444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Солдат Отечества 4 (СИ) » Текст книги (страница 8)
Солдат Отечества 4 (СИ)
  • Текст добавлен: 22 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"


Автор книги: Денис Старый


Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Смоленск.

2 августа 1812 года.

Игра взглядов. Два сильнейших характера, но такие разные люди. Спокойный и рассудительный взгляд Барклай-де-Толли. Такой огненный, эмоциональный у Багратиона. Оба хотят одного и того же – победы России. Но такая пропасть между ними, что договориться не получится.

Но если не во всем… может все же в малом. И не соглашение, а перемирие?

– Однако вызвал я вас не для разбора сражения, – продолжил главнокомандующий. – И не для того, чтобы напоминать о старшинстве. Мне необходимо сказать вам, князь, что разговоры обо мне, которые ведутся в вашем окружении, особенно когда принимают уничижительный характер, не могут оставаться без внимания.

Багратион вновь едва не вспылил. Уже собирался подняться, возразить, потребовать назвать конкретных людей и объяснить, что он не отвечает за каждое слово своих офицеров. Вспыльчивый характер, которым князь отличался с молодых лет, не раз оказывал ему дурную услугу. Но сейчас он сумел подавить первое побуждение, уступив место рассудительному генералу, привыкшему оценивать не только собственную честь, но и последствия каждого решения.

Возможно, сказалось отсутствие посторонних. А может, сама обстановка небольшого рабочего кабинета, где не было ни свиты, ни любопытных адъютантов, не располагала к громким сценам.

Пётр Иванович промолчал.

– Между тем, когда неприятель уже не стоит у наших ворот, пытаясь немедленно прорваться к нашим главным силам, я не вижу смысла предаваться личным обидам, – продолжил Барклай. – А то, что произошло под Тишковкой, вполне соответствует стратегии, избранной нами для этой войны. Это было правильно в большинстве решений.

Багратион едва сдержал улыбку. Эти слова уже можно было расценивать как похвалу, особенно зная непростой характер главнокомандующего.

Между тем, никто ведь не знал, потому что и знать не желали, что Барклай-де-Толли тоже был человеком. Эмоциональным среди близких. Но встретившись с просто вопиющей оппозицией, откровенным манкированием своих обязанностей со стороны многих генералов, оскорблениями… Он не мог быть иным, как сейчас. Иначе просто невозможно выполнять обязанности.

Так что, вопреки всему, он служил, он говорил:

– По расчётам моего генерал-квартирмейстера, благодаря вашему удару при Тишковке, а также потерям, понесённым неприятелем среди командного состава, включая ранение Мюрата, мы выиграли не менее четырёх дней. Поэтому обе армии смогли соединиться здесь, под Смоленском, прежде чем французы приблизились на опасное расстояние. Сейчас их главные силы находятся приблизительно в трёх днях пути, и у нас появляется возможность преподнести им ещё один сюрприз.

Установилась пауза.

Михаил Богданович ожидал, что теперь вспыльчивый Пётр Иванович начнёт предлагать различные тактические решения. Те самые, которые уже неоднократно рассматривались штабом Первой армии и признавались либо трудноосуществимыми, либо чрезмерно рискованными.

Разве главнокомандующий не понимал, что неприятелю можно устроить настоящую народную войну? Отправлять небольшие отряды по сотне-другой всадников в его тыл, уничтожать обозы, перехватывать курьеров, нападать на фуражиров. По существу, вся стратегия отступления, которую противники Барклая называли скифской, предусматривала не только сохранение русской армии, но и постепенное истощение французских сил.

Однако офицеры квартирмейстерской части, как и сам Михаил Богданович, приходили к неутешительным выводам. Подобным отрядам чрезвычайно трудно существовать в отрыве от основного снабжения.

Где им размещаться? Чем питаться? Откуда брать боеприпасы, корм для лошадей, запасных коней? Всё это можно было бы добывать у противника, но лишь при условии исключительно удачных рейдов. А неприятель тоже не дурак, и чем чаще будут нападения, тем быстрее французы найдут противоядие.

Между тем Багратион задумался.

Был у него один любимчик, бывший адъютант Денис Васильевич Давыдов. Сколько уже тот просился на вольные хлеба, добиваясь права самостоятельно выбирать место и время нападения на неприятеля! Князь прекрасно понимал его стремление, но одновременно видел множество препятствий.

Сколько уже прошений было от подполковника Давыдова. Много. И раньше стремления гусарского офицера казались то капризами, слишком эмоциональными поступками, то не оправданные действия и ослабление Ахтырского полка.

А сейчас, как только Багратион прочитал бумаги, что ему подал генерал Вистицкий… Несколько иначе сложилось восприятие, казалось, сумасбродных идей Давыдова. Видимо, подполковник просто не мог так основательно рассказать, что и как может делать отряд в тылу врага, какие задачи возможно решать.

Обстановку в Ахтырском гусарском полку Багратион знал достаточно хорошо. Знал и то, что полк понёс немалые потери, а отношения с князем Васильчиковым, его шефом, осложнять было совершенно не с руки. Особенно теперь, когда сохранялась надежда, что именно Петра Ивановича назначат главнокомандующим.

Вопрос о смещении Барклая-де-Толли казался многим уже почти решённым.

Но совсем недавно появилась ещё одна важная докладная записка. Ещё один камешек на чашу весов, которая должна была определить, стоит ли отправлять казаков и гусар тревожить неприятеля на его коммуникациях или всё это останется бесполезной затеей.

Генерал-квартирмейстер Второй армии Михаил Степанович Вистицкий представил обстоятельный документ от собственного имени. Как и подобало генералу, он сопроводил предложения расчётами, продумал многие вопросы снабжения и организации отдельных отрядов, предназначенных для охоты на французских фуражиров, обозы и небольшие воинские команды.

После этой записки многое изменилось. Чаша весов наконец склонилась в пользу нового способа ведения войны.

Багратион поверил в идею, которую теперь, несомненно, будет считать собственной. Ведь он командующий, голова всей армии, а это самое главное. Не плавники же и хвост определяют, куда плыть рыбе! Поэтому впоследствии все будут говорить, что именно князь Пётр Иванович взял на вооружение тактику, позволившую основательно щипать неприятеля.

Он уже знал о необыкновенной пуле, способной поражать противника на значительном расстоянии. Понимал, что перевооружить такими боеприпасами всю армию сейчас невозможно, да и не видел в этом необходимости. Когда неприятель находится в нескольких днях пути от главных русских сил, не время менять привычные способы ведения боя.

Для всей армии – не время.

Но для небольших отдельных отрядов дело обстояло совершенно иначе.

– Извольте ознакомиться, – произнёс Багратион, наконец решившись.

Он протянул Барклаю несколько листов, исписанных аккуратным почерком одного из помощников генерала Вистицкого.

Михаил Богданович принял бумаги, придвинул их к свету и начал читать. Поначалу лицо его оставалось совершенно неподвижным, лишь изредка он слегка приподнимал брови. Затем отложил первый лист, взял второй, а на третьем задержался значительно дольше.

– Любопытно… – произнёс он наконец. – Нет, право слово, не думал, что скажу это сегодня в вашем присутствии, князь, но я приятно удивлён. Насколько подробно всё проработано! Хотя поражение неприятеля на большом расстоянии действительно представляет известную сложность. Да и заряжание штуцеров требует слишком много времени. Но если действовать небольшими командами, если выбирать позиции заранее…

Он снова погрузился в чтение.

Пётр Иванович Багратион буквально купался в лучах этой, как ему казалось, исключительной победы над командующим Первой армией. Генерала Вистицкого ещё можно было несколько отодвинуть в сторону, указав, что тот лишь участвовал в разработке новой тактики. Но командующего Второй армией князя Багратиона отодвинуть уже не получится.

– У вас есть Давыдов, бывший вашим адъютантом ранее. Я так понимаю, что он офицер, который зачастую воюет сердцем, чем разумом… Но и для таких найдутся дела, – заметил Барклай, не поднимая глаз от бумаг. – У меня тоже есть офицеры, которые рвутся в бой, не желают отступать и уверяют, что способны действовать на землях, занятых неприятелем.

Он вновь углубился в изложение. Особенно заинтересовали его приведённые примеры уже состоявшихся нападений. Такие примеры, от которых трудно было отмахнуться.

В записке подробно разбирались обстоятельства ранения Мюрата. Причём пострадал не только сам маршал. Среди сопровождавших его офицеров оказались убитые и раненые, в том числе два полковника и майор. Потери понесли и нижние чины.

Разумеется, подобные действия требовали значительных ресурсов, прежде всего пороха и подходящих поражающих элементов. В документе отмечалось, что при устройстве взрывных заграждений можно использовать камни, железные обломки и другие подручные материалы, однако картечь действовала значительно эффективнее.

– Если такая тактика поможет задержать французов ещё хотя бы на неделю, – задумчиво произнёс Барклай, – я предпочёл бы вовсе не давать большого сражения непосредственно под Смоленском. Даже опираясь на крепость. Её укрепления не соответствуют нынешним требованиям войны и при серьёзном обстреле будут разрушены. Но если выбрать позицию за городом, нанести неприятелю значительные потери, особенно ранеными, он окажется вынужден распылять силы ещё больше. Придётся оставлять раненых в занятых городах, усиливать гарнизоны, охранять коммуникации. Нам нужно время для создания укрепленных позиций.

– Да, Михаил Богданович, обо всём этом я и написал в записке, – сказал Багратион. – Я посмею не согласится с тем, что под Смоленском нельзя давать сражения. Общество в Петербурге не поймет, государь окажется раздосадованным.

Раздосадованным…

– Я собираюсь участь ошибки Аустерлица, – жестко сказал Барклай.

Слова были… Да за меньшее можно было обвинить в измене государю и поклепе на него. Это же был намек на то, что император Александр при Аустерлице не слушал генералов. Славы хотел, величия. Результат… вместо того, чтобы отступить на более выгодные позиции и там дать бой, русские вместе с австрийцами вчистую проиграли Наполеону.

– Я сделаю вид, что не слышал этого, – сказал Багратион.

Главнокомандующий поднял на него глаза. На мгновение показалось, что он собирается что-то возразить, но затем лишь аккуратно сложил бумаги.

– Действуйте, князь, – решительно произнёс он, не обращая внимания на то, что Багратион только что сказал. – Пусть такой отряд станет первым. Дальше будем смотреть по результатам. Давыдов? Да, не против. К нему нужно еще кого-то, как в этих бумагах. Разбирайтесь

И сразу после этих слов на сердце у Барклая словно заскребли кошки.

Он прекрасно понимал, куда метит Багратион, и знал, что не хватит у него самого ни желания, ни, пожалуй, способности приписать хотя бы часть этой новой тактики себе. Сражение под Тишковкой уже значительно увеличило политический вес князя. Теперь же своим решением Михаил Богданович словно собственноручно приближал конец своего пребывания на посту главнокомандующего.

Если такой отряд добьется успеха, то это еще один камень на чашу весов в пользу Багратиона. Как командующий, по мнению Барклай-де-Толли, князь не тянул. Но был человеком чести, что уже немало. В отличие от Беннигсена, который был человеком без чести. Все же знали, но молчали, что Беннигсен стал главным зачинщиком покушения и убийства императора Павла.

Теперь у Багратиона больше шансов, если вдруг, то сменить Барклая. Но он, пока еще командующий, поступить иначе не мог.

Если предложенный способ действий позволит сохранить русскую армию, замедлить французов и выиграть время, личные обиды и карьерные расчёты не должны иметь значения.

– Вы благородный человек, Михаил Богданович, – неожиданно произнёс Багратион.

Он помолчал, глядя прямо в глаза собеседнику, и добавил:

– И у меня складывается впечатление, что я был несправедлив к вам.

Пётр Иванович признался в том, в чём совершенно не собирался признаваться, переступая порог этого кабинета.

* * *

У Смоленска.

2 августа 1812 года.

Призыв к построению прозвучал ровно в тот момент, когда я поставил точку на очередном листе светло-серой бумаги.

Некоторое время посидел, разглядывая написанное, затем осторожно сложил листы и убрал их в кожаную папку. После чего неспешно выбрался из нашего походного шатра, который по здешним меркам вполне мог считаться капитанским, а то и майорским жилищем.

Первого августа 1812 года в этой истории состоялось соединение двух русских армий. На два дня раньше, чем в той истории, которую я изучал. Эту дату знал совершенно точно и именно на неё ориентировался, оценивая последствия собственных действий.

Стоит ли описывать тот энтузиазм, который испытывал, осознавая, что сумел повлиять на ход войны? Моё самомнение временами раздувалось до совершенно неприличных размеров. Ещё немного – и начну сам собой восхищаться.

Может, и стоило бы. Для поднятия самооценки. Только кому об этом расскажешь?

Оставив бумаги в шатре, я кивнул дежурному, которому предписывалось даже во время общего построения оставаться на посту и никого не пускать в наш своеобразный штаб. Затем направился к поляне, где уже выстраивались егеря.

Лагерь расположился неподалёку от стен Смоленского кремля. Между палатками тянулись протоптанные дорожки, возле походных кухонь дымились костры, пахло кашей, лошадьми и влажной землёй. Из разных концов стоянки спешили бойцы, поправляя на ходу ремни, застёгивая мундиры и перехватывая оружие поудобнее.

– Да быстрее, братушки! Быстрее, богатыри! – кричал капитан Вержбицкий, расхаживая перед строем. – Мне есть что поведать вам. Обрадовать, вас, истинных солдат Отечества нашего.

И вот это, такой тон, слова, меня настораживало.

Со мной капитан давно уже не позволял себе подобной крикливости и излишней требовательности. Но стоило появиться публике, как он начинал изображать такого грозного начальника, что визг свиньи, которую режут, показался бы тихим шелестом листвы по сравнению с его голосом.

А тут вдруг «братушки» и «богатыри». Что-то явно намечалось. От нас ждали очень многого, судя как по-человечески общается капитан.

Хорошо ещё, что я успел закончить свои записи и не стал углубляться в очередную проблему, как это случилось с трактатом о действиях небольших отрядов в неприятельском тылу.

На этот раз подробно расписал, как обучать солдат, чему именно учить, кто должен отвечать за отдельные занятия и каким образом организовать питание, чтобы люди становились сильнее, но при этом не переедали.

По сути, я изложил в весьма схематичном виде лишь небольшую часть знаний из диетологии, спортивной медицины и других наук, с которыми был знаком ещё в будущем.

Там всё это казалось элементарным. Люди знают, что такое белки, жиры, углеводы, как они воздействуют на организм, чего может не хватать человеку при различных нагрузках. Существуют понятия о витаминах, восстановлении мышц, правильном чередовании работы и отдыха.

Здесь же даже простое объяснение, почему солдату после тяжёлой нагрузки необходимо нормально поесть и отдохнуть, могло показаться откровением.

Особое внимание уделил разминке, обязательным упражнениям и постепенному увеличению нагрузок. Правда, рисунков делать не стал, ограничившись словесными описаниями. Большинство моих бойцов уже знали, о чём идёт речь, поэтому разобраться в наставлении смогут.

Несколько сложнее обстояло дело с рукопашным боем. Но и здесь появились первые успехи.

Кроме Ефима, Тихона и Иваньки, у меня уже имелись два мужика лет тридцати, которые демонстрировали удивительные способности. Они схватывали всё буквально на лету и, главное, понимали основные принципы. Что такое блок, как наносить удар, почему бить можно не только кулаком, но и локтем, плечом, коленом, головой. И что существуют десятки способов вывести противника из равновесия, даже если тот физически сильнее.

Я собирался разделить весь наш отряд на группы по десять-пятнадцать человек, назначить инструкторов и устроить между ними соревнование.

По моему мнению, это должно было стать отличным стимулом для занятий. Особенно если победителям пообещать освобождение от караульной службы на целую неделю, а занявшим последнее место, наоборот, добавить несколько нарядов.

Хотя, конечно, совсем уж перегибать палку не следовало. Люди и так уставали на марше, а чрезмерные нагрузки могли дать обратный результат.

Но в целом всё было на мази, как говорили в будущем.

Кстати, именно подобные выражения до сих пор доставляли мне массу неудобств. В минуты волнения из головы так и лезли привычные слова, которым в нынешнем языке попросту не находилось соответствия. Приходилось делать паузы, подбирать выражения, иногда объяснять целыми предложениями то, что раньше умещалось в одно короткое словечко.

Так что наряду со всем, чему я уже научил своих солдат, появилось ещё и наставление, которое назвал тайным. Не считал необходимым, чтобы о нём знали все подряд. Но если меня убьют, записи останутся, а значит, кто-нибудь сможет продолжить начатое дело.

Хотелось верить, что таким образом я хотя бы немного повлияю на появление настоящих отрядов специального назначения. А это уже совсем другие возможности для ведения войны. Между тем построение завершилось.

В новом зелёном мундире блистал вольноопределяющийся Ефим. Фамилии у него прежде не было, отца звали Егором, поэтому решили, что теперь он станет Егоровым.

В нынешнем времени фамилии имелись далеко не у всех, особенно среди простого народа. Зачастую человека называли по имени отца, месту происхождения или прозвищу. Так что появление у Ефима фамилии никого особенно не удивило.

– Собрались? Господин поручик, строевую подготовку вашему отряду, конечно, следовало бы подтянуть, – посетовал капитан Вержбицкий, обращаясь к Линару.

Я уже окончательно выяснил, как зовут нашего капитана, и теперь относился к нему далеко не столь благосклонно, как прежде.

Имелись серьёзные подозрения, что мои заслуги были присвоены именно им. Я, разумеется, говорю о трактате, над которым работал три дня, используя каждую свободную минуту. Пока остальные егеря могли поспать или просто поваляться на примятой траве, я писал и писал.

Между прочим, почти исписал целый карандаш.

Жаль, что резинки для стирания у меня не было. Удивительно, но даже не знал, насколько широко в нынешнем времени распространены подобные вещи. А ведь это тоже своего рода прогресс. Если наладить производство простых ластиков, можно неплохо заработать.

Да и карандаши… Закупить бы партию, а ещё лучше наладить собственное изготовление. Хотя с хорошим графитом в России, насколько помнил, имелись определённые сложности.

Впрочем, подобные мысли приходилось гнать прочь. Сейчас служба, война и победа. А уже потом, если повезёт остаться в живых, можно будет подумать о наполнении собственной мошны.

– Братцы! Наконец поручено вам дело важное, превеликое! – начал капитан речь, показавшуюся мне чуть ли не предвыборной. – И вы, с честью и должным упорством, какое проявляете с того самого часа, как стали отдельным отрядом при квартирмейстерской части, несомненно, исполните всё, что на вас возложат! У вас есть боевое задание. Превеликой важности для Отечества нашего и славы его императорского величества. Готовы ли вы?

Готовы?

– Так точно! – гаркнул я, другие, но не все, подхватили.

Мы на войне, но не воюем. Долго ли еще отступать?

– Велика Россия, да отступать некуда. Позади Москва! – выкрикнул я фразу Второй мировой войны, которая, как я думал, если ее еще хоть кто услышит, способна стать и в этой войне крылатой.

Глава 12

Смоленск.

2 августа 1812 года.

Капитан продолжал распылятся. И мы у него «былинные герои» и «опора», и «образец». Как бы я сказал, что намыленным в одно место лезет. Сладко поет, что куда там соловьям. И не думал, что так умеет.

– Гладко стелет, – услышал я шёпот Ваньки, которому чрезвычайно трудно было держать язык за зубами.

Но согласны с ним были все. Потому как одобрительно зашептались.

– Готовьтесь к тому, что отправитесь громить неприятеля на землях, уже занятых им! – объявил капитан.

Наконец-то перешел он к делу.

Меня это известие не слишком удивило. Я предполагал, что нечто подобное рано или поздно произойдёт. И подозревал, что тому виной и мои записки.

А вот остальные егеря явно растерялись.

Как ни странно, леса многие из них опасались. Казалось бы, егерям положено чувствовать себя среди деревьев едва ли не лучше, чем на открытой местности. Но здешний лес таил немало неприятностей. Сырость, насекомые, болезни, постоянная опасность заблудиться, нехватка пищи. А уж действовать там неделями, вдали от основных сил, – удовольствие весьма сомнительное.

По строю прокатился недовольный шёпот.

– Кому, как не вам, уже ходившим по белорусским лесам и громившим французских фуражиров, пристало принять участие в таком славном деле? Командование приняло решение, и вы с честью исполните всё, что будет поручено! – продолжал распаляться капитан.

Я посмотрел в сторону Потапыча. Тот стоял мрачнее тучи. И я понимал, почему.

Кому-кому, а этому человеку бегать по лесам сейчас было просто невозможно. Ранение не прошло бесследно, старик продолжал слегка прихрамывать, а уж бегать и вовсе не мог. Даже в седле держался значительно хуже меня.

Куда ему по лесам носиться? И возраст, опять же. Потапыч ведь единственный, кто не участвует в тренировках на физику.

А вот я действительно застоялся. Постоянные переходы и лагерные будни, которые уже на третий день начинали казаться бессмысленным времяпрепровождением, порядком надоели.

Тем более мы успели подготовить немало интересных вещей, которыми можно было основательно потрепать врага.

Пороха накопили изрядное количество. А уж пуль кузница теперь выдавала до трёх сотен в день. Периодически помогали кузнецу Ефим и Тихон, да и я иногда наведывался, хотя в последнее время гораздо реже из-за моего увлечением письмом.

Боеприпасов у нас скопилось немало, а расход оставался сравнительно небольшим. Постреляли на учениях, освоили несложную технологию заряжания, проверили оружие. Больше

С новыми пулями штуцеры заряжались заметно быстрее, чем прежде. Не требовалось с прежним усилием загонять туго сидящую круглую пулю в нарезной ствол. Наш снаряд имел вытянутую форму и полость в основании, благодаря которой при выстреле расширялся и плотнее входил в нарезы.

Конечно, без сноровки и здесь не обойтись, но разница ощущалась весьма заметная.

К слову, два мальчишки, которые жили при кузнице и, как я теперь был уверен, составляли семью Кузьмы, научились заряжать оружие новыми пулями едва ли не лучше некоторых взрослых егерей.

– Поручик Линар, фельдфебель Белявин… Фельдфебель… э…– начал капитан, но неожиданно замялся. – Потапыч…

Имя и отчество моего наставника он, похоже, напрочь забыл. Все забывают.

А ведь Потапыч был для меня человеком особенным. И наставником, и своеобразным приёмным отцом в этой новой жизни. Поэтому слышать, как капитан не может вспомнить даже его настоящего имени, было неприятно.

– Вы подойдите ко мне. Остальным приступить к занятиям согласно установленному распорядку! – распорядился Вержбицкий.

Линар тут же начал отдавать команды, отправляя людей на учения.

А по существу – просто с глаз долой. Чтобы не мозолили глаза высокому начальству. Хотя лично я капитана высоким начальством не считал ни в прямом, ни в переносном смысле.

– Подполковника Дениса Васильевича Давыдова в эти минуты принимает сам главнокомандующий, Михаил Богданович Барклай-де-Толли, – сообщил капитан, когда мы остались небольшой группой. – Однако мне уже поручено определить людей, которые помогут ахтырским гусарам под командованием Давыдова действовать на землях, занятых неприятелем.

Ну вот и всё стало понятно. Это мы.

На самом деле я не сказать чтобы особенно стремился попасть в партизанский отряд. Да, понимал, что там будет больше свободы, что многие решения придётся принимать самостоятельно, без постоянной оглядки на командование.

Но, если положить руку на сердце, примерно так я действовал и сейчас. И при квартирмейстерстве была вольница.

Мнение Линара, к примеру, я учитывал, однако порой почти демонстративно игнорировал. Может быть, потому, что с Карлом Иеронимом у нас продолжали складываться отношения, похожие на дружеские. А может, из-за того, что он чувствовал свою вину передо мной, хотя я и уверял его, что давно простил историю с захваченным неприятельским знаменем.

Тогда он приписал себе заслугу, которая принадлежала мне, и благодаря этому не только восстановил положение, но и получил повышение.

«А как там моя докладная записка по действиям малых групп?» – чуть было не задал я вопрос капитану.

А задать-то нужно. Но не в присутствии других все же.

– Я знаю, братцы, – неожиданно заговорил капитан уже совсем другим тоном.

Он опустился на наскоро сколоченную скамью, а на другую указал нам, предлагая тоже присесть. Впервые за всё время разговаривал не с позиции начальника, а почти по-человечески.

– Знаю, что немногие из вас хорошо держатся в седле. А это одно из главных условий предстоящего дела. Поэтому не весь отряд отправится. Только половина. Шестьдесят егерей. И все они должны хотя бы сносно ездить верхом. Уверен, что справитесь. И кони у вас есть…

– Ваше высокоблагородие, – опередив Линара, который уже открыл рот, чтобы что-то сказать, я подался вперёд. – Выходит, сам отряд при квартирмейстерской части остаётся? И какие сроки нам определены? Сколько предстоит действовать в неприятельском тылу? И то НАШИ кони.

– Я уже перестал удивляться тебе, Белявин, – ответил капитан. – И, признаться, весьма доволен тем, что на некоторое время ты покинешь меня. Твое имя станет реже звучать у меня в голове, а я смогу заняться делами, которые почти запустил из-за постоянного общения с тобой.

Ох, как хотелось сказать капитану, что это самое общение оказалось для него исключительно выгодным!

Но разве я не понимал, что мои бумаги, написанные вполне грамотно, с обоснованиями и расчётами, которые в нынешнем времени могли выполнить разве что люди со специальным военным образованием, уже принесли ему немалую пользу?

Поражался собственному альтруизму. Прямо бессребреник какой-то!

Хотя в наличии у меня уже имелось около двухсот пятидесяти рублей серебром, а может, и больше. Точно подсчитать не получалось, поскольку соотношение стоимости золотых и серебряных монет даже Емельян определял приблизительно.

– Много говорить не будем, – продолжил Вержбицкий. – В кратчайший срок вам надлежит отправиться в расположение ахтырцев и примкнуть к отряду подполковника Давыдова.

– Прошу простить, ваше высокоблагородие, – снова вмешался я. – Мы вольны сами решать, кто останется здесь, а кто отправится?

Капитан посмотрел на меня, затем на Линара и коротко кивнул.

– Определите сами. Но чтобы шестьдесят человек были готовы к выступлению. И не вздумайте отправить со мной жалобы на то, что вам недодали лошадей или снаряжения.

На этом разговор закончился.

Вержбицкий поднялся, направился к своему коню, которого держал под уздцы солдат, довольно ловко вскочил в седло и умчался.

– Ваше высокоблагородие! – позвал я капитана, быстрым шагом к нему приближаясь.

Он так скривился, будто бы одновременно жевал и лимон и самый острый в мире перец.

– Что еще? Ты начинаешь злоупотреблять моим расположением, – сказал Вержбицкий.

– Как мой доклад? Ну или… трактат? – спросил я.

Капитан замялся… Глаза его забегали. Он был пойман врасплох этим вопросом.

– Вы… ты же разумен. Не может фельдфебель такое написать, – и явно злясь и растерявшись, говорил он.

И что? Спросить ли напрямую, а не присвоил ли капитан себе мою работу? Я за Отечество радею – это да – вот только и человек… Такой, что стремится ступить на новую ступеньку лестницы, чуть, но возвысится. Как быть? Вызвать гнев на себя и ничего не добиться?

– Ваше высокоблагородие, так это же мы с вами… под вашим чутким и неусыпным начальством. Еще и проводили испытания написанному… – сказал я, решив, что такая формулировка – хоть что-то для меня.

– Отправить тебя в рейд – правильное решение, – сказал он и пришпорил коня, удаляясь.

– И чтобы я там сдохнул, дабы не сметь говорить очевидное в поисках твоей чести и совести, – сказал я ему вслед, но моих слов он не услышал.

Твою же дивизию… Идти что ли напрямую нужно к генералу? Да, чтобы и оттуда быть посланным. И не хочется грешить на это славное, даже героическое время, и… не сил этого не делать.

Ничего… меня еще слушать Давыдов будет. Главное, чтобы иметь возможность с ним говорить. А для этого нужно быть командиром того отряда егерей, что отправляется партизанить. И кто стоит на моем пути?

– Господин поручик, – тут же обратился я к Линару, как отъехал капитан.

Он все еще стоял рядом с Потапычем и задумчивым взглядом провожал глазами Вержбитского.

Я понимал, что и этот разговор предстоит непростой. И лучше начинать его сейчас, пока Карл Иероним не успел хорошенько обдумать ситуацию и приготовить множество доводов против того, что я собирался предложить.

– Платон Афанасьевич, если вы намерены просить меня остаться здесь с остальной частью отряда и заниматься подготовкой новобранцев, которых нам непременно пришлют из квартирмейстерской части, то знайте: это противоречит моим намерениям, – сразу заявил поручик.

Вот же… умен бывший корнет.

Потапыч перевёл взгляд с меня на Линара, затем снова посмотрел на меня. Старик молчал. Словно бы судья, который приготовился молча слушать прения сторон.

– Прошу простить, господин поручик, но я знаю, что вы человек долга и чести… – начал я, весьма недвусмысленно намекая на известные обстоятельства.

Он мне должен! И сейчас как раз наступил момент, когда этот долг можно было напомнить.

Мы смотрели друг другу в глаза с такой серьёзностью, какой, наверное, нечасто отличались молодые люди нашего возраста. Причём это была проверка не столько наших отношений, сколько способности каждого поступиться собственными желаниями ради общего дела.

– Значит, ты хочешь возглавить ту часть отряда, которая будет действовать вместе с Давыдовым? – наконец спросил Линар. – Но подполковник всё равно не предоставит тебе столько свободы, сколько ты имеешь при моём командовании.

«Я буду иметь возможность говорить с ним не через тебя, а напрямую,» – подумал я. – «А там… можно и стихи какие почитать, на гитаре сыграть, если она только шестиструнная будет. Давыдов же точно возьмет свою гитару».

Я знал, что смогу влиться в доверие к подполковнику, понимаю, на какие струны его души и характера нажать. Словно взять, что он ходатайствовать будет моему продвижению, если, например, я что-то сделаю важное и сложное. Но я и так не собирался действовать легко и незначительно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю