Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Он заразился этой идеей. Мыслью, что стоит ему прийти, как все люди, населяющие территорию бывшей Речи Посполитой, немедленно склонятся перед ним. Нет, Наполеон не был простаком, способным целиком проникнуться чужими заверениями без доказательств, только потому, что ему сладко рассказывали, как на белорусских землях бывшего Великого княжества Литовского ждут французов и возвращения Польши. Однако очень уж удачно эти рассказы ложились на его собственные желания.
А еще и поляки и литвины очень охотно шли в армию. Все выглядело, как успех.
Он считал себя вынужденным начать эту войну ещё и потому, что не мог терпеть другого властного государя в Европе. Блистательного по праву рождения, образованного, умеющего держаться так, что едва ли не мужчины влюблялись в его обходительность. Этого притворщика и лгуна Александра. Русский император улыбался, говорил о дружбе, а поступал всякий раз так, как было нужно России, и подобное самостоятельное поведение раздражало Бонапарта едва ли не сильнее открытой вражды.
Россия уже наладила торговлю с Англией, пусть та и не достигала масштабов, существовавших до заключения Тильзитского мира. Контрабанда, конечно, но такая масштабная. Сравниться по объемам могла только с тем, что происходило на севере Франции, который продолжал торговать с англичанами, на что Наполеон закрывал глаза.
Континентальная блокада не сработала, англичане начинали выкарабкиваться из своего экономического, финансового и политического кризиса. Мало того, так и средства нашли, чтобы начать обучать армию, да и действуют в Испании.
Но важно, что Россия на деле не присоединилась к блокаде. А ведь наивный Наполеон думал, что так русские себя похоронят, без торговли, ослабнут и не будут представлять серьезной опасности для Франции.
Чем не повод для начала войны? Пока Франция надрывалась, закрывая для англичан европейские порты, русские оставляли щели, через которые островитяне вполне успешно протискивались. Так что русская кампания казалась Наполеону неизбежной.
– Вас встречают как освободителя, ваше императорское величество, – говорил один из польских генералов, когда Наполеон пересёк Неман и триумфально двинулся по западным белорусским городам.
В Гродно женщины едва ли не впадали в экстаз от одного только вида носа, высовывавшегося из кареты Наполеона. Бросали платочки и цветы млели от взглядов французских офицеров, особенно усатых. И это было искренне.
Он купался в лучах славы, слышал восторженные крики и видел протянутые к нему руки. Во Франции он к этому давно привык, хотя в последнее время всё происходило несколько иначе. Откровенные неудачи в Испании и разгоревшаяся там народная война заставляли его рейтинги, как сказали бы в будущем, падать водопадом.
А тут – абсолютное принятие. Женщины бросали чепчики вверх, мужчины вступали в победоносную французскую армию, прежде всего в польские части, куда охотно принимали тех, кто умел держаться в седле. Поляков под его знамёнами было уже больше семидесяти тысяч. Толпы кричали так, словно он не привёл войну на их землю, а привёз каждому по сундуку золота.
Это пьянило, заставляло думать нерационально и чувствовать себя полубогом. Вызывало такие эмоции, что Наполеон жаждал прийти к Александру и сказать: вот он я, возвысившийся, может быть, и не по праву рождения, зато по воле Всевышнего и всех возможных сверхсил. Я сильнее тебя. Я имею право.
Карета императора Франции ухнула на очередном ухабе, и он так подпрыгнул на подушке, что едва не проломил головой потолок. Наполеон успел упереться ладонью в стенку и сдержался, лишь зло выдохнув через нос. А кого ругать? Дрянные дороги? Может быть, написать Александру и посетовать, что тот мог бы лучше подготовиться к приходу великого правителя Франции, выровнять дороги, а не оставлять колдобины, от которых императорское седалище болело сильнее, чем после целого дня верхом.
Как его встречали в Вильне! Студенты Виленского университета рукоплескали прогрессивному императору, который был непонятно чем: то ли олицетворением французской революции, то ли воплощением свободного мира, где каждый мог возвыситься до небывалых высот. Не по праву рождения, а благодаря собственному уму, способностям и, может быть, некоторой удаче. Молодые лица сияли, над толпой качались шляпы, и Наполеон охотно принимал это восхищение на свой счёт.
В бывшей столице Великого княжества Литовского он опять позволял надеяться, что государство будет воссоздано. Начинал играть со всевозможными политическими силами, каждой оставляя возможность услышать желаемое. Поляки были уверены, что возродится Речь Посполитая. Местные литовские и белорусские шляхтичи, прежде сидевшие тихо, ушей не показывавшие и присягнувшие русскому императору, вдруг вспомнили о собственном праве на государственность.
Русским крестьянам передавали обещания освобождения от крепостного гнёта. При этом Наполеон плохо понимал и специфику России, и русского селянина, и значение православия, и неприятие завоевателей, приходивших с Запада. На карте всё было проще: достаточно провести границу, дать название и объявить, кто кого освобождает. В деревнях почему-то не спешили соглашаться с картой.
– Вы обещали мне, что здесь повсюду будет Польша или Литва, – говорил Наполеон ещё недавно, находясь в Витебске. – Но я вижу, что здесь Россия.
– Мессир, вы это исправите уже скоро, – отвечали ему.
А Бонапарт ехал быстро, почти не останавливаясь, и порой ловил себя на мысли… А что, если придется так же, но в обратную сторону? Русские ведь выбрали очень неприятную тактику и стратегию. И это работало.
А пороховые ловушки… Что еще придумают эти дикари? Такие образованные, говорящие на французском, такие сообразительные, такие честные… дикари.
Внимание!! От одного из авторов:
Экспедиция археологов попадает в IX век. Вещий Олег, хазары, славянские племена, интриги плетут ромеи. Как выжить бывшим студентам, стать сильнее. Нужно меняться, развиваться, сражаться – иначе никак. Вторая книга цикла Дениса Старого: /work/667853
Глава 3
Могилев.
26 июля 1812 года.
Карета императора Франции в сопровождении роты кирасир и трех сотен жовнеров мчалась по дорогам Белой Руси. Он спешил.
Пришли первые сообщения, что далеко не всё гладко и на коммуникациях уже под Витебском разгромлены несколько отрядов фуражиров. Нападения на сборщиков провианта и фуража у местечка Мир ещё можно было списать на отставшие части русской армии. Но теперь ему впервые доложили, что за оружие взялись крестьяне.
Те самые, которых он собирался освобождать, правда, пока только на словах. Те, кого даже русскими предпочитал не считать, называя литовскими. Они вооружились вилами и косами, из которых сделали удивительно эффективное холодное оружие, и разгромили уже три достаточно немалых отряда фуражиров. Освобождённые почему-то встречали освободителей ударами по голове.
Впрочем, не только косами орудовали напавшие. Если бы они не были одеты в крестьянские лохмотья, то можно и предположить в этих партизанах обученных солдат. Из ружей они тоже справно стреляли.
– Сир, разбойники есть везде, – пытался спокойно отвечать императору маршал Ней, не повышая голоса даже под его сердитым взглядом. – Осмелюсь напомнить вам, сколько разбойничьих банд было во Франции к моменту вашего прихода к власти. Неизмеримо больше, чем здесь, в России. Но пришли вы – они исчезли.
– Но здесь уже не Литва, здесь уже не Польша! – возражал Наполеон, резко отводя руку от карты. – А ведь от Витебска до Вильны совсем немного ехать. Даже если не мерить расстояния масштабами этой огромной России. И они – русские. Они ненавидят меня.
Всё это злило Наполеона ещё несколько дней назад. В Витебске его не встретили восторженными выкриками, если не считать горстки людей, часть которых император узнал: памятью на лица он обладал неплохой. Это были маркитанты и различные ремесленники, неизменно сопровождавшие французские войска. Знакомые лица радовались ему уже не в первом городе, и усердие устроителей встречи начинало выглядеть оскорбительно.
Додумались даже обрядить проституток из передвижных публичных домов, чтобы те изображали обезумевших от счастья местных жительниц. Ну уж что-что, а отличить женщину низкой социальной ответственности, как сказали бы в будущем, от практически любой здешней барышни Наполеон был в состоянии. Одна из таких встречающих слишком ловко подхватила юбки над дорожной грязью и улыбнулась ближайшему гренадеру так, что сомнений окончательно не осталось. Император отвернулся раньше, чем она успела осчастливить своим восторгом и его.
И вот он мчался к Могилёву. Туда, где не справились его маршалы, где сначала упустили Первую русскую армию, а теперь не смогли остановить Вторую. Пыль забивалась в щели кареты, оседала на обшлагах и лежавшей рядом карте. Наполеон раздражённо смахнул её ладонью, будто вместе с серым налётом можно было убрать и чужие ошибки.
– Всё не так критично, сир, – говорил Ней в районе Орши, когда император провожал взглядом ещё одну дорогу на Смоленск. – Стоит только немного усилить фуражиров.
– С каких войск? Две сотни команд фуражиров усилить вдвое и… Сколько потеряет армия? – спрашивал Бонапарт.
– Тысячи, – нехотя признавался Ней, сопровождавший Наполеона, срочно вызванный для того, чтобы помогать штабу императора. – Я понимаю вас, сир. Еще и гарнизоны нужно оставлять. Что ни городок, то полтысячи и больше.
– Итого…
– Половину армии можно растерять, если усилятся разбойники и нужно будет держать даже только основные дороги и основные города, – соглашался маршал Ней.
– Вот! То-то и оно. И к Москве я подойду не с полумиллионной армией, а в лучшем случае с двумястами тысячами, – сказал император.
Ней еще что-то говорил, но Наполеон слушал его уже не слишком внимательно. Думал, что можно было оставить в покое Вторую русскую армию и двигаться прямо к этому городу, успев занять его до прихода русских. Тогда уже давать сражение и громить подходящие части противника. Теперь эта возможность осталась позади, и собственный промах злил его не меньше маршальских.
Ней держался за стенку кареты: начались новые ухабы, трясло так, что могло вытрясти всю душу, если бы эта душа у французских завоевателей имелась. Один особенно сильный толчок оборвал его объяснения. Маршал стиснул зубы, поправил съехавшую перевязь и предпочёл дождаться, пока император заговорит сам.
– Я знаю, что вы мне скажете, маршал, – произнёс Наполеон. – Что проще всего разбить русских, когда они объединят две свои армии. Единственное неудобство, способное хоть на что-то повлиять, – растянутые коммуникации. Я всё это понимаю. Поэтому вы рядом со мной.
Маршал Ней только кивнул головой. Спорить сейчас означало подставляться под гнев, а соглашаться – брать на себя часть ответственности за будущие решения. Он выбрал молчание. Очередной ухаб позволил сделать это вполне естественно.
Наполеон не ехал – он летел. Более того, умудрился дважды поменять коней на русских почтовых станциях, отметив, что устроены они вполне удобно. Выходило, дикие русские варвары были не такими уж дикими, раз сумели наладить подобное сообщение. Признание получилось неприятным, и император мысленно отложил его до лучших времён.
Могилев встречал французского императора молчанием. Возможно, если бы готовился визит, то народу бы нагнали. И даже заставили радоваться. Но даже и без подготовки часто ранее была радость в городах, где появлялся император. Тут же французов не любили. Мещане старались не высовываться лишний раз из дома. Если и появлялись на улицах, то хмурые, стремились быстрее уйти и не смотрели на солдат и офицеров, явно же боялись и ненавидели.
Императору такое не нравилось. Он хотел как можно быстрее покинуть город, убеждая себя, что стремится не сбежать из Могилева, где его не любили, оттого и дискомфорт был. А что ему нужно спешить за русскими армиями в погоню. А то, если не будет баловня судьбы, Наполеона, того и гляди его военачальники проиграют еще одно сражение.
Потому быстро совещание, переночевать – и в путь. И сейчас, глядя на собравшихся на совет, Наполеон видел, что энтузиазм у его полководцев угас. И Бонапарт злился на это тоже.
Он упрекал своих маршалов, гневался, переводя тяжёлый взгляд с одного лица на другое.
Наконец его встретили два других прославленных маршала, командовавших передовыми корпусами. Ратуша в Могилеве еще не знала таких влиятельных людей. Но встречала не так чтобы гостеприимно.
У штаба, расположенного в городской ратуше, пахло пылью, лошадиным потом и дымом недавно погашенных костров, чем-то еще, явно неприятным, как сдохни сразу тысячи крыс. Наполеон, прикрывая свой выдающийся нос платком, почти не обратил внимания на вытянувшихся офицеров, шел в здание. Его взгляд остановился на Мюрате.
– Мюрат, как же вас угораздило? – сердито спросил он, увидев своего раненого, столь популярного в народе маршала.
Всегда пёстро одетому, вызывающе щеголеватому Мюрату оставалось только опустить голову. Даже сейчас на нём было столько золота и яркой ткани, что хватило бы украсить небольшую ярмарку, но лицо под тёмными кудрями осунулось. Ранение он получил не в лихой атаке, которая по самому своему назначению должна была быть победоносной. И хуже всего было то, что император об этом уже знал.
– Сир, эти скифы… – начал Мюрат, осторожно устраиваясь так, чтобы не потревожить рану.
– Не смейте рассказывать мне, что они используют тактику выжженной земли! – перебил Наполеон, вскинув подбородок. – Я не персидский царь Дарий, не сумевший совладать со скифами в древности. Я император великой нации! И вы представляете все наши достижения, которые мы несём на эти земли.
Мюрату оставалось склонить голову ещё ниже. Однако Бонапарт был не из тех императоров, которые способны только осуждать, хотя эмоциям поддавался нередко. За вспышкой гнева обычно приходило что-то рациональное. И вскоре в ратуше, в помещении, где некогда собирался городской магистрат, уже разбирали прошедший бой под Тишковкой.
Наполеон молчал, слушая доклады и рассматривая разложенную карту. Он понял диспозицию, осознал, насколько грамотно русские подловили авангард Мюрата. И столь же грамотно действовали потом: не стали удерживать старую Смоленскую дорогу, хотя могли ещё несколько дней перемалывать французские полки. Могли… но попали бы в ловушку, которую его маршалы правильно, но запоздало подготовили.
Русские ушли, не дожидаясь окружения с подходом корпуса маршала Даву, оставив победителям, а всё же скорее проигравшим французам, дым, обгорелую землю и переполненные лазареты.
– Вы оказались не готовы к этой войне. Впрочем, как и русские, – произнёс наконец Наполеон, подняв глаза от карты. – Они придумывают, используют новые тактики. Что предложили вы? Ничего. Пока ничего. Но я знаю, что происходит в Петербурге. Мы должны быть готовы: скоро… русские будут вынуждены отойти от своей успешной тактики.
Бонапарт не стал вдаваться в подробности, но шпионская сеть в Петербурге ещё работала. Популярность Наполеона Бонапарта среди части русского общества сохранялась даже теперь, когда его объявляли антихристом, а французские войска шли по землям Российской империи.
Общественное мнение ещё не переломилось окончательно, ещё не все заговорили о нём как о враге человечества. Хотя такие настроения в Петербурге становились всё заметнее.
Всему виной повальное изучение французских и языка, и менталитета, пусть и старого, дореволюционного. Ну и французов в столичных русских домах много.
– Я скажу вам, господа, что на царя Александра нынче давят очень сильно, – продолжил император. – Не все принимают и одобряют тактику и стратегию, выбранные Барклаем де Толли. Не все понимают, что русским повезло с таким военачальником и следовало бы прислушиваться прежде всего к нему, ждать и терпеть, а не искать возможности потешить свою гордыню. Так что генеральное сражение нам дадут. В этом я уже не сомневаюсь. Александру не оставят выбора. Он угодлив общественному мнению.
Наполеон поднялся со стула и начал расхаживать вдоль большого гобелена, созданного специально для него из лионских тканей. Под сапогами мягко прогибался ковёр, за плотными стенами приглушённо звякала сбруя. Здесь всё было устроено так, чтобы война хотя бы несколько минут не мешала привычному удобству. Но запах гари проникал даже сюда.
– Я недоволен тем, сколько французов уже положили здесь головы, – сказал он, остановившись напротив маршалов. – И рассчитываю, что это самая большая из бессмысленных жертв, которые мы принесли на алтарь нашей победы.
Вновь наступила пауза. Маршалы и генералы провожали своего кумира взглядами, полными верности и почти фанатичной преданности. А он ходил вдоль и поперёк, заложив руки за спину и сильно сгорбившись. В приличном французском обществе аристократов до революции подобную манеру сочли бы мещанством и недостатком воспитания, но сейчас никому и в голову не приходило оценивать его осанку.
– Вы уже поняли, что это за земляные бомбы, которые русские оставляют на местах своих стоянок? Как они работают? – спросил император, внезапно повернувшись к Мюрату.
Из-за ранения тот не мог стоять перед Наполеоном и даже сидел с трудом, скорее полулежал, осторожно придерживая бок. Боль была не столько физической, сколько моральной: поражение под Тишковкой давалось ему тяжело. Сколько ещё солдат и коней угорело, сколько надышалось дымом так, что лазареты до сих пор были переполнены! Мюрат сглотнул, чувствуя, как под воротником выступает пот.
– Сир, в качестве запала они используют наши кремнёвые замки, – ответил он. – Человек задевает ногой верёвку, спрятанную в траве, спускается курок, кремень ударяет по огниву. Искра воспламеняет затравку, а затем пороховой заряд. Сами заряды начинены чаще всего камнями, но встречаются железо и осколки керамики. Не всегда убивает, зато очень часто ранит.
– Слишком много у вас промахов, – произнёс Наполеон, не смягчив голоса. – Ещё и шпионская сеть почти разрушена. Остался только один человек, передающий нам хоть какие-то сведения по движению русских. Я недоволен вами, Мюрат. Остатки вашего корпуса будут переформированы, вы останетесь на излечении в Могилёве. Командование примет маршал Даву.
Мюрат молча склонил голову. На скулах у него проступили желваки, пальцы сжались на подлокотнике, но возражать он не стал. Наполеон ещё некоторое время ходил по шатру, размышляя. Офицеры старались не шевелиться, и только над картой тихо потрескивала свеча, которую забыли погасить после ночной работы.
– У нас ещё есть время. До зимы русские будут разгромлены, – сказал император. – Помешать соединению двух их армий на данный момент мы уже не можем. Преследовать Багратиона следовало, если бы не унизительное поражение под Могилёвом. Теперь они объединятся под Смоленском. Это вопрос решённый.
Вновь наступила пауза. Все ждали приказа, и Мюрат уже надеялся, что разговор о его неудачах закончен. Наполеон остановился у выхода, но не откинул полог. Обернулся, словно вспомнив ещё одну неприятную мелочь.
– Создавайте в Могилёве базу, – приказал он. – Пусть императорские телеги дойдут до города. Здесь нужно организовать переработку мяса, складирование провианта и фуража. Это я поручаю Мюрату: нечего прохлаждаться на лечении. Нельзя допускать, чтобы наши коммуникации были настолько растянуты. Нам нужны опорные пункты.
Наполеон стремительно вышел из зала для совещаний, будто это было не его временное жилище, а генеральская казарма, которую он удостоил короткого посещения. Оставляя тут генералов и маршалов. Мюрат тяжело вздохнул и лишь теперь позволил себе прикрыть глаза. Прежде отличное расположение духа не покидало его даже в сложные минуты. Сейчас из него никак не удавалось выдавить хоть толику оптимизма.
Ему отвечать за провиант! Так называемые «императорские телеги», как именовал их сам Наполеон, представляли собой запряжённые волами повозки, рассчитанные на двух-трёхнедельный прокорм целого батальона. Животные шли своим ходом, везли крупы, муку и сухари, а по достижении цели сами превращались в мясо. Соли обычно хватало, чтобы засолить говядину прямо на месте.
Отличное изобретение, даже можно сказать, простое. А что просто и действенно, то уже гениально. Для европейских передвижений – очень действенно.
Вот только не для русских просторов, где волы успевали выбиться из сил раньше, чем доходили до предназначенного им котла. Да и желающих перехватить этот котёл вместе с будущим содержимым становилось всё больше.
– Сир, – обратился к Мюрату адъютант, когда маршала уже перенесли в его шатёр и доктор давал ему очередную порцию обезболивающего.
– Что теперь? – спросил Мюрат, с трудом повернув голову и сразу насторожившись при виде офицерского лица.
– Северо-западнее Тишковки произошло нападение вооружённых крестьян, – доложил адъютант, невольно выпрямляясь ещё сильнее. – Действовали как солдаты, слаженно, имели много огнестрельного оружия. Захвачены десять императорских телег и ещё десять возов. В том числе с порохом и свинцом. Подозревается помещик… отставной майор, хозяин сгоревшей Тишковки.
Адъютант видел, как меняется лицо его маршала. Он привык, что Мюрат всегда лихой, такой, который, встретив старуху-смерть с косой, не просто улыбнётся ей, но ещё и подзатыльников навешает. Сейчас маршал смотрел на него неподвижно, словно не сразу понял услышанное. Потом отвернулся, однако слёз скрыть уже не смог.
– И сколько эта Тишковка меня преследовать будет? Изловили? – спросил маршал.
– Нет, – понурив голову, словно бы он сам должен был ловить разбойников, отвечал адъютант.
– Держите пока это в тайне. Император уедет завтра, Даву тоже. Вот тогда и займетесь проблемой, – сказал опальный маршал.
* * *
Расположение русских войск между Могилевом и Смоленском.
26 июля 1812 года.
Я почти не помню, как вернулся в расположение нашего отряда. Помню лишь, что сообщил о наградах: звонкой монете, десяти орденах на целый отряд и повышении в чине для пяти человек.
Немного воодушевлённые принесённым Давыдовым вином егеря разорались так, что меня на какое-то время вырвало из цепких лап Морфея, уже заманивавшего в своё царство. Более того, я подумал, что сейчас придёт сам генерал Раевский и лично примется угомонять нарушителей лагерного покоя.
Ещё меня хватило на то, чтобы оглядеться и прикинуть, где сейчас Анна. Наверное, в своём шатре, над которым светилось тёплое пятно от горевшей внутри свечи. А рядом с этим шатром стоял конь Давыдова. Жевал что-то с таким спокойствием, будто лично выиграл вчерашнее сражение и теперь имел право на любую награду.
– Вот же гад, – прошептал я тогда, глядя, разумеется, не на коня.
Давыдов был внутри. Пройти мимо такой смазливой мордашки, как у Анюты, этот, мягко сказать, невысокий, но отнюдь не скромный ловелас никак не мог. На какое-то мгновение ноги чуть не понесли меня к шатру, чтобы я…
А что я? Ввалился бы туда, запыхавшийся, злой и пыльный, и потребовал отчёта у подполковника?
Да вернись я хотя бы из квартирмейстерства с обещанием офицерского чина, уже мог бы что-то сделать. Даже несмотря на то, что моим соперником за руку и сердце этой девицы оказался сам легендарный Давыдов. Но это подполковник Давыдов, до чина которого мне неизвестно, доплюнуть ли когда-нибудь за всю жизнь.
Смириться? Тоже нет, но ноги я всё-таки заставил идти к нашей телеге.
– Аглая… – обратился я к сестрёнке, уже устроившей нам спальное место.
По установившейся традиции она прижималась ко мне своим красивым, наполненным женственностью и, как сказали бы в будущем, сексуальностью телом. Только для меня совершенно нежеланным: сестра всё-таки. Так бывает, и никакие рассуждения о том, что в этой жизни всё устроено несколько сложнее, ничего не меняли. От неё пахло чистой тканью и чем-то травяным, а от меня, наверное, всем прошедшим боем сразу.
– Ты бы спал. На тебе лица нет, – сказала сестрёнка, приподняв голову и внимательно посмотрев на меня.
– А можешь прознать, что там и как в шатре у госпожи Анны? – спросил я, стараясь придать голосу хотя бы подобие равнодушия.
– Как?
– Ну зайди, спроси, не нужно ли чего.
– Только ради тебя, – холодно ответила Аглая и начала собираться, отодвигая одеяло с таким видом, будто я попросил её вычерпать ближайшее болото.
Дальше был сон. И был он тревожный. Это я точно знаю, а вот что именно – не помню. Только бы, как говорят, не сон в руку. А то тревог мне и уже осознанных предостаточно.
Побудка случилась так, словно я и не ложился вовсе, только прикрыл глаза и тут же получил новый день. Однако уже рассвело, и Вторая русская армия должна была продолжать путь. Вчерашняя остановка, вынужденная, потому что люди и животные были измождены, повторится нескоро.
Хотелось бы сказать, что я ощущал себя бодрым и выспавшимся, но это было не совсем так. Некоторые мышцы болели настолько, что сперва я усомнился, сумею ли вообще слезть с телеги. Аглая продолжала мирно сопеть рядом, накрывшись одеялом с головой, словно в таком положении можно было не слышать ни скрипа колёс, ни лошадиного ржания, ни голосов собирающегося к переходу лагеря. Из-под края торчал только нос, и даже он выражал решительное нежелание просыпаться.
Я чуть было не дёрнулся разбудить сестрёнку, чтобы спросить, что происходило ночью в том шатре и как там госпожа Анна. Но стало стыдно за самого себя. Это щенячье чувство с некоторой примесью мазохизма я подавил. Наверное, любви все возрасты покорны, и время для неё найдётся даже на войне, но если мои мысли будут забиты одной барышней, пострадать могут совсем другие люди.
Я почему-то злился на Анну уже за то, что она вообще впустила к себе вечером подполковника. Словно должна была испрашивать у меня разрешение. Ещё немного подобных размышлений, и можно начинать ревновать её к шатру: он-то, мерзавец, всю ночь рядом. А у меня были товарищи и моя, как я нескромно считал, великая цель, ради которой следовало хотя бы иногда пользоваться головой.
Особенно болели мышцы ног почти у самого паха. Усилием воли я выбрался из телеги, снял верхнюю одежду и принялся разгонять кровь зарядкой. Утренний воздух холодил голый торс, под босыми ступнями приминалась влажная трава, а тело постепенно начинало понимать, что умереть ему сегодня опять не позволят. День, может быть, и не сулил особых потрясений, но несколько очень неприятных разговоров мне предстояло провести.
– Емельяна ко мне, срочно! – жёстко приказал я одному из проходивших мимо егерей.
– Будет исполнено, господин фельдфебель! – лихо ответил тот и побежал между телегами, на ходу придерживая тесак.
Вот как, уже знают о моём назначении. Не офицер, но всё же теперь сравнялся в звании с Потапычем. На какое-то мгновение я даже подумал, что всё это приснилось: настолько события и разговоры второй половины вчерашнего дня оставались в тумане. Однако слова капитана, помощника генерала Вистицкого, были вполне реальными, и касались они не только моего повышения.
Те самые принадлежности, благодаря которым во многом случилась победа русского оружия под Тишковкой, были приобретены у одного из дивизионных кузнецов. В том бою немалую роль сыграли новые пули, изготовленные новым инструментом. А мне этот инструмент преподнесли так, словно раздобыть его стоило почти невероятных усилий. Теперь хотелось выяснить, сколько именно стоили эти усилия и в чьём кармане осел остаток моих денег.
Емельян приближался с опаской. Может быть, потому, что как раз в этот момент я отрабатывал бой с тенью, а егеря уже знали: это не простое дрыганье руками и ногами, а чуть ли не тайное мастерство. Противостоять ему на кулаках было бы крайне опрометчиво для любого здешнего бойца, даже уверенного, что его пудовые кулаки способны свалить кого угодно. Емельян остановился чуть дальше обычного, и это расстояние мне почему-то очень не понравилось.
– Бам! – выдохнул я, разворачиваясь и одним красивым ударом ноги с разворота, как в моем детстве называли «вертушкой», свалив его на землю.
В настоящем бою такой разворот был бы сомнительным решением, зато сейчас вышло красочно.
Емельян охнул, плюхнулся в траву и попытался приподняться на локте, но я уже навис над ним. Внутри всё ещё сидела вчерашняя усталость, к ней добавлялись ревность и злость, и доставалось сейчас тому, кто имел хотя бы понятную провинность. Хитрец смотрел на меня снизу, моргая так часто, словно надеялся, что между двумя взмахами ресниц я исчезну.
– Что ж ты, сука, на своих наживаешься? – прошипел я, не давая ему подняться. – У кого купил напильники и всё остальное для меня? Сколько при этом потратил?
– Отдам… всё отдам. Вон у него и купил, – завопил Емельян.
Я посмотрел в сторону, куда был направлен взгляд спекулянта, и увидел, как капитан, тот, наш, как бы офицер отряда, вел в мою сторону мужика.
– Воспитываешь? Не сурово ли? – спросил капитан, когда я стал по стойке «смирно», а Емельян спешно подымался с травы.
– Отрабатываем учения, ваше высокоблагородие, – тут же сказал Емельян, чем почти заслужил в моих глазах прощение.
– Ну тогда ладно. Знатно ногами машешь, фельдфебель Белявин, – усмехнулся капитан, потом показал на могучего, высокого, сильного в плечах мужика: – А это Козьма. Он дивизионный кузнец. Ему обскажешь, что это за пули такие и как их ладить. Козьма молчать станет, предупрежден.
Капитан посмотрел на мужика в фартуке и с закатанными по локоть сильными руками.
– Ведь предупрежден?
– Как есть, барин. Чего мне языком трепать? Да еще и за плату такую, что вы положили. Токмо вы начальство мое…
– За то не беспокойся. Это мое дело. Вот… – капитан показал на кузнеца. – Принимай! И не говори, что я не помогаю. Ваш офицер, поручик Линар, проследит.
Вот как! Линара не только восстановили, но и повысили. Эх… добренький я. Может быть, флаг тот, если бы я его принес, и поспособствовал в моем продвижении. Но сделал же доброе дело. И поручик мой должник. Так что свое с Линара я возьму.
А кузнец, да еще и с кузней – это немалый такой шаг в деле прогрессорства.




























