Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Майор французской армии должен был знать немало. Даже если он не принадлежал к штабу, то наверняка имел представление о расположении соседних частей, порядке снабжения и передвижении войск. А если нам особенно повезло, мог рассказать и о намерениях командования. Теперь главное – правильно его разговорить.
И ещё я поймал себя на совершенно мальчишеском удовольствии от мысли о предстоящем возвращении. Пока остальные кололи дрова, копали землянки и спорили, как лучше устраивать стоянку, мои егеря уже успели проникнуть к неприятелю, устроить там переполох и захватить офицера. Пускай теперь кто-нибудь попробует посмотреть на меня свысока. Я даже представил лицо того самого поручика, когда мы приведём пленного к Давыдову. И усмехнулся.
Впрочем, довольно скоро пришлось забыть о приятных мыслях. Тропа начала сужаться, а носилки с майором зацепились за молодую берёзу. Лошадь испуганно дёрнулась, француз громко выругался, и нам пришлось останавливаться, распутывать ремни и заново проверять крепления.
– Вот же наказание! – пробурчал Ванька, вытирая пот со лба. – Надо было какого-нибудь маленького француза брать. А этот словно жердь огородная.
– Маленький мог оказаться простым барабанщиком, – ответил я, помогая Карпу освободить зацепившийся ремень. – А нам майор нужен.
– Да уж вижу, какой нужный, – проворчал Ванька, бросив взгляд на пленного. – Четверых наших уморил, пока до коней дотащили.
– Зато сам теперь ехать будет, а мы верхом, – возразил я, проверяя крепления.
– Это пока дорога позволяет, – мрачно заметил Ванька, указывая на тесно стоящие впереди деревья. – А дальше?
Я посмотрел на лес. Дальше действительно придётся что-нибудь придумывать.
– Дальше, брат, будем действовать по обстоятельствам, – сказал я. – Мы ведь теперь, как нас окрестили французы – «лесные дьяволы». Нам положено быть изобретательными.
Ванька фыркнул, но спорить не стал. И только когда мы окончательно миновали опасный участок, я позволил себе вернуться мыслями к тому, ради чего затевалось всё это предприятие.
Три недели. Всего три недели дали Давыдову, ну и мне вместе с ним, чтобы показать результат. Вернее, столько времени отпустило командование самому Денису Васильевичу. Я же себя приплетаю по собственному тщеславию и преследуя свои цели.
Если использовать время разумно, можно сделать куда больше, чем просто перехватить несколько обозов. Можно нарушить снабжение целого корпуса, заставить неприятеля держать дополнительные силы на дорогах, лишить его возможности спокойно фуражировать и двигаться привычным порядком. Но для этого необходимы сведения. И вот сейчас они лежали между двумя лошадьми, связанные по рукам и ногам, с разбитой физиономией и совершенно отвратительным настроением.
Я повернулся к майору.
– Как ваше самочувствие, месье? – поинтересовался по-французски, поравнявшись с носилками.
Он долго смотрел на меня, затем процедил:
– Вы разбойники. Вас всех повесят, – произнёс француз, с трудом выговаривая слова из-за разбитой губы.
– Возможно, – согласился я, пожав плечами. – Но прежде нам предстоит весьма интересный разговор.
Француз отвернулся. А я вдруг понял, что совершенно не знаю, как его зовут. И от этого стало ещё смешнее. Столько усилий потратили, столько народу перебили, сами едва ноги унесли, а даже имени добытого языка не спросили.
– Кстати, месье, – снова обратился я к нему. – Позвольте узнать, с кем имею честь разговаривать?
Он молчал, упрямо глядя в сторону леса.
– Ну, как хотите, – усмехнулся я. – Впрочем, скоро познакомимся обстоятельнее.
Я пришпорил Буяна, догоняя шедшего впереди Карпа. Солнце уже скрылось за деревьями, и лес постепенно наполнялся вечерней прохладой. Пахло сырой хвоей, нагретой за день корой и болотной водой. Парило, что говорило о возможном дожде.
И в этой парилке было крайне неуютно находится. Даже с рукавов текли ручейки пота. Голова кружилась. Но вида я не показывал.
Впереди нас ждала долгая дорога, а затем – разговор с Давыдовым, которому теперь придётся признать, что предложенный мною способ разведки способен приносить результаты. Правда, и он вполне справедливо мог заметить, что вместо бесшумного захвата мы устроили целое сражение. И тут возразить будет нечего. Зато язык у нас имелся. Причём какой! Я уже представлял, как войду в избу, где собирались командиры, и произнесу:
«Мы схватили майора, ваше высокоблагородие. Еще и убили десять… да чего там жалеть этих французов? Тысячу солдат врага. Вы не верили меня, а вот он я. Вам продиктовать текст письма главнокомандующему… да чего там, – императору, чтобы даровал мне сразу полковника? Я, видите ли хотел бы навестить одну прелестную особу. Но не в мундире же фельдфебеля совершать визиты?» – вот так бы ему сказал.
Но, к сожалению, диалог скорее будет иным.
Глава 16
Западнее Смоленска.
4 августа 1812 года
Я посмотрел на майора. Как же хотелось прямо здесь учинить допрос с пристрастием. Но не все наши желания должны сбываться. Иначе мир рухнул бы.
Но и понимал, что если вот сейчас я приведу майора, а командование начнет играть в благородство, или более того, отпустит француза после распития бутылочки вина за светской беседе… Давыдов больше не узнает, откуда та или другая информация.
– Мы можем вынуть кляп из вашего рта, если вы перестанете трепыхаться, словно птица в силках, и дадите слово вести себя достойно, – предложил я майору, придерживая его за плечо.
Француз, сидевший, прислонившись спиной к сосне, посмотрел на меня волчьим взглядом. Молчал, упрямо сжав губы. Однако, когда я достал две тряпки и демонстративно выбрал самую грязную, выражение его лица изменилось. Особенно после того, как я злорадно усмехнулся и потянулся к его рту. До этого на глазах у пленного я тщательно вытер тряпкой потную шею своей лошади, а затем даже изобразил, будто высморкался в неё. Слава богу, только изобразил. Настоящий насморк в наших полевых, а правильнее сказать, лесных условиях мог обернуться серьёзными неприятностями.
– Вы не посмеете! – испуганно воскликнул майор, откидывая голову. – Вы не смеете обращаться со мной как с животным! Я офицер французской армии, а вы всего лишь русский солдат! Вы обязаны повиноваться своим офицерам, но не имеете права унижать меня!
Вот ведь удивительный человек. Сам связанный, находится в плену, его судьба зависит исключительно от нашего желания, а он продолжает рассуждать о том, кто кому обязан кланяться. На предыдущей остановке этот деятель даже заявил, что я не смею первым пить из бурдюка, пока не напою его, французского офицера.
И ведь говорил совершенно искренне, без малейшей тени сомнения в собственной правоте. Такое врождённое европейское высокомерие, убеждённость, что вокруг одни недоразвитые варвары, а свет просвещения несёт исключительно Франция. Впрочем, в его словах уже проскальзывало нечто гораздо более неприятное: он искренне считал русских людьми второго сорта.
– Вы, наверное, не совсем понимаете свой нынешний статус, – спокойно заметил я и вновь поднёс грязную тряпку к его лицу.
– Прошу вас, не надо! – Майор так выгнул шею, что я даже удивился его гибкости. Казалось, ещё немного – и он сумеет сделать гимнастический мостик, лишь бы избежать встречи с этой тряпкой.
– Имя, звание, – потребовал я, убирая руку.
– Майор Мишель Кантон, – сухо ответил он, стараясь сохранить остатки достоинства.
– Как? Первая буква «Г»? – переспросил я.
– Кон-тон, – по слогам произнес он.
– Не обижайтесь, если иногда я буду называть вашу фамилию через буку «Г». Впрочем… мне все равно на ваши обиды, – сказал я. – Полк? Где вы остановились, как снабжение идет?
– Мой полк… – майор сжал зубы, стараясь подавить дрожь от унижения, но ответил достоинством. – Я служу в 85-м линейном пехотном полку из состава Великой армии. Разве это вам что-то даст полезного?
Он тяжело вздохнул, бросив мрачный взгляд на догорающий костер партизанского лагеря:
– Где дислокация полка и других частей, что находятся рядом?
– Где мы остановились? Мы растянулись вдоль Смоленской дороги – вернее, по тому кошмару, который от нее остался, – отвечал он.
Я уже понимал, что это так, общие слова, которые вряд ли принесут много необходимых нашему отряду сведений. Вот только мало ли – и до допроса вдумчивого и с пристрастием проговориться о важном, что сам не считает достойным скрывать.
– Снабжение?
Майор горько усмехнулся, услышав вопрос о продовольствии:
– Снабжение? О каком снабжении вы говорите⁈ Ваши крестьяне сожгли все склады, обозы отрезаны. Вы ведете нечестную войну. Деритесь, как мужчины и воины? Похищаете офицера! Позор! – раздухарился он.
– Бам! – удар по печени пришелся прям очень удачно.
Майор скрутился от боли.
– Ну хоть что-то ты, петух французский, Контон на букву «Г», рассказал, – усмехнулся я.
Правда, назвать своё имя – ещё не значит согласиться сотрудничать. Я подумал и все же взял другую тряпку, ту, что прежде служила кляпом, и без особых церемоний вернул её на место.
Майор возмущённо замычал, попытался вывернуться, но Ванька крепко придержал его за плечи. Не хочет по-хорошему, не желает дать слово вести себя достойно – пусть и дальше путешествует связанным, перекинутым через заводную лошадь. Худощавая дылда, а гонора на целого маршала.
– А ты его не шибко? Я не скажу, но француз же петь соловьем будет. Того и гляди тебя осудят, – распереживался за меня Ванька.
– Ну а как иначе? – развел я руками. – Осудят? Так ты скажи, что гнида французская государя поносить стала. Вот и не выдержали мы, верноподданного его императорского величества.
– Хм… не забыть бы как правильно, – сказал Иван Балагур.
У меня, конечно, имелся выбор. Причём такой, который вряд ли вообще стоял бы передо мной, окажись я не в нынешнем времени и положении, а там, где воевал в прежней жизни. Иногда самый действенный допрос – быстрый, проведённый немедленно после захвата, пока пленник ещё не пришёл в себя и не успел продумать линию поведения.
Именно тогда можно получить сведения, которые через несколько часов человек уже научится скрывать. И провести такой разговор следовало ещё на первой остановке, когда Ефим забрался на высокое дерево, осмотрел окрестности и подтвердил, что погони за нами нет.
Теперь время было упущено. Француз успел успокоиться, понять, что его не собираются немедленно убивать, и наверняка уже решил, о чём станет говорить, а о чём промолчит. Конечно, оставалась возможность принудить его к ответам, но тут возникал другой вопрос: кто именно будет этим заниматься и насколько далеко готов зайти?
Лично я не испытывал к майору ни малейшего сочувствия. Если бы задание не заключалось в захвате языка, то, скорее всего, он вообще не добрался бы до нашего лагеря. Однако сейчас пленный представлял ценность, и распоряжаться его судьбой предстояло уже не мне.
Впрочем, я вполне допускал и другой вариант. Французского майора передадут подполковнику Давыдову, тот побеседует с ним на французском языке о поэзии, женщинах, воинской чести, а потом они ещё и вина вместе выпьют. И всё это под благовидным предлогом соблюдения достоинства пленного офицера. Очень хотелось надеяться, что я ошибаюсь. Всё-таки Денис Васильевич так настойчиво добивался разрешения создать партизанский отряд, что должен был понимать особенности предстоящей войны.
Между прочим, француз представлял для нас опасность даже связанным. Почти всю дорогу ему завязывали глаза, однако полностью скрыть наше существование было невозможно. Если он сбежит или его по какой-либо причине отпустят, а затем он доберётся до своих, то обязательно сообщит о русском партизанском соединении, действующем возле французских коммуникаций. Возможно, даже сумеет приблизительно определить нашу численность. И тогда противник начнёт усиливать охрану обозов ещё до того, как мы разгромим хотя бы один. Для отряда, которому только предстояло заявить о себе, подобная преждевременная известность могла оказаться губительной.
Дошли до места утром, поспав немного и дежуря по очереди тройками, чтобы не сбежал майор. Он пробовал. Веревки почти что снял. Но… не судьба ему.
Нас встретила настоящая стройка. Лагерь располагался всего в семи-восьми верстах от дороги, по которой двигались французы, однако был отделён от неё густым лесом и болотистой местностью. Насколько я понимал, существовал один, самое большее два удобных прохода, которые ещё предстояло разведать. Без хорошего проводника добраться сюда было непросто, особенно конному отряду. А такого человека, как Ефим, словно чувствовавшего лес и умевшего разговаривать с ним, у французов, надеюсь, не имелось.
Густые деревья скрадывали звуки работы. Где-то стучали топоры, визжали пилы, трещали падающие ветви. Солдаты валили лес, очищали площадки, готовили первые землянки и сооружали большой навес. Немногочисленные офицеры тоже пилили, правда, преимущественно не древесину, а мозги подчинённых, требуя работать быстрее.
Рубахи у многих промокли от пота, лица были перепачканы землёй и древесной трухой. Несмотря на суету, работа продвигалась довольно быстро. Уже стояли палатки, хотя их явно не хватило бы на всех, и намечались места будущих землянок.
Было предположение, чтобы занять какую деревушку глухую. Но пока от этого отказались. Французы совершенствовали свои карты, опрашивали местных, чтобы фуражиры наверняка знали, где находятся деревни, с которых брать мзду. А вот как цель – такие деревушки очень даже подходят. Узнать бы. И майор должен знать.
Хотя бы карту, чтобы указать, о каких деревнях известно противнику. В те и пойдут фуражиры.
Мы устали и в этом «субботнике» участвовать не особо горел желанием. Я собирался спать в одной из крытых телег, которые мы взяли ещё при формировании особого отряда при квартирмейстерстве. Привычка, знаете ли, полезная. Не нужно каждый раз искать сухое место, а главное, можно хоть немного отгородиться от комаров, сырости и любопытных глаз.
Охранение лагеря было выставлено, причём довольно грамотно. Один казачий секрет я обнаружил лишь потому, что четверо станичников сами позволили себя заметить. Они устроились за раскидистыми елями и кустарником, словно сбежали от работы и теперь отдыхали в тени.
Однако наблюдали внимательно и нас заметили задолго до того, как мы приблизились. Правда, ни пароля, ни условного сигнала никто не потребовал. Просто проводили взглядами, с интересом рассматривая связанного француза. Наверняка обрадовались: теперь будет что обсудить, сидя в своём укрытии.
По периметру лагеря уже устанавливали рогатки из заострённых кольев. Увидев их, Ванька удивлённо почесал затылок.
– На кой ляд они здесь? – спросил он, останавливаясь возле одного из заграждений. – Тут и конному не пройти, а они ещё колья наставляют.
Признаться, ответа у меня не было. Кроме как…
– Раз положено так, то и правильно.
Главной защитой лагеря служили лес и болото, а не эти деревянные препятствия. Куда полезнее было бы соорудить наблюдательную вышку, подняв её хотя бы до уровня верхушек окружающих деревьев. С хорошей оптикой оттуда, возможно, удалось бы наблюдать и за движением на дороге. Да и несколько скрытых просек следовало подготовить заранее, чтобы в случае необходимости быстро вывести людей, а затем завалить проходы срубленными хвойными ветками. Место мы выбрали удачное: неприятелю трудно подобраться, а нам сравнительно близко до его коммуникаций. Вот только собственный отход тоже требовалось предусмотреть.
Подполковника Давыдова я заметил почти сразу. Правда, сперва даже не поверил, что это он. Нет, внешность осталась прежней: невысокий, с характерным вздёрнутым носом-кнопкой, подвижный, энергичный.
Но сейчас передо мной был вовсе не щеголеватый гусарский офицер. В одной рубахе и неуставных штанах он метался между строящимися объектами, раздавал распоряжения, подгонял солдат и офицеров, а временами сам хватался за работу. Беспорядочно. Тут ударит пару раз топором, там отпилит одно бревно, здесь воткнет лопату и тут же отдаст инструмент солдату.
Рубаха его была мокрой от пота, волосы растрепались, лицо покраснело. Казалось, энергии в нём столько, что хватило бы на половину отряда.
– Ваше высокоблагородие! – окликнул я командира, когда тот, плюнув на ладонь и растерев её другой рукой, схватился за топор.
Давыдов уже успел несколько раз ударить по ближайшей сосне. Услышав мой голос, он раздражённо повернулся, но, заметив связанного француза, буквально преобразился. Топор полетел в сторону и воткнулся в землю рядом с ногой солдата. Тот успел отскочить исключительно благодаря хорошей реакции. Вот так, пожалуй, и получим первую серьёзную травму в отряде, даже не вступив в бой.
– Етить твою! – по-нашему, по-пролетарски ругнулся командир.
Суеты было слишком много. Энтузиазм из нашего командира бил через край, что само по себе прекрасно, если бы ещё сопровождалось организацией и последовательностью. А пока всё напоминало хаотичное броуновское движение. Люди работали, старались, и результат постепенно появлялся, но чувствовалось отсутствие единого порядка. Давыдов одновременно руководил несколькими делами, вмешивался в каждую мелочь и явно не успевал следить за исполнением собственных приказаний.
Впрочем, кое-что в устройстве лагеря показалось мне знакомым. Я присмотрелся к расположению землянок, навеса, будущих хозяйственных построек и вдруг понял, что уже видел подобную схему. Вернее, сам её рисовал!
В моей записке, посвящённой действиям небольших партизанских соединений, имелись рисунки временных лесных стоянок, с пояснениями, что, где и зачем следует размещать. И теперь, судя по всему, кто-то использовал эти материалы.
Ту самую записку, авторство которой, как я начинал подозревать, благополучно присвоил капитан Вержбицкий, а то и генерал Вистицкий. А мне теперь размышлять, как восстановить справедливость и возможно ли вообще требовать чего-либо фельдфебелю у офицера, имеющего связи в штабе.
Хотя, если посмотреть на ситуацию с юмором, я даже должен гордиться. Надо же было написать настолько толковую работу, что её сочли достойной генеральского авторства! В следующий раз придётся искать возможность передавать подобные предложения непосредственно командующему. Как именно – пока не представляю, но попытаться стоит.
Давыдов быстро подошел, посмотрел на меня, на француза… повторит последовательность своих взглядов.
– Ну что за бесовщина! – возмутился Давыдов, приблизившись к пленному. – Мы же не дикари! Зачем человеку рот затыкать? Здесь его всё равно никто не услышит.
Вот и началось. Не успели мы прибыть, как уже посыпались обвинения в нарушении достоинства французского офицера.
– Ваше высокоблагородие, брыкается сильно, говорить не желает, – пояснил я, наблюдая, как майор пытается выпрямиться.
Давыдов хмыкнул, но ничего не ответил. Я попросил его отойти немного в сторону. Не хотелось, чтобы следующую часть разговора слышали посторонние, особенно поручик Шандрин, который вместо работы околачивался неподалёку и откровенно прислушивался ко всему происходящему. Этот господин, скотина, мне и прежде не нравился, а теперь я почти не сомневался, что он собирает материал для какого-нибудь доноса или подробного рапорта о собственных наблюдениях.
– Если мы не сумеем разговорить этого человека, то ничего не узнаем, – негромко сказал я, когда мы отошли на несколько шагов. – И сами понимаете, отпускать его нельзя. Даже если он не видел дороги, сведения о нашем отряде уже представляют ценность для французов.
– Что ты за солдат такой? – неожиданно вспылил Давыдов, нахмурившись. – Только было за что похвалить и выделить, а ты уже советами разбрасываешься! Как смеешь указывать мне, что делать?
Я промолчал. По выражению лица подполковника было видно, что настоящей злобы он не испытывает. Просто эмоции били через край. Дорвался он до вольницы.
Подполковник смотрел на пленного с таким возбуждением, словно перед ним лежал не избитый французский майор, а первая настоящая победа его будущего партизанского соединения. Давыдов напоминал породистого пса, которого долго держали на привязи, а затем внезапно выпустили на простор. Тот мечется между деревьями, бросается в воду, гоняется за птицами и от восторга совершенно не знает, куда направить собственную энергию.
Вот приблизительно такое же состояние наблюдалось сейчас и у нашего командира. Он наконец получил возможность действовать самостоятельно, воевать так, как считал нужным, и уже предвкушал будущие подвиги. Только бы этот восторг не помешал ему принимать разумные решения.
– Молчишь, значит? – спросил Давыдов, заметив, что я не собираюсь спорить. – Ты указываешь мне?
– Я позволил себе сказать лишь то, что прежде изложил в записке, ваше высокоблагородие, – ответил я. – Позвольте спросить, читали ли вы наставление о действиях подобных отрядов?
– Наставление, составленное генералом Вистицким? – переспросил подполковник, неожиданно заинтересовавшись. – Разумеется, читал. Основательно. И почти во всём согласен с генералом.
Вот оно что. Значит, капитан все же передал мои записи генералу, а тот, в свою очередь, представил их как собственную работу. Удивительно, что авторство не пошло ещё выше и через некоторое время исписанные моим почерком листы не стали выдавать за личные мысли государя императора.
Я едва сдержал улыбку. Обидно, конечно, но в каком-то смысле даже лестно. Если подобные рекомендации приняли на столь высоком уровне, значит, написал я действительно толковую вещь. Значит и о чем-то другом смогу написать и уже за этими записками очередь выстроится, чтобы попытаться за счет меня решить свои личные карьерные вопросы.
Вот только без решения моих вопросов, другие уже не смогут так поступать. Даже если и некоторый ущерб будет общему делу. Я радею за Отечество, но не бессребреник.
– Так это вы составили наставление или генерал? – неожиданно спросил Давыдов, внимательно глядя мне в глаза. – Все ваши заявления и слова, словно бы по писанному. Но я не думаю, что фельдфебелю дадут такие бумаги. Удивительный вы человек! Узнавал… вы не дворянин точно и не поповский, чтобы образование получить. И все же… Похвально. Это подкупает. Так это вы?
Вопрос был откровенно провокационным. Скажи я сейчас, что всё написано исключительно мной, и немедленно получу обвинение в самонадеянности, а возможно, и в клевете на начальство. Мне же требовалось совсем другое: чтобы подполковник увидел во мне полезного, грамотного и при этом достаточно осторожного человека.
– Я подавал обстоятельную записку на имя генерала, где изложил собственные соображения, – ответил я, тщательно подбирая слова. – Полагаю, его превосходительство счёл их не противоречащими собственному пониманию подобных действий. Не сомневаюсь также, что мои предложения были дополнены и развиты им в полноценное наставление.
Прозвучало витиевато, но вполне дипломатично. Я никого не обвинял, ничего не требовал и одновременно совершенно ясно обозначил собственное участие. Давыдов некоторое время молчал, обдумывая услышанное, затем едва заметно улыбнулся.
– Что ж, может быть и так, – произнёс он уже спокойнее. – И это говорит о вас как о человеке понимающем. Признаться, некоторым офицерам не хватает подобного рвения к службе.
Последние слова сопровождались коротким взглядом в сторону Шандрина, который всё ещё находился неподалёку. Пожалуй, лучшего исхода нашего разговора я и желать не мог. Особенно если учесть, что Давыдов неожиданно перешёл на «вы». Для фельдфебеля подобная перемена в обращении со стороны подполковника значила немало.
– Месье! – громко обратился Давыдов к пленному, потом и к моим людям: – Да развяжите же ему глаза и выньте эту тряпку изо рта!
Ванька и Тихон посмотрели на меня, ожидая подтверждения приказа. Вот ведь беда. В остальных обстоятельствах подобная привычка была бы исключительно полезной, но сейчас перед ними стоял командир всего отряда, распоряжения которого следовало исполнять немедленно. И Давыдов, разумеется, заметил заминку.
– Вы подчиняетесь мне, а не фельдфебелю! – резко произнёс он, глядя на моих егерей.
Я тут же кивнул, и бойцы освободили майору глаза и рот. Француз несколько раз сплюнул, поморщился и с ненавистью посмотрел на меня. Затем выпрямился, насколько позволяли связанные руки, и повернулся к подполковнику.
– Да как смеете вы так со мной обращаться? – выпалил он по-французски. – В вашей великой армии совершенно забыли о чести и достоинстве офицера?
– А вы не рассчитывайте на снисхождение, месье, – неожиданно жёстко ответил Давыдов, приблизившись к пленному. – Вас захватили не для того, чтобы вы рассуждали о собственной чести. Вы должны отвечать на вопросы. И если ещё раз позволите себе усомниться в достоинстве русского офицера, то не ждите от меня особенной любезности.
Вот это уже было значительно лучше. Подполковник не принялся рассыпаться в извинениях перед французом, а вполне определённо объяснил его положение. Я даже немного воспрянул духом. Возможно, наш командир всё-таки понимал, что партизанская война требует несколько иных правил, чем обычное сражение между регулярными армиями.
Ну в иной же истории он действовал очень уверенно. Был прозван французами «Дьяволом». И я сомневаюсь, что без допросов французов можно удачно партизанить. Вот только явно же затираются такие эпизоды, чтобы не трещал по швам негласный Кодекс Чести.
– Ваше высокоблагородие, если будет на то ваша воля, я мог бы провести более обстоятельный допрос, – предложил я, когда француз снова замолчал.
Давыдов задумался. Несколько секунд он переводил взгляд с меня на майора, затем отрицательно покачал головой.
– Думаю, вы и ваши люди уже сослужили добрую службу, фельдфебель, – произнёс он. – Потому освобождаю вас от работ по устройству лагеря. Можете отдыхать. А пленным займёмся сами.
Спорить я не стал. Только пожал плечами, хотя решение мне совершенно не понравилось. Впрочем, мои люди действительно заслужили отдых. Мы провели немало часов в движении, ползали по мокрой траве, дрались, отстреливались, а затем тащили пленного через лес. И если бы Давыдов сам не разрешил отдыхать, я намеревался просить об этом. Хотя бы пару часов сна, после которых можно и топором помахать. Работа на свежем воздухе, между прочим, неплохая тренировка.
– Ефим, Карп, – обратился я к своим бойцам, когда мы отошли от командира. – Присмотрите за французским майором. Не спускайте с него глаз. Если попытается удрать, в общем, он ни при каких обстоятельствах не должен выбраться из леса. Даже если его и отпустят. Задача понятна.
Оба кивнули. Ефим при этом недовольно покосился на пленного, словно тот уже успел причинить ему личную неприятность. Я ещё раз проверил, как устроились остальные, убедился, что оружие и лошади в порядке, и направился к своей телеге. Хотелось только одного – лечь, закрыть глаза и хотя бы ненадолго перестать думать о войне.
– Платон Афанасьевич… Платон Афанасьевич, просыпайтесь! – кто-то настойчиво тряс меня за плечо, не позволяя окончательно провалиться обратно в сон. – Господин подполковник на совет кличет. Велено немедля явиться.
Ну вот… не дадут человеку выспаться. Только выгнал, казалось, что всех комаров, закрылся тканью и дал храпака, как уже зовут. Служба-с.




























