Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Впрочем, именно здесь следовало быть осторожнее с выводами. Я знал историю Отечественной войны 1812 года, но знал её из книг, воспоминаний, реконструкций, фильмов и собственных увлечений. В моей памяти были имена полководцев, даты сражений, направления движения армий, но далеко не всегда точные обстоятельства каждого отдельного боя. А теперь события уже изменились. Значит, рассчитывать, что Наполеон и русские генералы станут действовать точно так же, как в знакомой мне истории, было бы глупостью.
И ещё одна мысль не давала покоя. Мы привыкли оценивать войну по большим сражениям, численности армий и потерям, которые исчисляются тысячами. Но армия – это не только солдаты с ружьями. Это обозы, лошади, кузнецы, хлебопёки, врачи, офицеры, которые умеют управлять людьми, и унтер-офицеры, способные удержать строй, когда вокруг свистят пули. Уничтожить сотню рядовых неприятеля, конечно, полезно, но иногда гибель одного опытного командира или потеря нескольких десятков лошадей может нанести куда больший вред. Особенно если подобные удары повторяются постоянно.
Именно поэтому я и хотел написать свой трактат. Не ради красивого названия и не только ради возможности показать начальству, какой я умный. Мне казалось, что небольшие подвижные группы, действующие на коммуникациях противника, способны принести огромную пользу. Это что-то между партизанским отрядом и диверсионной группой, не ходящей за линию фронта.
Не нужно пытаться уничтожить целый полк. Достаточно лишить его продовольствия, заставить остановиться, отправить людей на поиски пропавших обозов, усилить охранение и тем самым уменьшить количество солдат, которых неприятель сможет выставить в генеральном сражении.
Французская армия, насколько я помнил, привыкла во многом кормиться за счёт местности. Пока она идёт по богатым землям, пусть частью и эвакуируемых, это ещё работает, но стоит растянуть коммуникации, пройти через разорённые деревни, столкнуться с недостатком фуража, как начинаются проблемы.
Лошадь не станет ждать, пока Наполеон придумает гениальный манёвр. Ей нужно есть каждый день. И если у кавалериста погибла лошадь, он уже не кавалерист, а человек с саблей, которому придётся искать себе другое применение.
Но здесь возникала другая проблема. Я прекрасно понимал, что знания из будущего нельзя просто взять и перенести в прошлое. Современная диверсионная группа имеет средства связи, подготовленных специалистов, иногда транспорт, который не зависит от состояния лошадей, и возможность быстро получать сведения. У нас ничего подобного нет. Даже передать сообщение на несколько вёрст – целая история. Посыльного могут перехватить, лошадь загнать, а приказ, пока он дойдёт, уже потеряет всякий смысл.
Значит, и действовать нужно иначе. Не пытаться копировать тактику будущего, а приспосабливать её к возможностям 1812 года. Егеря, казаки, местные проводники, небольшие группы конных стрелков, заранее определённые места встречи, условные сигналы и, самое главное, самостоятельность младших командиров. Последнее особенно важно. Если десятник на месте видит, что обстановка изменилась, он должен иметь право отступить или изменить способ выполнения задачи, а не погибать вместе со своими людьми только потому, что приказ был отдан ещё вчера.
С другой стороны, подобная самостоятельность в нынешней армии может восприниматься как недопустимое своеволие. Здесь многое держится на чине, старшинстве, происхождении и привычке исполнять приказ буквально. Хотя и в этой армии хватает умных офицеров, которые прекрасно понимают необходимость инициативы. Тот же Багратион, насколько я знал, умел действовать решительно, да и Барклай-де-Толли был далеко не тем бездарным перестраховщиком, каким его пытались представить некоторые современники. Проблема скорее в том, как убедить начальство, что инициатива нижних чинов не обязательно означает нарушение дисциплины.
– Передние показывают, что привал! – сообщил Ефим.
Я косо на него посмотрел. Сбил меня с какой-то мысли… Ах да…
«Применение противопехотных мин», – диктуя себе под нос, продолжил писать я.
Есть у меня задумка. И если она сладится, то французам, конечно, несладко придётся, очень несладко. Убивать моя задумка вряд ли сможет, если только не последствиями, а вот покалечить человека – вполне. Но здесь я сразу задумался о другом. Ведь любая подобная ловушка опасна не только для неприятеля. Война закончится, люди вернутся домой, начнут ходить по дорогам, пасти скот, собирать грибы. И кто тогда вспомнит, где именно мы оставили свои смертоносные сюрпризы?
Я уже сталкивался с этим вопросом, когда мы обсуждали устройство фугасов. И чем больше думал, тем отчётливее понимал, что без строгого учёта и обозначения опасных участков подобное оружие может принести бед больше, чем пользы. В современном мире существуют целые службы, занимающиеся разминированием, а здесь кто будет этим заниматься? Крестьянин с лопатой? Солдат, которому даже не объяснили, чего именно нужно опасаться?
Поэтому в трактате следовало обязательно указать, что любые подобные средства допустимы только под контролем ответственного командира и при возможности последующего обезвреживания. Не хотелось бы однажды узнать, что на нашей ловушке погиб ребёнок из соседней деревни. Война и без того забирает слишком много невиновных.
– Ефим, как поставишь телегу и распряжёшь коня, найди мне Козьму-кузнеца, если я раньше его не встречу, – приказал я вознице.
А сам тут же побежал вперёд. Аргументировал свою скорость передвижения тем, что мне необходимо срочно увидеть капитана и переговорить с ним, передать наброски трактата, которые уже имелись. Нужно же было понять, стоит ли писать дальше и интересна ли подобная тема капитану. А может быть, каким-то образом выгодно ему и продать этот труд, который явно опережает своё время.
Продать за что-то… Хотя бы за лояльность. За то, что он ещё раз, а может, и не один, намекнёт генералу, что было бы неплохо иметь в отдельном егерском отряде такого офицера, как я, что во всём соответствую.
На самом деле я обманывал себя. Ноги несли меня немного не в ту сторону, где сейчас должен был сойти с дороги и обустраиваться временный бивак штаба армии, а совсем в другую, куда, по моим наблюдениям, отправилась Анна Станиславовна.
– Да что ж ты, в конце концов, как мальчишка! – пробурчал я сам на себя.
И уже не чувствуя никакого неудобства и боли, решительно, словно шёл в атаку на противника, направился к той, которая не позволяла мне оставаться сильным и сохранять холодный разум. Исподволь даже подумал, что лучше бы она прямо сейчас послала меня куда подальше. Я бы понял, что надеяться здесь не на что, и занялся делом. А то ведь эти взгляды, которые она на меня бросала, чувствуется, что неспроста.
Конечно, может, девушка и играется таким образом, но это же насколько нужно быть матёрой кокеткой, чтобы смотреть украдкой, а потом, когда я поворачиваюсь, смущаться и отворачиваться. Так естественно, так притягательно. Да невозможно это. Нельзя было подобным кокетством не разбудить во мне мужчину, который жаждет защитить эту девушку, стать для неё кем-то большим, чем просто знакомый егерь.
– Стой, Платон Афанасьевич, не нужно тебе туда, – сначала жёстко и решительно произнёс приказчик, встав передо мной.
Флюс у него сошёл. Скорее всего, он сам его разрезал и гной выпустил. Это я не к тому, что теперь можно сделать ему ещё один флюс или выбить все зубы. Просто отметил, что мужик выглядит куда лучше, чем при нашей прошлой встрече.
Я остановился.
– Платон Афанасьевич, да не нужно тебе туда. Тама офицеры, – уже участливо сказал бывший военный, инвалид без руки.
Возможно, он понимал происходящее, а может, даже в какой-то степени сочувствовал моим переживаниям. Видимо, слишком уж очевидным было моё стремление увидеть Анну, раз даже посторонние люди начали это замечать.
– Мне надо… – сказал я.
Мужик посмотрел на меня ещё несколько мгновений, затем вздохнул и, словно говоря «хозяин – барин», отступил в сторону.
Кто именно находился рядом с Анной Станиславовной, чьи солдаты прямо сейчас устанавливали большой навес, так как по всему было видно, что должен начаться дождь, чей, в конце концов, мерин стоял рядом с каретой Анны…
Я словно вынырнул из собственных мыслей, когда обошёл карету и наткнулся на Дениса Васильевича Давыдова, сидящего манерно на стуле напротив Анны Станиславовны. Рядом с Давыдовым был ещё один офицер, но не Чеченский. Оба выглядели вполне довольными жизнью, а Анна сидела с лёгкой улыбкой, которая исчезла, едва она увидела меня.
Сердце неприятно кольнуло. Не знаю, что именно меня задело сильнее: присутствие Давыдова, его уверенная манера держаться или то, что Анна явно не ожидала моего появления. На мгновение захотелось развернуться и уйти, сделав вид, что просто ошибся дорогой. Но потом подумал, что если уж пришёл, то отступать поздно. Да и сколько можно мучить себя догадками?
– Ваше высокоблагородие, разрешите обратиться по личному вопросу к госпоже Гриневицкой? – сказал я.
Давыдов смотрел на меня удивлёнными и даже во многом смущёнными глазами. Возможно, думал, что слишком понебратски отнёсся к нашему егерскому отряду, обрабатывая и окучивая нас для того, чтобы мы ровно тогда, когда ему будет разрешено, усилили его партизанский отряд. А теперь вот один из этих егерей явился без приглашения и ведёт себя так, словно имеет право вмешиваться в разговор офицеров с барышней.
– Какие же вопросы могут быть у тебя к мадемуазель? – спросил Давыдов, посмотрев на меня грозным взглядом, словно я ворвался в спальню, где застал его в весьма пикантном положении с барышней.
И это меня ещё больше разозлило. Вопрос прозвучал так, будто само моё желание поговорить с Анной являлось чем-то неприличным. Я прекрасно понимал разницу в нашем положении, но сейчас она раздражала особенно сильно. Почему он, офицер и дворянин, может сидеть здесь, разговаривать, шутить, ухаживать, а я должен просить разрешения даже на несколько слов?
Я тут же перешёл на французский язык, посчитав, что его знание как определённый маркер образованности сейчас вполне уместно. Причём заговорил нарочито спокойно, хотя внутри всё буквально кипело.
– Мадемуазель Анна Станиславовна, вы вольны гневаться на меня, но должен сказать, что испытываю к вам симпатию. Вы должны это знать. Ибо идти мне в бой только лишь с мыслями о вас – значит обречь себя на недостаточно усердную службу по искоренению врага нашего Отечества. Но это все. Более я не возвращаюсь к этому сердечному делу.
Произнеся это, я посмотрел на уже вставшего во весь свой небольшой рост Давыдова. Признаться, сам не ожидал, что скажу всё настолько прямо. Слова словно вырвались наружу, и теперь вернуть их обратно было невозможно. Анна побледнела, потом вспыхнула румянцем и опустила глаза. А я стоял, чувствуя, как бешено колотится сердце, и ждал хоть какой-нибудь реакции.
– Да как смеешь ты вообще сюда врываться? Ты мужик! – вскинулся незнакомый мне офицер, поглядывая на своего патрона, явно покровителя. – Я потребую наказания шпицрутенами!
– Не потребуется. Он кавалер военного ордена… – остановил его Давыдов.
Затем обратился ко мне:
– Если у тебя всё?..
Мы оба посмотрели на Анну. Да, в этой ситуации ей приходилось нелегко. Она отводила взгляд и от меня, и от Давыдова, теребила пальцами край платка, лежавшего на коленях. Мне даже показалось, что она хочет что-то сказать, но никак не может решиться. И от этого стало ещё тяжелее. Я вдруг понял, что своим признанием поставил девушку в крайне неловкое положение, да ещё и при посторонних.
– Всё! – ответил я.
– Что ж… Сердечные тревоги мне понятны. Зла держать не буду, но впредь будь осмотрительнее. Коли бы не твои заслуги на поприще истребления врага нашего, разговор был бы иным, – сказал Денис Васильевич.
Говорил он уже спокойнее, но я видел, что происшедшее ему совершенно не понравилось. И дело было не только в нарушении приличий. Давыдов сам ухаживал за Анной, а тут какой-то фельдфебель, пусть и награждённый, посмел открыто заявить о своих чувствах. Причём на французском языке, что, наверное, раздражало его ещё сильнее.
– Благодарю, что выслушали. Вы, Анна Станиславовна, вдохновляете меня на поэзию, а уж извините, вдохновляться я должен только на войну, – сказал я.
И, словно был равным по своему статусу присутствующим офицерам, поклонился и вышел. Только отойдя на несколько шагов, почувствовал, что ладони у меня вспотели, а колени слегка подрагивают. Вот ведь странное дело. Под французскими пулями я мог действовать достаточно спокойно, а перед одной молодой женщиной едва не потерял способность соображать.
– Экий наглец! – услышал я, когда уже удалялся от кареты.
Но слова Давыдова прозвучали явно настороженно. И уж не знаю, что он увидел на лице Анны Станиславовны, когда я уходил, однако почему-то мне показалось, что разговор между ними после моего появления уже не будет таким непринуждённым, как прежде.
А вот мне самому следовало срочно заняться делом. Иначе ещё немного, и я окончательно превращусь в того самого влюблённого болвана, над которыми раньше только посмеивался
Сказал – как камень скинул. Лучше сделать, но жалеть, чем жалеть о бездействии.
Впрочем, бездельем страдать мне не приходится.
Глава 6
Петербург.
Конец июля 1812 года.
В столице Российской империи настроение было растерянное. Город ещё жил привычной жизнью: по мостовым грохотали кареты, в лавках торговали, у подъездов богатых домов скучали лакеи, из открытых окон доносилась музыка.
Все как обычно, да не так. Некая осторожность, неловкость стала появляться. Не сказать громко, не послушать вдоволь музыку, или окно не открывать, чтобы никто не услышал, что в этом доме веселятся. Сдерживать радость и ни в коем случае не рассмеяться, даже если сильно хочется даме, а кавалер блистает красноречием.
Всё чаще чей-нибудь смех обрывался на середине, стоило в разговоре прозвучать словам «из армии», «на войне». И это уже было искренне. Многие братья, сыновья, отцы, женихи, пошли воевать. И тут не до веселья, когда о них вспоминали.
Люди, ещё недавно уверенные, что знают, как следует одеваться, говорить, тратить деньги и принимать гостей, теперь вдруг начали сомневаться даже в таких простых вещах.
Дворянство привыкло жить на виду. Давать открытые обеды, содержать прекрасный дом, держать хорошего повара было не одной только прихотью, но и способом показать своё положение. Можно в долги залезть, но на этом не экономят.
Как и на том, что в известные дни к столу почти в каждом из домов являлись люди, которых хозяин иной раз едва помнил в лицо, и никого это не смущало. Подавали стерлядь, севрюгу, молочных поросят, вина, выписанные задолго до нынешнего разрыва с Францией. Теперь над тем же столом словно повис неприятный вопрос: прилично ли всё это, когда русские войска отступают?
Вроде бы и да – это же как накормить страждущих. Но поди скажи какому дворянину, что ходит на такие открытые обеды, что он страждущий. Скандал! Хотя и дворянчик этот, действительно за ради еды и ходит по открытым обедам. Иногда так и не гнушается, и не брезгует каких пирожков в карман засунуть, на вечер поснедать.
Совсем отказаться от привычного тоже не получалось. Что делать с поваром, с домом, с положением в обществе? Не запереться же в спальне, ожидая известий о первом большом сражении. Но и веселиться с прежней беззаботностью стало неловко, особенно если кто-нибудь из приглашённых уже получил письмо от сына или брата. Поэтому обеды продолжались, только хозяева заранее замечали, что собирают друзей без всякой торжественности, исключительно ради разговора и свежих известий.
С Наполеоном всё оказалось ещё сложнее. Корсиканский выскочка, которому не так давно сам русский император пожимал руку, снова превратился в чудовище. Произошло это быстро, но недостаточно быстро для людей, у которых в кабинетах ещё стояли его бюсты, а в гостиных висели французские гравюры. Бюсты убирали, гравюры оставляли, объясняя, что искусство не должно отвечать за преступления одного человека. Объяснение было удобным и потому охотно принималось.
Кое-где продолжали осторожно рассуждать о величии французской нации и даже о талантах самого Бонапарта. Не желали ему победы – до такого никто в здравом уме не договаривался, – но надеялись, что война окончится раньше, чем успеет окончательно испортить привычную жизнь. В других гостиных уже считали неприличным ездить во французский театр. Там уверяли, что деньги, уходящие на содержание труппы, куда полезнее было бы истратить на солдат, хотя спорили об этом преимущественно по-французски.
Известия о сражении под Клястицами несколько успокоили столицу. Имя Витгенштейна повторяли с благодарностью, численность разбитых им французов росла при каждом пересказе, а опасность для Петербурга многим казалась уже миновавшей. Именно теперь особенно захотелось вздохнуть свободнее, принять гостей, послушать музыку, позволить себе маленькую радость. Но западные армии продолжали отходить, и люди никак не могли понять, достаточно ли одной победы, чтобы снова стало позволено танцевать.
Сегодняшний приём при дворе императрицы Марии Фёдоровны должен был хотя бы отчасти разрешить это затруднение. Не бал, не праздник, а небольшой вечерний круг – так говорили приглашённые друг другу, заранее придавая своему приезду самый серьёзный смысл. Тем не менее кареты подали лучшие.
Дамы надели украшения, правда, после долгих колебаний выбирали те, что казались менее вызывающими. Скорее менее яркими, но кто знает, а знали все, ценность огранки бриллиантов, те оценивали по достоинству. Мужчины вспоминали военные новости с тем же усердием, с каким прежде заучивали удачный каламбур.
Самыми востребованными были офицеры, которые прибывали в Петербург по различным поручениям, но их тут же брали в оборот и допрашивали с таким пристрастием, что сравнимо, как и враг мог это делать. Впрочем, офицерам было приятно и выгодно, они чаще охотно делились и информацией и своими домыслами.
В освещённых комнатах пахло воском, духами и нагретой тканью обивки. В высоких зеркалах отражались свечи, белые плечи, мундиры, ленты орденов. Слуги двигались бесшумно, предлагая прохладительные напитки; возле окон стояли небольшими группами люди, старавшиеся говорить вполголоса. Всё было готово для приятного вечера. Не хватало только уверенности, что приятный вечер сейчас никого не оскорбит.
Генерал-майор Алексей Васильевич Воейков прибыл незадолго до начала приёма. Да вчера и прибыл. До того инспектировал Вторую армию Багратиона, потом еще и побывал, но можно сказать, что проездом, в Первой армии главнокомандующего Барклай-де-Толли. И кому как не Воейкову быть центральной фигурой на таком мероприятии.
Больше подробностей последних десяти дней знать мог только что Император. Да и то… Нет, все же Император. Александр Павлович сильно беспокоился происходящим.
После дороги мундир генерала успели привести в порядок, но усталость лица скрыть не удалось. Он почти физически ощущал разницу между этим прохладным, пахнущим воском воздухом и тем, которым дышал ещё недавно среди обозов, походных котлов и костров, и не успевавших просохнуть солдатских шинелей. Здесь тоже говорили о войне, но слова почему-то имели совсем иной вес.
– Я вам сегодня даже завидую, Алексей Васильевич, – негромко заметил остановившийся рядом граф Николай Петрович Румянцев.
Воейков повернулся к канцлеру и поклонился. Граф держался с привычным достоинством, однако возле него оставалось чуть больше свободного места, чем полагалось бы человеку его положения. Ещё недавно к его словам прислушивались, стараясь угадать намерения государя. Теперь многим казалось, что вместе с вторжением французов потерпела поражение и политика самого Румянцева, слишком долго связывавшего будущее России с соглашением двух императоров.
– Позвольте узнать, чему именно, ваше сиятельство? – спросил Воейков. – Уж кому можно позавидовать, так это вам. После государя нашего и фамилии императорской, вы – человек с наибольшими возможностями.
– Да отставьте! Что я нынче? Это Вы приехали из армии. Следовательно, сегодня вас будут слушать, – ответил Румянцев и едва заметно улыбнулся. – В нынешних обстоятельствах это преимущество.
Генерал-майор не поддержал улыбку сразу. Он понимал, что канцлер сказал больше, чем содержалось в самой фразе. Румянцев сохранял звание, должность, доступ к важным бумагам, но это ещё не означало прежнего влияния. От него ждали объяснений прошлому, тогда как от военного надеялись услышать что-нибудь обнадёживающее о будущем.
– Боюсь, рассказать я смогу меньше, чем от меня ожидают, – осторожно ответил Воейков. – Не всякое известие предназначено для гостиной.
– Разумеется. Однако отсутствие подробностей здесь нередко возмещают уверенностью, – сказал канцлер, скользнув взглядом по ближайшему кружку гостей. – Постарайтесь хотя бы не оставлять слишком много места для догадок.
Они медленно продвинулись вперёд. У дверей соседней комнаты стоял Аракчеев, мрачный настолько, что даже привычные к его лицу люди предпочитали не задерживаться рядом. Он успел ответить кому-то на приветствие и теперь смотрел в сторону выхода с выражением человека, которого оторвали от срочного дела ради занятия, смысл которого ему не объяснили. Предложенный бокал он отверг коротким движением руки. Лакей отступил с такой поспешностью, словно получил вполне определённое служебное взыскание.
– Граф Алексей Андреевич, кажется, уже жалеет, что приехал, – заметил Воейков.
– Полагаю, он начал жалеть ещё в карете, – ответил Румянцев и, чуть помедлив, добавил: – Но отсутствовать иногда бывает заметнее, чем присутствовать. Но если мы уж тут… поведайте мне, что же там произошло у деревни… как ее…
– Тишковка, ваше сиятельство, – помог Воейков, понимая, что отказать не сможет.
Но это бонус, возможность. Такие просьбы от канцлера означали, что и к Румянцеву можно обратиться в будущем по своей просьбе. Иначе, если откажет, то это вопиющее нарушение негласных дворянских правил.
Мария Фёдоровна принимала гостей с ровной, несколько утомлённой любезностью. Рядом находилась её младшая дочь, великая княжна Анна Павловна. Семнадцать лет ещё угадывались и в живости взгляда, и в слишком быстром движении головы, когда до неё доносилось что-нибудь интересное. Но держаться она старалась серьёзно, внимательно следила за матерью и порой так решительно задавала вопрос, что собеседник невольно забывал о её возрасте.
Умна, с характером, сильным, императорским.
– Вот человек, который может сказать нам нечто достоверное, – произнесла Мария Фёдоровна, увидев Воейкова. – Алексей Васильевич, вы недавно оставили армию?
– Совсем недавно, ваше императорское величество, – ответил он, склоняя голову.
– Тогда вы обязаны нас успокоить, – быстро сказала Анна Павловна и тут же, словно поправляя себя, добавила: – Если только известия это позволяют. Если нет… то как вдовствующая императрица и мать императора, я стойко приму. Но разве, когда такие молодцы служат в армии, она может проигрывать?
Несколько стоявших рядом людей одобрительно улыбнулись. Генерал почувствовал, как внимание комнаты понемногу стягивается к нему. Те, кто минуту назад обсуждал чужое пожертвование на ополчение, перестали говорить; пожилая дама прикрыла веер.
– Мы победим? Ведь так? И уже скоро? – спросила Анна Павловна, поймав на себе недовольный взгляд матушки.
Но… как поймала взгляд, так и выкинула его из своей головы. Возраст бунтарский. А вопрос прозвучал почти ласково, но лёгкого ответа на него не существовало.
– Дух в войсках твёрдый, ваше императорское высочество, – сказал Воейков. – Солдаты устают, однако исправно несут службу. И при встрече с неприятелем отнюдь не показывают недостатка храбрости.
– Но отчего же мы всё отходим? – спросила великая княжна, и улыбки вокруг сразу исчезли. – Простите, я говорю то, о чём здесь спрашивают все. И мы готовы принимать правду, какая бы она не была суровой. Знать, как обстоят дела – иметь возможность помочь их исправить. Вон, господа, столько уже ополчения собрали.
Мария Фёдоровна посмотрела на дочь, но останавливать её не стала. До императрицы не сразу и дошло, что последние слова дочери были наполнены сарказма и даже желчью.
Генерал на мгновение опустил глаза. Вопрос был простым, почти детским по своей прямоте, и именно поэтому особенно неудобным. На него требовалось ответить так, чтобы не осудить начальство, не выдать лишнего и при этом не выставить собравшихся людьми, которым ничего нельзя объяснить.
– Отступаем… потому что неприятель старается разделить наши силы и принудить каждую армию сражаться отдельно, – произнёс он. – Соединённые войска смогут сделать то, чего порознь делать не должны.
– Стало быть, нам пока следует радоваться тому, что мы не даём себя разбить? – раздался сбоку голос. – Работает тактика скифская?
Сказал это пожилой сановник, имени которого Воейков не расслышал. Фраза была произнесена негромко, с приличествующей случаю скорбью, но несколько человек сразу повернулись к говорившему. Полковник почувствовал раздражение и заставил себя ответить не сразу. Здесь невозможно было просто предложить человеку отправиться в арьергард и на месте проверить, достаточно ли у него оснований для недовольства.
– Нам следует желать, чтобы армия сохранила способность победить, – ответил он. – Иногда для этого требуется не принять бой сегодня. Но я не могу судить о правильности действий командующего.
– Прекрасно сказано, – заметил Румянцев, прежде чем кто-либо успел возразить. – Особенно если вспомнить, что утраченную позицию можно занять вновь. С погибшей армией это значительно труднее. Не будет армии, не станет России. Но и отступать долго нельзя. Россия – велика в своих просторах, но не бесконечна.
У нескольких гостей вытянулись лица. Из уст канцлера мысль могла показаться очередным доказательством чрезмерной осторожности, но спорить с ней в присутствии императрицы было неудобно. Мария Фёдоровна слегка кивнула. Анна Павловна смотрела на Воейкова уже без прежней торопливости, словно старалась представить себе то, что он сознательно оставил за пределами ответа.
– А солдатам хватает необходимого? – спросила она. – Не того, что пишут в ведомостях. В действительности?
– Не всегда и не повсюду, ваше высочество, – ответил Воейков. – Поход быстро обнаруживает недостатки, которые в мирное время остаются незаметны. Но все это исправляется быстро.
Стоявший неподалёку Аракчеев повернул голову. До этого он, казалось, вообще не слушал разговор, но теперь приблизился на несколько шагов. На лице его не появилось ни приветливости, ни любопытства. Скорее человек наконец услышал слова, ради которых ещё можно было согласиться на потерю времени.
– О каких именно недостатках речь, генерал? – спросил он. – И смеете ли вы судить о них?
Воейков не растерялся, хотя об Аракчееве шла слава, что это очень жесткий человек.
– Прежде всего о разрыве между назначенным и доставленным, граф, – ответил Воейков. – Войска движутся, обозы отстают, распоряжения встречаются с исполнителями не там, где предполагалось.
– Это следует изложить отдельно, – сухо сказал Аракчеев. – С местами, сроками и фамилиями. Иначе каждый недостаток окажется ничьим. Вы уполномочены к такой службе?
Разговор сразу перестал быть приятным. Несколько человек незаметно отступили к соседнему столу, где говорили о сборе пожертвований, – там можно было выказать усердие без риска услышать собственную фамилию рядом с чьим-нибудь упущением. Воейков поклонился графу. Тот ответил коротким кивком и опять оглянулся на двери, явно не понимая, почему после полезного вопроса нельзя немедленно перейти к делу и закончить весь этот вечер.
Появившийся Александр Семёнович Шишков придал беседе другое направление. Заговорили о московском дворянстве, о пожертвованиях, о готовности людей жертвовать сыновьями и состоянием. Здесь собравшиеся почувствовали себя увереннее. Можно было восхищаться, обещать, вспоминать предков, и почти каждый находил что-нибудь подходящее.
– Нынешние обстоятельства требуют от всякого служения по его силам, – сказал Шишков, обращаясь к великой княжне. – Один идёт в строй, другой вооружает людей, третий помогает семействам оставшихся без кормильца. И малое добро бывает полезнее громких речей.
– Значит, нам следует скорее определить это малое добро, – ответила Анна Павловна и посмотрела на мать. – Чтобы не ограничиваться одними разговорами.
Мария Фёдоровна одобрила мысль, и беседа перешла к помощи раненым, белью, уходу, денежным сборам. Несколько дам оживились с искренним облегчением. Наконец появилось дело, которое можно было делать своими руками и которое не требовало разбираться в расположении армий. Одна уже вспоминала знакомую хозяйку полотняной мануфактуры, другая обещала привлечь дочерей.
В соседнем кружке тем временем снова поспорили о французском театре. Молодой камергер заметил, что актёры не повинны в поступках Бонапарта, и немедленно обнаружил вокруг себя несколько строгих лиц. Пожилая дама заявила, что теперь русскому человеку следует поддерживать русское. Камергер согласился так поспешно, что едва не наступил на платье стоявшей рядом девушки.
– Поддерживать своё не значит непременно разорять тех, кто живёт под нашей защитой, – негромко сказал Румянцев Воейкову, отойдя вместе с ним к окну. – Но сейчас подобное рассуждение легко принять за недостаток любви к отечеству.
– Сегодня вообще всякий разговор норовит превратиться в испытание благонадёжности, – ответил генерал Воейков.
– Потому что на вопрос о будущем пока никто не умеет ответить, – произнёс канцлер и прикрыл табакерку, так и не воспользовавшись ею. – А уверенности хочется всем.
Из дальней комнаты донеслись первые звуки музыки. Кто-то сел за клавиши, попробовал несколько тактов, и головы почти одновременно повернулись туда. Девушка возле двери невольно выпрямилась, молодой человек рядом с ней сделал движение вперёд. Потом оба замерли, ожидая, как отнесутся остальные.
Музыка продолжилась, негромкая, вполне приличествующая вечернему собранию. Никто не запретил танцев, но и не предложил их. Гости слушали с серьёзными лицами, хотя по тому, как молодые переглядывались и как одна дама отбивала носком туфельки ритм под подолом, было видно: с удовольствием бы и потанцевали. Требовалось лишь, чтобы кто-нибудь достаточно значительный первым решил, что теперь уже можно.
Воейков оглядел комнату и вдруг особенно остро почувствовал усталость. Здесь не были ни сплошь бессердечные, ни сплошь глупые люди. Многие тревожились по-настоящему, у многих родные находились в армии. Просто война ещё не изменила их жизнь настолько, чтобы они перестали ждать разрешения жить по-прежнему.




























