки и несколько свёртков с перевязочным полотном. Влажный воздух смешивался с запахами крови, уксуса, лекарственных настоек, пота и гноящихся ран. Отдельный угол был отгорожен грубым полотнищем – там лежали самые тяжёлые, и оттуда время от времени доносились стоны.

А ведь только небольшой бой был, где казачий разъезд натолкнулся на польских улан, был почти разгромлен, ну а находившиеся рядом русские уланы решили поквитаться. Поквитались… угодили в засаду, пусть и сильно потрепали поляков, но и сами получили убитыми и ранеными многих.

И теперь в лазарете было не до уборок, стерильности, которая худо-бедно ещё недавно соблюдалась.

– А я же говорила устами Платона, что так быть не может. Грязь… – бормотала Аглая.

– Что ты сказала, сестрёнка? – спросил усатый улан, которому девушка делала перевязку.

Она не ответила, только специально чуть сильнее стянула рану, когда лихой улан решил, что неотразим, и потянулся приобнять красавицу.

– Ты что творишь, девка! – прорычал улан.

– А неча руки распускать, – сказала она.

– Да я ж так… не особливо, – покаялся улан, оглядываясь, не видел ли кто его шалости.

Аглаю тут не просто терпели. Раненые считали девушку ангелом-хранителем. Сколько она уже отказывалась и от предложений руки и сердца, и даже от денег. Были пошлые сюжеты, но Аглая неизменно отбивалась. Правда, раз, когда двое солдат, пришедших повидаться с побратимом, зажали её, оттесняя к кустам, прикрылась именем Платона Белявина, о котором в солдатской среде уже ходили байки. Ну или в целом о грозных егерях, которые крушат французов одной левой.

– Ничего… свыклась я. Но ты, косатик, боле не делай. А то ещё не так перевяжу, от Антонова огня издохнешь, – вроде бы ласково, но одновременно это была такая «ласка», как сумасшедший может говорить, который убил уже десятерых и с его ножа кровь капает на сапоги.

Она закончила перевязку, огляделась. Поморщилась. Всё тут выглядело потрёпанным, изношенным, наскоро приспособленным для нужд войны. Полотно шатра в нескольких местах потемнело от сырости, один из шестов пришлось укреплять верёвкой, а возле входа образовалась такая грязь, что помощники доктора подложили несколько досок, чтобы люди не вязли в ней по щиколотку. На верёвке сушились выстиранные бинты, но из-за моросящего дождя они оставались влажными. Рядом с жаровней грелась вода, и один из солдат, приставленных помогать лекарям, то и дело подбрасывал в огонь щепки.

Тяжело вздохнув, она подошла к очередному больному, поправила фартук, встала перед молодым ещё парнем, которому отрезали ногу и нужно было делать перевязку. Как же ей было жалко всех их. Даже тех, кто ухмылялся, смотря похабными взглядами на девушку. Она прощала всё. Или почти всё.

Аглая стояла на коленях возле раненого солдата и перевязывала ему ногу. Волосы у неё растрепались, выбившиеся из косы пряди прилипли к вискам, несколько светлых локонов падали на лицо. Рукава платья были закатаны, на фартуке темнели пятна крови и лекарственных настоек. Под глазами залегли тени. Девушка почти не спала, но усталость была не единственной причиной её состояния.

Мысли постоянно возвращались к Платону.

Она пыталась сосредоточиться на работе, вспоминала указания доктора, проверяла повязки, промывала раны, но всё равно ловила себя на том, что прислушивается к шагам возле шатра. Ей всё казалось, что сейчас появится брат, привычно усмехнётся, отпустит какую-нибудь совершенно неподобающую шутку и попросит посмотреть очередную царапину, которую сам, разумеется, сочтёт сущей ерундой.

Она привыкла спать рядом с ним. Привыкла обнимать его во сне, прижиматься к надёжному, сильному телу, чувствовать, что рядом человек, способный защитить. И только теперь, оказавшись на расстоянии, поняла, насколько странными сделались её чувства. Или они и были раньше такими?

– И не благодарность это, братец… это сердечная боль моя, – бормотала она себе под нос, продолжая перевязку.

Солдатику было не до её слов. Он словно бы с ума сошёл, когда понял, что без ноги остался. «Как же теперь? В родной деревне никому не нужен, уже, как и полагается перед уходом в рекруты, поминки справили», – думал он, и даже прикосновения к культе красивой женщины не волновали его.

«Платон, вот же ты курвина… Как так со мной?» – тем временем думала красивая женщина.

Нет, он не был ей братом. Пусть Аглая и старательно убеждала себя, что испытывает к нему исключительно сестринскую привязанность. Так было проще. Так не приходилось объяснять самой себе, почему она украдкой смотрит на него, когда он раздевается для купания, почему помнит каждую складочку на его лице, каждую улыбку, каждое случайное прикосновение.

И почему при одной мысли об Анне в груди появляется неприятная, жгучая злость.

– Да что же с тобой ныне творится⁈ – раздался над самым ухом раздражённый голос.

Аглая вздрогнула.

Доктор Франц Гринберг стоял рядом, держа в руке окровавленную салфетку. Его лицо покраснело от гнева, густые брови сошлись на переносице. Он указал на ногу раненого, которому девушка только что наложила повязку.

– Ты на что смотришь, девка? – потребовал он, резко отдёргивая край бинта. – Здесь ещё надобно очистить рану, а ты уже перевязала! Или полагаешь, что гной сам по себе исчезнет?

Аглая опустила глаза. Доктор был прав. Она действительно поспешила, отвлеклась, пропустила то, чего прежде не позволяла себе пропускать. Ей было стыдно. Но такой тон…

– Простите, господин Гринберг, – произнесла она, торопливо распуская повязку. – Я сейчас исправлю.

– Исправишь! – передразнил Франц, сердито бросая салфетку в миску. – Всё у тебя ныне исправишь да исправишь. А ежели человек от твоей невнимательности ноги лишится, тоже исправишь?

Раненый солдат неловко пошевелился и попытался приподняться на локте.

– Да ничего, господин доктор, – произнёс он, стараясь примирительно улыбнуться. – Барышня-то добрая. Она мне вчерась…

– Молчать! – рявкнул Гринберг, резко оборачиваясь к нему. – Тебя не спрашивают! Лежи, коли хочешь ногу сохранить.

– Не говорите так с ним. Тут горе, а вы… – сказала Аглая, продолжая разочаровываться в докторе, к которому заставляла себя, наверное, чувствовать что-то большее.

Теперь-то она разобралась в своих чувствах.

Солдат немедленно замолчал. Аглая почувствовала, как у неё вспыхнули щёки. Не столько от собственного промаха, сколько от того, как доктор разговаривал с раненым. Она закончила очищать рану, наложила свежую повязку и только после этого поднялась.

Франц уже направлялся к выходу. Аглая последовала за ним, намереваясь объяснить, что больше подобного не повторится. Но доктор, едва выйдя из шатра, достал трубку, набил её табаком и принялся раскуривать, совершенно не обращая внимания на девушку. Он стоял под выступающим краем полога, защищаясь от мороси, и выпускал дым короткими раздражёнными клубами.

– Господин Гринберг, – начала Аглая, остановившись рядом. – Я понимаю, что допустила оплошность. Но…

– Никаких «но», – перебил он, даже не повернув головы. – В ближайшие дни нам предстоит принимать раненых. Быть может, много раненых. Сражение будет. И я требую, чтобы ты оставила свои девичьи мечтания и занималась делом. Ежели не можешь – ступай к обозным. Там, пожалуй, найдётся кому выслушивать твои вздохи. А ещё, может, найдёшь перед кем юбку поднять, если я тебе не мил.

Она посмотрела на него. И вдруг словно впервые увидела человека, которым ещё совсем недавно восхищалась.

Франц Гринберг был хорошим врачом. Этого у него не отнять. Он умел работать быстро, решительно, не терялся при тяжёлых ранениях, не боялся крови и нередко вытаскивал с того света людей, которых другие лекари уже считали безнадёжными. Аглая многому у него научилась. И ещё недавно ей казалось, что за профессиональной суровостью скрывается добрый, благородный человек, который просто не умеет выражать свои чувства.

Но теперь она вспоминала совсем другое. То, на что старательно не обращала внимания раньше, чтобы белое оставалось белым, а чёрное – чёрным. А тут жизнь. И даже с виду неплохой человек и отменный профессионал может быть и скверным, порой ужасным.

Она осознала, вспомнила, как Гринберг иногда позволял себе задерживать руку на её талии дольше необходимого. Это не были знаки внимания, вернее, они и были, но цель не та, которую рисовала себе в голове девушка. Он просто хотел её. И всё, как кусок плоти, но без души и без будущего.

А как однажды, объясняя устройство человеческого тела, обнял её сзади, хотя для объяснения вполне достаточно было слов. Как пытался поцеловать, а получив отказ, несколько дней разговаривал с ней сухо и раздражённо. И как, принимая благодарность от родственников раненых, неизменно уверял, что деньги пойдут исключительно на нужды лазарета.

Аглая знала, где он хранит эти деньги.

И знала, сколько их там.

– Во время сражения я здесь не останусь, – произнесла она неожиданно даже для самой себя.

Гринберг медленно повернул голову.

– Что ты сказала? – спросил он, выпуская дым через ноздри.

– Я буду при своих егерях, – повторила Аглая, стараясь говорить спокойно. – Они без лекаря. А я умею перевязывать, останавливать кровь, ухаживать за ранеными. Мне там надобнее быть.

Доктор несколько секунд смотрел на неё, словно не вполне понимал услышанное. Потом медленно вынул трубку изо рта.

– При своих егерях? – переспросил он, неприятно усмехнувшись. – Это при Белявине, стало быть? Рядом с тем, кто через тебя ещё и мне осмелился указывать? Вот куда тебя тянет? А я-то полагал, что ты действительно желаешь учиться врачебному делу.

– Желаю, – ответила Аглая, сжав пальцы на краю фартука. – И многому у вас научилась. Но это не значит, что я обязана оставаться здесь вечно.

– Не обязана? – Гринберг повысил голос. – Я приютил тебя, девку без образования и положения! Допустил к больным, обучил тому, чему иных в университетах годами учат! А ты теперь вздумала распоряжаться собой, будто лекарь дипломированный?

– Я вам благодарна за науку, – произнесла Аглая, стараясь не отводить глаз. – Но не за всё остальное.

Он нахмурился.

– Что ты этим желаешь сказать?

– То и желаю, что сказала, – ответила девушка. – Я вам не прислуга и не крепостная. А уж тем более не та, кого можно хватать руками, когда вздумается.

Гринберг застыл. Затем лицо его медленно налилось краской.

– Ах ты, дрянь неблагодарная! – прошипел он, делая шаг к ней. – Стало быть, вот как заговорила? А кто тебя сюда привёл? Кто дозволил при больных находиться? Кто… Я?

– Головка от хренА! – неожиданно выпалила Аглая.

Слова вырвались сами собой. Она столько раз слышала их от Платона, обычно произносившего подобное с совершенно серьёзным видом, что теперь они словно сами нашли дорогу наружу.

Франц замер.

– Что? – переспросил он, не веря собственным ушам.

– Слышали, – ответила Аглая, и в её голосе впервые появилась настоящая злость. – Не глухой ведь.

Гринберг шагнул вперёд. Аглая не успела отступить. Пощёчина оказалась такой сильной, что голова её мотнулась в сторону, перед глазами вспыхнули искры, а ноги едва удержали равновесие. Она отшатнулась, задела плечом шест шатра и схватилась за него, чтобы не упасть.

– Пошла вон! – рявкнул доктор, тяжело дыша. – Вон из моего лазарета! И чтобы я тебя больше здесь не видел! Будешь ляжками торговать в другом месте. Сералька!

«Это я шлюха?» – взбесилась девушка.

Она приблизилась к доктору. Тот считал её настроение и даже выставил вперёд хирургический нож, останавливая порыв девушки поквитаться. За всё… за унижения от барина, когда её, ещё девочкой, забрали, кинув только два серебряных рубля отцу, да не в руки, а в грязь… В грязи она и взрослела.

Нет, вокруг перины, образование, даже французский с другими науками от мерзавца гувернёра, с которым помещик иногда делился Аглаей… Грязь…

Аглая медленно выпрямилась. Щека горела, во рту появился солоноватый привкус крови. Несколько секунд она смотрела на Франца, не произнося ни слова. Потом осторожно провела пальцами по губе, увидела на них кровь и вдруг совершенно спокойно сказала:

– Ещё раз меня тронете – пожалеете.

Доктор усмехнулся.

– Ты мне угрожать вздумала, девка? – спросил он, вновь берясь за трубку. – Да я тебя…

Аглая приподняла юбку.

На лице Гринберга появилось странное выражение. Удивление, затем какое-то совершенно неуместное предвкушение. Он даже слегка подался вперёд, словно решил, что девушка собирается предложить ему примирение весьма необычным способом.

Но вместо этого она вытащила из ножен, закреплённых ремнём на бедре, небольшой нож.

Лезвие блеснуло в сером утреннем свете. Улыбка исчезла с лица доктора.

– Ты с ума сошла⁈ – воскликнул он, отступая на шаг.

– Нет, господин Гринберг, – ответила Аглая, удерживая нож перед собой. – Это я только сейчас в разум пришла. Тронете меня ещё раз – убью. И не думайте, что не сумею. Меня учили. Белявин и учил. А он на ножах мастер.

Она говорила тихо, почти шёпотом, но Франц вдруг понял, что девушка не шутит. В её глазах не было прежней робости. Не было желания понравиться, заслужить похвалу, услышать ласковое слово. Только злость и какая-то отчаянная решимость.

– Убирайся, – процедил он сквозь зубы. – И немедленно отдай нож, пока не натворила глупостей.

– Уйду, – ответила Аглая. – Но сперва заберу своё.

– Что ещё за своё? – доктор вновь нахмурился.

– Деньги, – произнесла она. – Те, что приносили для раненых. Часть из них я заберу, чтобы кормить и лечить своих егерей. И я теперь понимаю, что вы торговали моим участием в операциях, когда за плату направляли к тому больному, за которого его товарищи уплатили. Как распространяли слухи, что я Богом целованная и лечить могу прикосновениями. Знаю. Как же я могла всего этого не понимать раньше?

Гринберг несколько секунд смотрел на неё, затем вдруг улыбнулся. Улыбка получилась нехорошей.

– Ах, вот оно что, – протянул он, делая вид, будто наконец всё понял. – Стало быть, ты ещё и воровка? Ну что ж, бери. Бери, коли совесть позволяет. Посмотрим, далеко ли уйдёшь.

Аглая не ответила. Она вошла в шатёр, прошла к небольшому сундуку, стоявшему за ширмой, и открыла его. Внутри лежали перевязочные материалы, несколько лекарственных склянок, инструменты и небольшой кожаный мешок с деньгами. Девушка развязала его, пересчитала часть серебра и отложила примерно треть. Остальное вернула на место, тщательно завязав мешок.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю