Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Денег оказалось немало. Гораздо больше, чем требовалось для текущих нужд лазарета. Она и прежде подозревала, что доктор далеко не всё тратит на больных, но теперь, увидев количество серебра, окончательно убедилась в своей правоте.
Когда Аглая вышла наружу, Франц всё ещё стоял под пологом, покуривая трубку. Он посмотрел на мешочек в её руке, затем на нож.
– Взяла? – спросил он с неприятной усмешкой.
– Взяла, – ответила девушка.
– Ступай, – произнёс Гринберг, отворачиваясь. – И чтобы духу твоего здесь не было.
Аглая прошла мимо. Сделала несколько шагов, затем остановилась и обернулась.
– Господин Гринберг, – сказала она, и доктор нехотя повернул голову. – Я ведь думала, что полюбила вас. А теперь даже рада, что ничего между нами не случилось.
Она не стала ждать ответа. Поправила фартук, спрятала нож и пошла прочь, придерживая мешочек с серебром.
Франц некоторое время смотрел ей вслед. Потом резко выбил трубку о край деревянного ящика и вдруг заорал так, что из шатра выглянули раненые и помощники:
– Ограбили! Меня ограбили! Держите воровку! Шлюха проклятая, деньги украла!
Но Аглая уже скрылась за соседними палатками.
Она шла быстро, почти бежала, чувствуя, как по щеке катится слеза. Не от жалости к доктору. И даже не от боли после пощёчины. Просто всё, во что она ещё недавно верила, вдруг оказалось какой-то нелепой, постыдной выдумкой.
А потом в голове вновь возникло лицо Платона. И следом – Анны.
«Будь она проклята», – неожиданно подумала Аглая, крепче сжимая мешочек с серебром.
Сама испугалась этой мысли. Но прогнать её уже не смогла.
Глава 20
База партизанского отряда Давыдова.
6 августа 1812 года.
– Позвольте, господа, предложить весьма действенный способ ведения разведки. Простой, но подобный уже выручал наш взводный отряд, когда мы выходили из земель, захваченных неприятелем, – сказал я, дождавшись, когда на военном совете закончат обсуждать очередной вопрос.
Возражений не последовало. Ну не считать же возражением кислую физиономию поручика Шадрина, который, похоже, вообще не понимал, что я здесь делаю и по какому праву открываю рот в присутствии офицеров. Впрочем, остальные смотрели на меня уже иначе.
Нет, не как на равного, до этого было ещё далеко, но как на человека, имеющего право высказать своё мнение. Исчезли прежние насмешливые взгляды, которыми меня встречали при первых попытках вмешаться в разговор. Никто больше не отворачивался демонстративно, не морщился, словно рядом заговорила обезьяна в мундире, и не спешил напомнить о моём унтер-офицерском чине.
Ещё недавно, обдумывая стратегию поведения в этом обществе, я пришёл к выводу, что следует попытаться стать для офицеров своим. Общество-то у нас, можно сказать, камерное, замкнутое. Выбора в общении особого нет, только те люди, которые находятся в отряде. А учитывая весьма авантюрный склад характера практически всех собравшихся здесь командиров, игрой на гитаре и песнями можно было добиться куда большего, нежели постоянными попытками доказывать собственную значимость.
– Господа, каждые две с половиной – три версты следует отряжать одного или двух солдат со зрительными трубами, – продолжил я, наклонившись над картой. – Пусть забираются на высокие деревья и осматривают округу. То, что можно заметить с высоты, невозможно ни увидеть, ни услышать, находясь внизу, между деревьями. Особенно если неприятель движется по дороге или через открытое место.
Решение, казалось бы, простое и логичное. Даже несколько обидно, что приходится объяснять подобные вещи людям, которые воюют куда дольше меня. Касательно этого времени, конечно.
Можно было ожидать, что сейчас на меня посмотрят как на идиота, вздумавшего учить курицу нести яйца. Дескать, явился какой-то унтер-офицер со своими простейшими предложениями туда, где опытные командиры уже разработали гениальные многоходовые комбинации.
Но проблема заключалась в том, что воевать в отрыве от основных частей, постоянно находясь в движении и самостоятельно добывая сведения о неприятеле, по-настоящему умели разве что казаки. Вот есаул и посмотрел на меня с таким выражением, словно я только что сообщил ему, что вода мокрая. Зато офицеры регулярных частей, прежде всего ахтырские гусары, заметно посерьёзнели. Кто-то даже наклонился к карте, прикидывая, где удобнее расставлять подобные наблюдательные посты.
Ответа некоторое время не последовало. И это уже было неплохо. Получалось, что я словно щёлкнул по носу тех господ, которые считали себя великими стратегами, но не задумывались о самых простых вещах. А ведь наиболее действенные решения зачастую оказываются именно простыми.
– Принято, Платон Афанасьевич, – произнёс Денис Васильевич Давыдов, коротко кивнув мне.
Наверное, я всё же тщеславный человек. Есть за мной такой грешок, чего уж скрывать. И ведь прекрасно понимаю собственную психологическую проблему, только понимание ещё не означает её решения. Признаться, я буквально упивался ситуацией, когда подполковник обращался ко мне по имени-отчеству, словно намеренно игнорируя мой пусть и унтер-офицерский, но всё-таки не офицерский чин.
Впрочем, наверное, и сам Давыдов не мог обращаться пренебрежительно к человеку, который сочиняет и поёт песни, способные задеть за живое. Нельзя же назвать Платошкой того, кто только вчера исполнял перед тобой стихи, от которых у слушателей на глазах выступали слёзы. Поэт ведь сам прекрасно понимает цену слову. Тот, кто умеет рифмовать строки, вкладывая в них то набат, заставляющий сердце биться чаще, то нежную мелодию, словно сыгранную на арфе, вряд ли станет относиться к другому стихотворцу как к человеку ничтожному.
Так что оставалось бороться мне со своим тщеславием и стараться поменьше упиваться той сладкой негой, которая пьянит похлеще хорошего вина. И красивой женщины… Сука… ну зачем вспоминаю? Как там сестренка? Как Анна?
К черту! Нельзя с такими мыслями и полетами в облаках идти на выполнение боевой задачи.
– Разделяемся на два отряда, – продолжил Давыдов, возвращая всех к делу. – Сразу покажем себя неприятелю. Так что лучше взять всех, кого выйдет.
Он посмотрел на меня, но быстро отвернулся, словно бы я был в неприличном виде. Что? Мои же недавние слова повторяет? К черту и тщеславие!
Давыдов продолжил:
– Разумеется, после этого француз усилит осторожность, но пока он не знает, кто именно действует у него в тылу. Одну группу поведу я, вторую – капитан Чеченский. И запомните, господа: мы не должны выпустить ни одного француза. Пусть неприятель гадает, какие силы уничтожили его фуражиров и откуда они появились. Тогда больше возможностей для дальнейших маневров.
Легко сказать, да трудно сделать. Особенно когда речь идёт о том, чтобы ни один француз не сумел сбежать и сообщить своим, кто именно напал на отряд сборщиков продовольствия. При стрельбе из наших ружей образуется столько порохового дыма, что в нём вполне можно затеряться. А если засада устроена возле леса, то достаточно неприятелю добежать до деревьев – и попробуй потом его найди.
Впрочем, можно продумать расположение стрелков таким образом, чтобы свести возможность побега к минимуму. Главное – не увлечься первым залпом и заранее предусмотреть пути отхода неприятеля. Ну и использовать нестандартное оружие. Но об этом стоит говорить уже с Чеченским, к которому в отряд отряжались егеря.
– План нападения у обеих групп будет одинаковым, – произнёс Денис Васильевич и посмотрел в мою сторону.
Не знаю, правильно ли я понял его безмолвный вопрос, но на всякий случай кивнул. В принципе, кивать головой можно почти на всё. Нет, конечно, преувеличиваю, однако на те два вопроса, один из которых, как мне показалось, только что задал командир, ответ у меня был положительным.
– Господин подполковник, а что же делать с тем французом? – неожиданно спросил казачий есаул, до того молчавший и внимательно слушавший остальных. – Не гоже.
Ну чего он лезет с этим вопросом? Решили уже. Правда Авсей о том не знает.
Понимают все же казаки суровую реальность войны. И то, что здесь далеко не всегда находится место для благородства по отношению к врагу.
Давыдов чуть поморщился. Он неторопливо поправил лежавшие перед ним бумаги, словно вопрос касался чего-то совершенно несущественного.
– Его привезли сюда с завязанными глазами. И если господин майор армии антихриста решит сбежать, то топкие болота ему в помощь. Я, господа, к этому никакой причастности не имею, – ответил подполковник таким тоном, будто его спросили о чём-то неприличном.
Казаки переглянулись, но больше никто ничего уточнять не стал. Давыдов поднялся, расправил гусарский доломан и поправил саблю.
Как же нелегко дались эти слова подполковнику!
– Всё, господа, не будем превращать наш совет в ярмарочную говорильню. За дело! И да поможет нам Бог!
– За веру, царя и Отечество! – тут же подхватил я.
Офицеры уже начали разворачиваться к выходу, но вдруг почти дружно остановились и посмотрели на меня. Несколько секунд стояла тишина.
– Сильно! – бросил в мою сторону подполковник Давыдов, и по его лицу было видно, что слова ему понравились.
Ну так ёптель! Идём проторённой дорожкой. Пусть этот призыв впервые прозвучал здесь из моих уст. Мало ли, может, когда-нибудь, через много-много лет, будут говорить, что именно этот генералиссимус, вышедший из самых низов, впервые произнёс слова, которым суждено стать девизом каждого русского солдата и офицера, идущего в бой.
Эка меня понесло…
Никакого головокружения от мимолётных успехов. Уж тем более от успехов, достигнутых благодаря тому, что я использовал чужие произведения из будущего для собственного утверждения в офицерском обществе.
Да, лозунг этот не нов, вернее, посылы к нему. Такой концепт стал формироваться еще при Петре Великом. Но я не слышал, чтобы офицеры призывали им солдат. По типу: «За Родину. За Сталина». Пусть призывают.
Я скоро вернулся в расположение егерей.
– Где младший унтер-офицер Иван? – Спросил я первого попавшегося егеря.
– Так убыл… не сказал…
Что? Француз все же подался в бега?
* * *
Глухо щёлкнул арбалет, отправляя стальной болт в сторону французского офицера, ломившегося через заросли, словно перепуганный лось.
– Твою бога душу мать! – выругался Ванька Балагур, увидев, что опять промахнулся. – Раненный жа, а бегает, как тот лось.
Французский майор в последнее мгновение успел прикрыться небольшим деревцем. Болт ударил прямо в середину тонкого ствола, прошил молодую осину насквозь и оставил на ней длинную трещину. Деревце дрогнуло, осыпая листья, а беглец, даже не обернувшись, продолжил продираться через кусты.
Тихон посмотрел на товарища, хмыкнул и резко ускорился, почти бегом направившись вслед за майором. Местами здесь уже имелась едва заметная тропинка, и француз, сам того не понимая, выбирал наиболее удобный путь для своих преследователей.
Азарт четверых бойцов особого егерского отряда можно было сравнить разве что с азартом заядлого охотника, который наконец загнал долгожданную дичь. Больше часа идти за зверем, предварительно дожидаясь его появления, а в данном случае – пока французский майор наконец решится на побег, – всё это требовало достойного завершения. Жирной точки. Жирной и кровавой.
Тихон знал, что бегает несколько быстрее Ивана. Да и постоянные упражнения в стрельбе, в том числе из арбалетов, давали о себе знать. Поэтому, пока Балагур перезаряжал многозарядный арбалет работы кузнеца Козьмы, Тихон уже сократил расстояние до беглеца менее чем до десяти шагов.
Майор выскочил на небольшую поляну, шагов пять на шесть, окружённую густыми зарослями. Здесь Тихон и остановился. Он вскинул арбалет, почти не целясь, но с той уверенностью, которая приходит после сотен упражнений, нажал на спуск.
Тетива глухо щёлкнула.
Болт угодил французскому майору прямо в зад, в самую филейную часть. Тот вскрикнул, споткнулся и кубарем покатился по земле, ещё глубже загоняя в себя стальной наконечник. Ранение, которое сначала могло показаться скорее позорным, нежели смертельным, оказалось весьма серьёзным. Болт вошёл глубоко, а падение только усугубило повреждение. Француз взвыл так, что вспугнул птиц на ближайших деревьях, и уже не пытался подняться.
– Ты что творишь⁈ – взъярился Иван Балагур, подбегая к товарищу.
– Ну извини, – пожал плечами Тихон, опуская арбалет. – Сам ведь хотел, чтобы не ушёл.
– По ногам, а не в седалище бей!
Карп и Ефим тем временем уже добрались до француза. Майор извивался, кричал, пытался отбиваться, но его быстро перевернули, заломили руки и начали связывать. Был бы он в силе, а не такой… еще и без пальцев… Когда крики стали совсем уж невыносимыми, Иван сунул ему в рот кляп.
Француз смотрел на окруживших его русских глазами, полными ужаса. Ещё тогда, когда он сумел покинуть лагерь партизанского отряда и услышал за спиной подозрительные шорохи, ему следовало понять, что его обманули. Но он слишком хотел поверить в собственное спасение. Слишком радовался тому, что сумел перехитрить наивного русского офицера.
Подполковник Давыдов долго сетовал, что он не палач, что не может запросто убить пленного французского офицера, тем более безоружного. Говорил о чести, достоинстве, благородстве и том, что подобное убийство навсегда останется на его совести. В какой-то момент майор даже хотел предложить русскому поединок, дуэль, чтобы избавить его от нравственных мучений. Но вовремя сообразил, насколько глупо облегчать душу собственному врагу.
Тем более что после всех этих рассуждений прозвучали слова, от которых сердце француза радостно забилось.
– Я развяжу вам руки и прямо сейчас произведу пересменку караулов, – говорил Давыдов, понизив голос. – Пять-десять минут никого не будет. Вы сможете уйти. Но дайте мне слово, что не станете действовать против меня и моего отряда, никому не расскажете о том, что здесь видели, и не укажете дорогу к нашему лагерю.
Наивная простота!
Во французской армии, даже среди офицеров, нередко становилось предметом шуток то, насколько русские привержены своему негласному кодексу чести. Если офицер дал слово не бежать из плена, то он его не нарушит. Иначе его могут осудить собственные товарищи. Более того, офицерское собрание способно признать бесчестным человека, который бежал из французского плена, предварительно пообещав, что не сделает этого.
Для прагматичного французского майора подобное выглядело почти невероятным.
Ведь многие офицеры армии Наполеона происходили из низших сословий. Нет, разумеется, не из тех оборванцев, которые ютились в подворотнях французских городов, но среди нынешних офицеров хватало сыновей лавочников, ремесленников и мелких служащих. Революция выдвинула вперёд огромное количество деятельных и сильных личностей. А представители прежней аристократии, которым удалось пережить революционные потрясения, слишком хорошо помнили, как быстро можно лишиться не только титула, но и головы.
Вряд ли во Франции нашлась бы дворянская семья, которой не коснулись бы казни, изгнания или конфискации имущества. И старые представления о благородстве, некогда считавшиеся незыблемыми, теперь нередко воспринимались как ненужная роскошь.
Правда служили и маркизы, бароны… Император стал тем объединителем всех французских сил, оставшихся после кровавой революции, которые нашли в Наполеоне нового, вполне привычного для прошлого мировоззрения, монарха. Новые элиты видели в Бонапарте революцию, что кто был никем, тот может стать императором, маршалом.
Майор дал слово, что не сбежит. Разумеется, он не собирался его держать.
«Глупый русский!» – думал он тогда.
«Все равно же, гад, не сдержишь слово!» – с такой мыслью Давыдов лично перерезал путы майору.
А теперь француз лежал связанный посреди леса, с арбалетным болтом в заднице, и с ужасом понимал, что русские оказались куда менее наивными, чем он предполагал.
– Месье, сказать есть что? – тяжело вздохнув, спросил Иван, присаживаясь перед пленником.
Майор что-то промычал сквозь кляп и отчаянно закивал. На лбу у него выступили крупные капли пота, лицо побелело от боли.
– Ну да… Только не кричи, а то сильно больно будет, – предупредил Балагур и выдернул кляп.
– У меня есть много серебра и золота! – заторопился француз на родном языке, но, увидев непонимание в глазах русского, перешёл на ломаный русский: – Я есть золото! Я дать!
– Давай! – с готовностью согласился Иван, протягивая ладонь.
Майор судорожно сглотнул.
– Отпустить – я дать! Много дать!
Балагур прекрасно понимал, что никакого золота у пленника сейчас нет. Когда майора захватили на ближайшем биваке, у него отобрали всё ценное, даже серебряные пуговицы с мундира срезали. Теперь француз обещал сокровища, которыми не располагал, и надеялся купить себе жизнь.
– Иван, да будет тебе с ним лясы точить, – вмешался Тихон, оглядываясь на лесную тропу. – Глядишь, без нас уже французов бить отправятся.
– Я есть сказать, где есть казна дивизий… больший отряд казна взять, – поспешил предложить новую цену за свою жизнь француз.
– А вот это, мисье, извольтя! – усмехнулся Ванька.
Пленник, все же смертник, заливался соловьем. Он рассказывал, проявляя способности в русском языке, о которых ранее мог только догадываться.
– Брехня! – махнул рукой Тихон.
– Как сказать, – задумчиво отвечал Ванька, глядя в шальные, полные ужаса, глаза французского майора.
Иван ещё раз посмотрел на жертву. Никакого удовольствия, что могли бы испытать охотники, добывшие зверя, не было. В сердце саднило.
Потом младший унтер-офицер улыбнулся французы своей обычной искромётной улыбкой, словно собирался отпустить очередную шутку в присутствии лучших деревенских девиц. Когда-то, ещё до рекрутчины, он именно так и делал, заставляя хохотать всю округу. За эту улыбку его и прозвали Балагуром.
Только сейчас за ней скрывалось совсем другое.
Убивать человека просто так, быть палачом – работа далеко не для каждого. Ванька уже немало убил на войне. На его счету было больше трёх десятков человеческих жизней. Хотя нет, он предпочитал думать иначе. То были враги. Вооружённые люди, которые наставляли на тебя ружьё, но ты оказывался быстрее и точнее. Или замахивались саблей, а ты лишь Божьим провидением и милостью ангела-хранителя успевал отступить в сторону и нанести ответный удар.
А тут…
Связанный человек, который уже никому не угрожает. И который смотрит на тебя с таким ужасом, словно ты не солдат, а сам дьявол.
Иван продолжал улыбаться. Мало кто знал, что нередко, когда этот человек смеётся и шутит громче всех, ему на самом деле больно. Он не смеется, он кричит. От усталости, от того, что жизнь ему досталась солдатская, а он ее не выбирал. Семью хотел, но слишком рано, солдату можно жениться. Вот только как? На войне?
– Тяните его в болото! – наконец приказал он, поднимаясь.
Карп и Ефим переглянулись, но спорить не стали. Солдат исполняет приказ офицера или унтер-офицера, зачастую даже не задумываясь, что именно ему велено сделать. Начальству виднее. К тому же существовало весьма удобное для солдат представление, будто грех убийства прежде всего ложится на того, кто отдаёт приказ. Солдат же человек подневольный, а потому ему достаётся лишь малая часть тяжести совершённого. Такая часть, за которую Бог простит, а батюшка на исповеди непременно отведет грех.
Майор, кажется, понял всё ещё до того, как его подняли с земли. Он отчаянно замотал головой, попытался закричать, но кляп вновь оказался у него во рту. Француз забился, как пойманная в силки рыба, насколько позволяли связанные руки и ноги. По щекам потекли слёзы, смешиваясь с грязью и потом.
Через десять минут его уже несли к топкому участку болота, находившемуся неподалёку от лесной тропы.
А ещё немного спустя майор медленно погружался в трясину. С кляпом во рту, связанными руками и ногами, выпученными от ужаса глазами. Он пытался извиваться, но каждое движение лишь ускоряло погружение. Слёзы текли по лицу непрерывным потоком, а из горла вырывалось глухое мычание.
Егеря стояли молча.
– Лучше бы ножом в сердце, – наконец произнёс Тихон, отворачиваясь.
– Приказано утопить, значит, надо утопить, – пробурчал Иван, не глядя на него.
– Теперь сниться будет! – сказал Карп.
– Да ты умолкнешь? – прокричал Ванька, его потрясывало.
Он подождал ещё немного, пока трясина окончательно не скрыла француза, затем резко развернулся.
– Чего стоим? Бегом назад! А то кулеш без нас съедят. Казаки нынче с утра обещали показать, как правильно вкусности готовить!
Иван рассмеялся столь задорно, что невольно заставил улыбнуться остальных. Даже Карп, до того мрачный, коротко хмыкнул. Один Тихон посмотрел на Балагура как на человека, окончательно сошедшего с ума.
Но этот смех и был той защитой, которая позволяла Ивану не потерять рассудок.




























