Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава 8
Западнее Смоленска.
29 июля 1812 года.
До кузницы я дошел быстро. Благо и была она тут, неподалеку, только лишь в метрах ста от основной поляны, где располагались палатки и телеги нашего отряда. Подошел… в самой кузнице пока работал только один молодой парень, может уже и считавшийся мужчиной.
Молчаливый, он не шел на контакт. Да и я, признаться, видел в нем скорее такой вот инструмент, а не человека. Ковыряется, что-то выпиливает, по чем-то стучит… Ну и пусть. Главное, чтобы кузня продолжала выдавать боеприпасы.
Кузнеца я обычно не трогал, он как начал работать сразу после знакомства, взяв только за образец наиболее удавшуюся конусную пулю, так и чего дергать? Ну разве что обсудить новые мины, да и так… Козьма как раз был человеком гораздым на разговоры.
Заодно хотел проверить работу Козьмы и ещё раз посчитать, сколько собственных денег утекло на нужды отряда. Получалось, что я всё время вкладывал и вкладывал, а окружающие постепенно начинали воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. До поры меня такое устраивало. Мол, мои задумки, мне прихоти свои и исполнять. Теперь перестало.
В конце-концов уже немалая часть отряда, та его часть, что участвовала в бою под Тишовкой, спит и видит, когда это я дам им новые пули, чтобы они не маялись с перезарядкой. Причем, да – такая мотивация была куда как важнее, чем даже меткая стрельба и более дальняя.
Так что нужно все высчитать и предъявить счета. Пока пули не спонсируются командованием, всех снабжать я не намерен. Разорюсь.
Если бы имела место быть ситуация, что я тут богатенький Буратино, а все остальные голь подзаборная – да, сработали другие мотивы, и я продолжил бы тратить потом и кровью добытое серебро. Серебро – так как никто, ни интенданты, ни даже Козьма не желали брать бумажные ассигнации, словно бы это фантики от съеденных конфет, а не деньги.
Но у нас только что новобранцы не были при деньгах. Все егеря, если потрусить каждого, кто с нами с начала, или даже присоединился перед битвой под Тишковкой, то посыплется и серебро, и как бы не золото.
И братушек не хотелось денег лишать. Не дело вовсе – нам финансировать то, что эффективно будет убивать врага. На что тогда командование?
Нужно было показывать готовый результат начальству, добиваться нормального снабжения, помощи мастеру, материала и людей. Моих запасов не хватит на бесконечные опыты, да и не должны все полезные выдумки держаться на одном фельдфебельском кошельке. Особенно когда потом пригодятся далеко не одному отряду. В этом вопросе я собирался проявить настойчивость.
У края стоянки, рядом с кузницей, собрались новобранцы. Кто стоял, кто сидел на корточках возле вещей, один старательно перематывал портянку, делая вид, будто ничего вокруг не замечает. Увидев меня со штуцером за плечом, все начали подниматься. На лицах появилось такое выражение, словно в лагерь явился человек, который только что придумал ещё один способ испортить им остаток дня. Ну или с таким видом нерадивые внуки встают, чтобы ехать на дачу помогать бабушке. Словно бы на эшафот подымаются.
Я остановился и оглядел их. Молодой веснушчатый парень побледнел, усатый мужик лет тридцати тяжело опёрся ладонями о колени, вставая. Кряхтит недовольно. Но не высказывается. Это как они меня матерят, когда я не слышу? Даже интересно стало.
Ещё один незаметно отвёл назад ногу, которую явно натёр. Ничего дьявольского в себе я не чувствовал, но смотрели на меня именно так. Стало немного стыдно, хотя улыбка всё равно полезла на лицо.
– Спокойно, братцы. Сегодня занятия будет проводить младший унтер-офицер Иван Лопухов, – сообщил я.
Облегчение оказалось почти осязаемым. Веснушчатый выдохнул, усатый расправил плечи, кто-то даже позволил себе короткую улыбку. Теперь смотрели на меня, как на избавителя. Того и гляди в ноги упадут с благодарностью. Но до такого маразма, слава Богу, не дошло.
Ваньку они уже знали: балагур, шутник, умел рассказать такую историю, что люди давились смехом над совершенно пустой похлёбкой. После меня получить его в наставники казалось подарком судьбы. Хотя не думаю, что они вообще ничего делать не будут, иначе и Ваньку придется мне огорчить.
Иван Лопухов стоял чуть в стороне и слушал. Потом посмотрел на меня и медленно, с явным злорадством улыбнулся. Я сразу понял: зря они обрадовались. Видимо, я немного не прав и у Ваньки имелось собственное представление о том, как сделать, чтобы человек запомнил полезное, а весёлость ему в этом нисколько не мешала.
– Отдохнёте от меня, – добавил я, глядя на новобранцев.
– Уж отдохнут, Платон Афанасьевич, – пообещал Лопухов с такой добротой, что один из парней насторожился. – Я с ними ласково. Каждому всё объясню.
Усатый мужик, так напоминавший мне Захара, отчего я к нему несколько более снисходительно относился, усмехнулся, явно приняв слова за чистую монету. Ванька тем временем подошёл ближе и с самым приветливым видом предложил показать, как тот обращается с ружьём. Слушал внимательно, кивал, ни разу не перебил. Потом указал сразу на несколько ошибок и попросил повторить.
– А теперь ещё раз, братец. Только уже как показано, – сказал он всё тем же ласковым голосом.
– Учения учините поодаль. Неча отвлекать кузнецов от работы, – сказал я.
Я отошел в сторону, обходя кузню, всё ещё слыша за спиной его негромкие объяснения. Ни крика, ни угроз, одни шутки и просьбы повторить. Зная Ваньку, я вполне допускал, что до вечерней каши они не закончат с самым простым, если он не добьётся нужной аккуратности. И ведь не скажешь, что гоняет: стоят, спокойно занимаются.
Ещё станут упрашивать, чтобы я не отдавал их Лопухову на растерзание. Тогда и поговорим о том, кто из нас добрее. Я усмехнулся, но почти сразу поймал себя на неприятной мысли: не слишком ли радуюсь, что кто-то другой теперь доведёт их до изнеможения? Пришлось остановиться и обернуться.
– Иван! Без геройства. У кого ноги стёрты, пусть сидя работает, – окликнул я.
– Понял, Платон Афанасьевич, – ответил он уже без усмешки. – Не изволь беспокоится я же как отец родной, мягко…
Мягко он… Как бы власть свою над людьми не стал показывать этот, недавно, благодаря в том числе и мне, ставший младшим унтер-офицеров, да еще и получивший солдатский Орден.
Козьмы не было видно и слышно. А вот кузницу слышно раньше, чем видно. И сейчас, когда ушел от нее на приличное расстояние.
– Что он там бьет так громко? – тихо спросил я сам себя, но не пошел смотреть.
Молот ложился ровно, с короткими перерывами, когда мастер поворачивал работу, и снова начинал отбивать свой знакомый размер. Из распахнутого шатра тянуло жаром, угольным дымом и окалиной. Возле стены лежали ободья, подковы, снятая с телеги железная скоба – обычные заботы, которых война только прибавила.
Что представляла собой наша кузня на колёсах? Куча всякого барахла, разложенного по трём телегам, которые теперь тянули уже не по одной лошади, а по две. Железо, уголь, инструмент, заготовки, непременные кузнецовы припасы, среди которых только сам хозяин мог сразу отыскать нужное. На ходу всё это позвякивало, поскрипывало, а на особенно глубоких ухабах издавало такой грохот, словно Козьма прямо в дороге продолжал работать. Зато больше не приходилось смотреть, как надрывается под грузом одна несчастная кляча.
Да и кормить наших животных стали куда лучше. Карл Иероним Линар даже говорил, что для обозных лошадей такая кормёжка может оказаться избыточной. Мол, иных гусарских коней кормят не лучше, а то и похуже. Среди егерей тоже началось ворчание: солдаты, ещё недавно бывшие крестьянами, утверждали, что наши лошади от непривычки могут заболеть, если сыпать им столько овса.
Я отнюдь не лошадник. Сам только недавно избавился от боли в мышцах после той бешеной скачки, когда мы отрывались от французского авангарда, но кое-что уже начал понимать. Прибавлять корм бездумно действительно не следовало, тут я спорить не собирался. Однако разницу между сытым животным, за которым ухаживают, и заморённой обозной лошадёнкой видел даже я.
Мы стали подвижнее, наши тягловые животные лучше переносили дорогу, а парная упряжка позволяла везти груз без прежнего надрыва. Не скажу, будто они теперь могли без отдыха пройти в полтора раза больше, но двигались увереннее и к вечеру не стояли, дрожа ногами. Другим лошадям нередко приходилось самим искать пропитание на биваках, выщипывая траву вокруг огромного военного лагеря. И чем позднее приходил обоз, тем меньше оставалось этой самой травы. Так что приходилось какой-никакой запас с собой тянуть. Мы же приходили почти последними.
Так что двух лошадей мы выделили из трофейных, ещё двух купили у приказчика Анны Станиславовны, а последних выменяли у интендантов на французские тесаки. Теперь походное хозяйство Козьмы могло перевозить не только инструмент и всё его бесконечное барахло. На одной телеге освободили место для детей: двух мальчишек и девчонки. Ну иногда к ним присоединялся нелюдимый парень – первый помощник кузнеца. Их усадили на мешки, подстелили старую рогожу, устроили подобие спинки, чтобы на ухабах не летали по всему возу.
Дети действительно были славные. Слишком послушные, слишком старательные, не по возрасту внимательные к чужому настроению. Знали даже когда не показываться на глаза, а когда можно и пройтись мимо егеря, который то и дело, но яблоко, или ягод, что быстро собрал в лесу, даровал деткам.
Старший мальчишка прежде, чем попросить воды, обязательно смотрел на лицо кузнеца, словно проверял, можно ли сейчас его беспокоить. Младший всё норовил подхватить что-нибудь тяжёлое, доказать, что тоже нужен. А девчонка старалась вообще ничего не просить.
История их трагична, но, наверное, типична для военного времени.
Когда пришли французские фуражиры, крестьяне неожиданно для самих пришедших возмутились. Не пожелали отдавать последнее, начали спорить, кто-то схватился за кол, кто-то ударил в набат. Может, надеялись, что их испугаются. Но, как я думал, забирали у них последнее. А когда вопрос стоял: или умереть с голоду всем, или попытаться вразумить фуражиров, то даже крестьянская натура, в этом мире отнюдь не бунташная, выбирала хоть что-то сделать.
Французы в ответ сожгли деревню и казнили нескольких крестьян, в том числе старосту, отца этих троих детей.
Матери у них тоже больше не было. Я так и не стал выяснять подробности: достаточно оказалось того, как старший мальчишка замолчал, когда речь зашла о ней. Сжал губы, посмотрел в землю, а младшая сразу ухватила его за рукав. После этого спрашивать дальше я просто не смог.
На вид девочке было лет восемь, хотя, возможно, и больше: маленькая, худенькая, явно не избалованная сытной жизнью. Но глаза у неё были такие взрослые и понятливые, что порой становилось не по себе. С деловым видом бралась за любую работу, которую только могла выполнить: прополоскать тряпьё, вымыть посуду, принести щепы. И каждый раз оглядывалась, проверяя, хорошо ли сделала, не сердятся ли на неё.
Сегодня мы остановились на лесной поляне у дороги. После утреннего дождя в колеях ещё поблёскивала вода, трава под деревьями оставалась мокрой, а открытое место уже подсыхало. Пахло сырой корой, разогретой хвоей и дымом. Телеги поставили возле края поляны, где земля была твёрже, лошадей отвели в сторону, и за кустами слышалось, как они фыркают и перебирают траву.
Я увидел Козьму возле заднего колеса одной из крайних телег и остановился, ещё не поняв, что именно меня удержало. Он сидел на низком обрубке, огромный, широкоплечий, в закопчённой рубахе. Дети жались к нему со всех сторон, и сперва показалось, будто он просто что-то им рассказывает.
Потом кузнец опустил голову, прижал ладонь к затылку старшего мальчика, и я увидел, как вздрогнули его плечи. Младший уткнулся ему в бок. Девчонка стояла между коленями, обеими руками вцепившись в рубаху, и плакала почти беззвучно, только широко открывала рот, пытаясь набрать воздуха. Козьма гладил её по спине своей громадной, почерневшей рукой и сам не мог остановиться.
Они делали это украдкой, за телегой, где, как им казалось, никто не увидит. Уже не впервые: я и раньше замечал, как после какого-нибудь пустяка мальчишки вдруг перестают разговаривать, а кузнец уводит их подальше от людей. Потом возвращаются, умытые, молчаливые, принимаются за работу. А я всякий раз находил причину пройти другой дорогой, чтобы не смущать их своим присутствием.
Взрослые воюют, потому что не сумели договориться, не захотели уступить или слишком много решили забрать себе. Дети оказываются внутри этого кошмара без всякого выбора. И ещё находятся люди, которые потом говорят: ничего, маленькие, забудут, приспособятся, у них гибкая память. Я смотрел, как девочка судорожно держится за кузнецову рубаху, и хотел бы услышать подобные слова от кого-нибудь прямо сейчас. Мои кулаки жаждали этого.
Шорох за спиной я уловил прежде, чем подошедшая остановилась рядом. Оборачиваться не потребовалось: этот шаг уже знал. Аглая тоже смотрела на телегу и некоторое время молчала. Потом шумно втянула носом воздух.
– А ты что здесь делаешь, сестрёнка? – негромко спросил я.
– Да, видать, то же, что и ты, – ответила она, торопливо вытирая лицо.
Только тогда я почувствовал влагу на собственной щеке. Не пот и не дождь: дождь прошёл ещё рано утром, а теперь между облаками даже показывалось солнце. Я повернулся к Аглае, сделал два шага и обнял. Она сразу уткнулась мне в плечо, словно только и ждала, чтобы кто-нибудь позволил ей больше не держаться.
Плакала она тихо, но вся вздрагивала. Я гладил её по спине, смотрел поверх головы на деревья и чувствовал, как в груди поднимается глухая, беспомощная злость. На французов, на эту войну, на себя, потому что умел придумывать, как еще больше убивать врагов, а вот вернуть этим троим родителей не мог. Даже сказать что-нибудь действительно полезное было нечего.
То, насколько Аглая чувствовала чужую боль, ещё сильнее привязывало меня к ней. Сейчас она была ближе всех, и это ощущение не требовало ни объяснений, ни ответа. Об Анне Станиславовне я тоже помнил, но здесь, под ладонью, вздрагивал живой человек, которому я был нужен. Назвавшись братом, я, кажется, только теперь начал до конца понимать, за что взялся.
– Мне жалко этих деток, – проговорила Аглая, не поднимая головы. – И мои всё перед глазами. Две сестрёнки и брат остались там, в деревне, с этим чёртом-помещиком. Я не знаю, что с ними нынче? Может, тоже…
Она не договорила, только сильнее вцепилась в меня. Я почувствовал её пальцы сквозь ткань рубахи и стиснул зубы. Перед глазами сразу возникло слишком многое, о чём сейчас лучше было не думать. Особенно ей.
– Вернёмся, – сказал я, прижимая её крепче. – И с этим чёртом поквитаемся. Твоих родных выкуплю. Не получится – ещё что-нибудь придумаю, но там не оставлю. Заставим его вольную подписать, этого предателя и извращенца.
Я понимал, что кое-какие слова прозвучали непривычно для этого времени. Да и обещание выходило слишком большим, особенно посреди отступления, когда сам не знаешь, где окажешься через неделю и будешь ли жив. Но взять его назад уже не мог. Аглая подняла на меня мокрое лицо, и во взгляде было столько отчаянной надежды, что мне стало страшно однажды её обмануть.
– Только ты сам-то живой останься, – попросила она, глядя прямо в глаза.
– Постараюсь, – ответил я и большим пальцем убрал слезу с её щеки.
– Да уж постарайся. А то я сама этих французов убью за тебя.
Некоторое время мы ещё стояли молча. Потом Аглая высвободилась, поправила платок и снова посмотрела в сторону телеги. Там уже успокоились: Козьма что-то говорил старшему, младший вытирал нос рукавом. Девочка по-прежнему не отпускала кузнеца, и он не пытался её отстранить.
– А почему ты к нему не подойдёшь? Не поговоришь, помощь не предложишь? – спросил я. – Если серебро нужно или ещё что, я помогу. Ты могла бы стать для них… Нет, не мамой, конечно…
Аглая резко отстранилась и отступила на два шага. Я ещё не закончил, а по её лицу уже понял, насколько неудачно выбрал и слова, и время. Только исправиться не успел. Из заплаканной девушки она в одно мгновение превратилась в сердитую тигрицу.
– Ты предлагаешь мне быть с Козьмой? Женой ему стать? Знаешь ведь, что я во Франца влюблена! – выговорила она. – Ко мне из Ахтырского полка и Третьего егерского уже сватались, а я не поддалась. И ты теперь туда же? Увидел, что человеку трудно, и решил меня за него пристроить?
– Ничего я не решил, – возразил я и сразу услышал, как жалко это получилось. – Просто человек хороший. Дети к тебе тянутся. Я подумал…
– За меня подумал? – спросила она, сжимая губы.
Я выдохнул и потёр ладонью лицо. Хотел ведь предложить что-то доброе, а вышло так, словно нашёл удобное решение сразу нескольких чужих бед. Кузнецу женщину, детям присмотр, Аглае надёжное место. И всё это без единого вопроса к самой Аглае.
Хотя и саднило… где-то там, далеко, на задворках души. Но так ведь и Аглае лучше было бы. Чего ей искать счастья с дворянчиками? Вот он – рукастый и смекалистый кузнец. И если мы с ним споемся, а тут только пуля мне в лоб не позволит, то таких дел можно наворотить. Столько денег заработать!
– Ты же не за деньги человека любишь, – сказал я уже тише. – И не за чин. Дай бог выживем, заработаем. Задумок у меня столько, что на наш век хватит. Не хочу, чтобы ты думала, будто с хорошим человеком обязательно будешь нуждаться только потому, что он не дворянин и не офицер.
– А сам-то как? – спросила она и посмотрела мне прямо в лицо. – На меня, когда я думала… Когда я надеялась, ты как на жену и не смотрел. А в ту барышню влюбился. Может, потому и влюбился, что она дворянка?
Получилась логическая ловушка, и я собственными ногами в неё влез. На поверхности всё выглядело именно так. Можно было сколько угодно объяснять, что чувства не возникают по приказу, однако минуту назад я сам почти требовал от неё подобного приказа послушаться. Стань близкой человеку, потому что он хороший и ему тяжело.
Я даже на мгновение задумался: а нет ли в её словах правды? Не примерял ли я с самого начала на себя благородное общество, стараясь доказать, что имею на него право? Аглая могла стать верной спутницей, помощницей, матерью моих детей, а я предложил ей быть сестрой. Теперь удивляюсь, что она не желает довольствоваться тем, кого я сам назначил ей подходящим.
– Прости, – сказал я наконец. – Глупость предложил. Ты вправе любить Франца, даже если мне самому от этого беспокойно. И помогать детям можно без того, чтобы я тебя за кого-нибудь выдавал. Но присмотрись, нужна ли ты, как жена, Францу. Или ему удобно, что ты многое из его ремесла и службы берешь на себя.
– Не смей!
– Я должен это сказать. Но не стану чинить тебе препятствий. А обидит тебя, то армии придется искать нового лекаря.
Она ещё несколько секунд смотрела сердито, потом опустила глаза. Провела пальцем под носом, поправила съехавший платок. Я не полез обнимать её снова и вообще постарался ничего больше не объяснять. На сегодня объяснения у меня получались одно другого лучше.
– Я к девочке подойду, – сказала Аглая после паузы. – У неё платье по шву разошлось. И ноги посмотреть надо, всё чешет. Как бы какой заразы не было.
– Подойди, – ответил я. – Только Козьму сперва спроси, не надо ли им ещё немного одним побыть.
Она кивнула и пошла к телеге, а я остался стоять. Смотрел, как кузнец поднимает голову, как Аглая останавливается поодаль и что-то негромко спрашивает. Козьма ответил не сразу, потом подозвал её рукой. Девочка оглянулась, узнала Аглаю и наконец отпустила его рубаху.
Мда… война – это не веселое приключение.
Глава 9
Западнее Смоленска.
30 июля 1812 года.
Генерал-майор Михаил Степанович Вистицкий укладывал себе причёску. Делал он это самостоятельно, без помощи своего слуги, а может быть, даже друга и советчика Степана. Даже ему, человеку пусть и не сильно старше самого Михаила Степановича, но служившему при нём вот уже тридцать семь лет, с юного возраста, еще отцу Михаила Степановича прислуживал. Пусть его генерал считал своим дядькой и воспитателем, но ни разу Степану не была доверена столь ювелирная работа по укладке немногочисленных волос на голове генерал-майора.
Тщательно, специальной кисточкой смазывая каждый редкий локон гусиным жиром, он укладывал волосы на проступающую лысину, делая небольшие завитушки, словно собирался на светский раут и ему было просто необходимо обольстить какую-нибудь неприступную даму. Причём самой лысины генерал отнюдь не смущался. Говорят, в этом он в какой-то степени становился похож на русского государя императора. А такая схожесть, даже если бы императором был прежний Павел, отнюдь не считавшийся эталонным красавцем, была не зазорной, а, напротив, почётной.
Процедура занимала львиную часть времени утреннего моциона. Намного быстрее генерал умывался и обтирался влажным полотенцем, одевался, чем приводил свою голову в порядок. Впрочем, как раз в тот момент, когда он занимался внешней стороной головы, изрядно работала и напрягалась её внутренняя часть. Завитушки и движения кисточки с гребнем получались уже как-то сами собой, и обладатель столь редких волос не замечал, насколько профессионально всё проделывает. Самый искушённый цирюльник мог бы удивиться подобному мастерству.
А в это время внутри генерал-майора бушевали мысли. Так то наведения порядка на голове – это не только про эстетику, но и про службу. Он никогда не смел выходить к своим людям, уж тем более к командованию, не приведя мысли в определённый порядок. В голове главного квартирмейстера Второй русской армии должна была сложиться необходимая для работы и душевного спокойствия система. Все события должны выстроится по значению и наметится решение вопросов. Иначе он чувствовал себя неуютно, словно вышел к подчинённым в мундире, на котором забыли пришить пуговицы.
Шатёр, в котором расположился генерал, был обставлен с неожиданным для походных условий удобством. За невысокой складной ширмой из тёмного дерева скрывалась походная кровать с аккуратно заправленным одеялом и двумя подушками. Возле неё стоял небольшой сундук, обитый потемневшими медными полосами. У противоположной стены расположился письменный стол с разложенными картами, бумагами и чернильным прибором. А перед зеркалом, возле которого совершал свой утренний ритуал Михаил Степанович, стоял другой столик – аккуратный, круглый, на тонких изящных ножках, словно его специально привезли из какого-нибудь петербургского особняка. На нём красовались фарфоровые чашки с тонкими позолоченными ободками, серебряная ложечка и небольшой кофейник. В воздухе смешивались запахи свежесваренного кофе, нагретого полотна и душистой помады для волос.
– Батюшка, нынче ты более обычного волосы свои укладываешь, – сказал слуга Степан, меняя уже вторую чашку кофе на небольшом столике у зеркала, рядом с которым сидел генерал. – Кофий остал уже поди. И для кого я кренделя в походной пекарни заказывал. Мне такие укусности не положены.
Подобное обращение, бурчание, Степану позволялось, конечно же, только тогда, когда поблизости никого не было, даже за полотняной стенкой немаленького шатра. Но вместо того, чтобы хоть немного встрепенуться и вернуться с полёта мыслей на грешную землю, генерал Вистицкий словно взмахнул мысленными крыльями и взлетел ещё выше. Если Степан обратился к нему таким образом, значит, рядом никого нет, а следовательно, спешить тоже не имеет никакого смысла.
Он думал.
Малые отряды и их действия в тылу неприятеля… Почему-то эта докладная записка, а по сути чуть ли не военно-научный трактат, предоставленный капитаном Вержбицким, никак не выходила из головы.
– Ещё этот подполковник Давыдов, будь он неладен, со своими очередными запросами, – неожиданно для себя и собственного слуги вслух произнёс генерал.
Степан даже бровью не повёл и уж точно не стал уточнять того, что его, по сути, не касалось. Хотя этот умудрённый жизнью товарищ был в курсе если не всего, то крайне многого. Вот уж где был бы настоящий подарок судьбы, если бы Степан вдруг стал работать на французскую армию! Таких сведений, наверное, не смог бы предоставить даже сам Михаил Степанович Вистицкий, сколько знал, но делал вид, что ничего не знает старый многомудрый Степан.
Иногда генерал даже думал, что был бы не против поставить своего слугу на полковничью должность. И уверен был, что тот справился бы не хуже, а то и лучше большинства полковников.
– А вызови-ка ты мне, Степан… Только не сам, а через адъютанта. Разбуди этого горемыку, и пусть уже службу несёт. Капитана Вержбицкого ко мне, – произнёс генерал.
Именно Михаил Степанович на самом деле и заворачивал все прошения Дениса Васильевича Давыдова о том, чтобы тот отправился с рейдами по тылам врага. Во-первых, Вистицкий считал, и это была одна из причин, почему Давыдов так сильно рвался уйти из армии на вольные хлеба, что в Ахтырском полку не всё в порядке с взаимоотношениями внутри офицерского сообщества. И в таком свете уход Давыдова воспринимался словно бы бегство.
С другой стороны, несмотря на то что импульсивный и эмоциональный Давыдов всё же более или менее убедительно объяснял Вистицкому, да и не только ему, насколько полезными могут оказаться рейды по тылам противника, ослаблять Ахтырский полк было бы крайне неразумно. Ведь для этого пришлось бы выделить из его состава никак не меньше полусотни, а лучше и сотню гусар. И это стало бы настоящей катастрофой для полка, который сейчас имел немногим более двух третей штатного состава.
При таком положении ссориться с шефом полка князем Васильчиковым было не просто не с руки. Случись какое сражение, понеси ахтырцы чуть большие потери, чем можно спокойно воспринимать, виноватым, конечно же, остался бы генерал-майор Вистицкий. А он виноватым не хотел быть нигде и ни в чём.
Но этот трактат…
Если действовать с такими возможностями поражения противника, если отправлять в его тылы смешанные отряды, в которых находились бы ещё и егеря, особенно такие бойкие, использующие новую пулю, какие имелись при квартирмейстерстве… Это могло сильно подпортить настроение даже самому императору Наполеону Бонапарту.
А Вистицкому очень хотелось испортить настроение одному императору, ну и, конечно же, составить правильную реляцию и после даже малейших успехов тех крайне небольших, но, как оказалось, весьма боеспособных сил, которыми располагало квартирмейстерство, порадовать другого императора. Разумеется, Александра Павловича.
Чем главный квартирмейстер уже дразнил своим приближением генерал-майора. А это означало не что иное, как то, что его не смогут затереть, отправить на какие-то второстепенные должности, даже если нарастающее противостояние между двумя командующими, Барклаем-де-Толли и Багратионом, в итоге завершится победой первого. И благодетель Пётр Иванович Багратион больше не сможет содействовать Михаилу Степановичу Вистицкому.
Удивительно быстро, не прошло и пяти минут, как капитан Алексей Григорьевич Вержбицкий уже стоял, выпятив грудь, перед своим начальником. Он успел привести мундир в порядок, но лёгкая испарина на лбу выдавала, что приглашение застало его врасплох и добирался он сюда весьма поспешно.
– Можете не тянуться. Более того, дозволяю без чинов обращаться ко мне и прошу вас присесть и разделить со мной утренний кофей, – сказал генерал-майор, полагая, что в доверительной беседе, когда капитан должен хоть немного расслабиться, ему будет сподручнее выслушать доводы подчинённого и принять окончательное решение.
Степан бесшумно поставил на круглый столик ещё одну фарфоровую чашку. Капитан осторожно опустился на стул, который казался слишком изящным для его довольно крепкой фигуры. Генерал же устроился напротив, отодвинув зеркальце и кисточку, но так, чтобы при необходимости ещё раз поправить причёску.
– Я весьма доволен тем, какую записку вы мне предоставили. Похвально. Видится, что вы растёте над собой и замечаете куда как больше, чем я раньше предполагал, – начал с похвалы генерал.
Он внимательно следил за реакцией капитана и в какой-то момент даже несколько засомневался. Почему именно засомневался и в чём, тоже было не совсем понятно. А может, это всё же смущение?
– Будет вам, Алексей Григорьевич, смущаться. Судя по тому, что вы предоставили столь основательные записки, вы весьма вовлечены в дело командования особым отрядом. Ума не приложу, как находите время на всё. Ну, полагаю, что прошение на имя князя Багратиона от меня должно поступить, чтобы вас рассмотрели на повышение в чине до майора.
Вержбицкий тут же поднялся со своего стула, да так резко, что тот зашатался и чуть было не упал. Фарфоровая чашка жалобно звякнула о блюдце, когда капитан задел край столика.
– Премного благодарен, Михаил Степанович, – сказал тот, ещё немного посмущался, но быстро переменился в лице и стал более чем уверенным в себе.
– Скажу вам, что нынче разговоров очень много о том, что под Смоленском мы не сможем остановить Наполеона. Давеча командующий князь Багратион вовсе сокрушался о том, что главнокомандующий Барклай-де-Толли настаивает: после соединения двух армий необходимо у Смоленска лишь дать бой французскому авангарду, но иметь пути отхода и уходить, как только станет понятно, что французы возьмут Смоленск.
Капитан нахмурил брови и чуть заметно кивал, соглашаясь. Соглашался он, конечно же, не с мнением нынешнего главнокомандующего российской армией, а с тем посылом, с тем, что читалось между строк: генерал-майор крайне осуждает подобную тактику и стратегию Барклая-де-Толли.
– Михаил Степанович, не берусь судить о стратегии главнокомандующего Барклая-де-Толли. Выскажу лишь своё мнение: я бы предпочёл чаще бывать в бою, чем наблюдать за тем, как солдаты, пускай и быстро, и сноровисто, выставляют мой шатёр, – капитан сказал именно то, что от него ожидалось.
– Даже не подумайте об этом говорить в присутствии ещё кого-либо, – заметил генерал-майор.
Потом он пододвинул к себе листы, исписанные аккуратным почерком капитана. Уже это говорило о большой важности и даже секретности бумаги, предоставленной на рассмотрение генералу: Вержбицкий не привлекал никаких писарей, а сам работал над столь основательным трудом.
– Я думаю, вам смотреть в эти бумаги не столь важно, ибо вы их писали, – сказал генерал.
Капитан ничтоже сумняшеся кивнул в ответ.
– Тогда пройдёмся по написанному. Итак, вы утверждаете, что действия отряда в двести-триста сабель с теми средствами поражения… Между тем весьма занятное определение – «средства поражения». Похвально. Так вот, вы утверждаете, что можно остановить целый полк.




























