Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Глава 4
Старосмоленская дорога.
27 июля 1812 года
Капитан как прибыл в спешке, привел кузнеца, так в быстро и умчался. Вечно у него какие-то дела, всё куда-то торопится, словно боится, что война закончится без его участия.
Хотя чему тут удивляться? Армия отступает, французы наступают, штабные офицеры мечутся между частями, а командование пытается удержать под контролем то, что с каждым днём всё меньше поддаётся управлению.
На небольшой поляне, где я только что воспитывал Емельяна, кроме нас с ним оставался кузнец Козьма. Меня так и распирало спросить, почему именно Козьма, а не Кузьма, как привычнее моему уху. Наверное, это было далеко не самое важное из того, что следовало выяснить прямо сейчас.
– Значит, выходит, у вас вот так… – неожиданно произнёс кузнец и обвёл рукой поляну, на которой мы стояли.
Философски, многозначительно, но, как и многие глубокие мысли великих людей, требовало уточнения. Я посмотрел на мужика внимательнее. Крепкий, широкоплечий, с тяжёлыми руками, на которых даже в расслабленном состоянии проступали жилы. Лицо обветренное, борода короткая, не запущенная, чесаная, в волосах уже заметна седина. На вид лет сорок, хотя здесь люди стареют быстрее, и вполне может оказаться, что кузнецу нет ещё и тридцати пяти.
Большой… Ростом был с меня, не выше метра восьмидесяти, но при этом очень развит физически. Такой вот завсегдатай тренажерных залов, как можно было бы предположить, встреться я с ним в будущем.
– Как вот так? – спросил я, продолжая несколько удивляться тому, что кузнец, человек рабочей профессии и явно невысокого общественного положения, оказался столь словоохотливым.
В смысле вовсе посмел что-то сказать.
Он не мял картуз в руках, не пытался угодливо улыбаться, а спокойно взирал на меня из-под густых бровей. Причём я был почти уверен, что определённое предупреждение от капитана относительно моей персоны Козьма получил. Не мог не получить. Как не могло не сложиться у генерала Вистицкого и капитана впечатление, что я выскочка, которому собственные успехи окончательно вскружили голову.
Сегодня утром, лишь только проснувшись, я подумал о том, что вчера практически выговаривал самому генералу за недостаточное награждение, обвинял командование в неблагодарности и несправедливости по отношению к своим героям. Ну и ко мне, может и прежде всего.
Надо же, заявил во всеуслышание, и не намёком, а прямо, что мне офицерство подавай! Да ещё с таким видом, словно генерал лично задолжал мне первый офицерский чин и теперь всячески уклоняется от уплаты долга. Как я еще на гауптвахту не загремел. Видимо, все же заслуги отдельного егерского отряда были оценены высоко, раз такая вольница случается и без весомых последствий.
С другой стороны, даже пьяному человеку, который вчера, в дурной хмели, наговорил много, казалось бы, лишнего, далеко не всегда бывает стыдно за то, что рубил правду-матку.
В другом состоянии он бы никогда не решился, а так по крайней мере обозначил свои позиции, стремления и обиды. Не держал негатив в себе, не накручивал собственную персону, зарабатывая психологические болячки, не юлил, не обманывал окружающих, а высказал всё прямо в лоб. Правда, есть небольшая проблема: окружающие совершенно не обязаны радоваться подобной откровенности.
Так и я. Пьян вчера не был, но моё состояние вполне можно было сравнить с состоянием человека, который изрядно злоупотребил и теперь ощущает на себе всю гамму неминуемых последствий употребления алкоголя. Мозг работал с перебоями, язык временами обгонял мысли, а чувство собственной значимости явно превысило допустимые пределы. И всё же отказываться от сказанного я не собирался. Хотел стать офицером и по-прежнему считал, что заслужил этого.
И даже хорошо, что сказал. Пусть думают, когда в следующий раз, даст Бог и он случится, начнут выяснять между собой как же наградить, чтобы у фельдфебеля Белявина, то бишь меня, не пропал энтузиазм к службе.
– Я про то, – после некоторой паузы, явно собираясь с мыслями и посматривая то на меня, то на Емельяна, сказал Козьма, – бить себя не дам. Коли есть на то желание, то лучше пойду я.
Я улыбнулся. Оправдываться тем, что у нас вообще-то не принято размахивать кулаками, не стал. Думаю, если бы я объяснил этому на вид простодушному, сильному и явно неглупому человеку причины своего поведения, он бы и сам мог поддать Емельяну пинком под зад. Не уверен, что у кузнеца получилось бы, конечно, но попытаться он вполне мог.
Это Емельян против меня перья свои не распушил, а так-то назвать его мальчиком для битья язык не повернётся. Не только коммерсант, но ещё и воюет, причём весьма неплохо.
Может быть, именно то, что егеря идут с ним плечом к плечу, и позволяет Емельяну столь спокойно лавировать между богатыми солдатами, обременёнными трофеями, и унтер-офицерами, а временами и обманывать их, как он попытался сделать со мной.
Война вообще странным образом меняет представления людей о дозволенном. Вчерашний крестьянин, получивший оружие и доказавший свою храбрость, уже не всегда готов терпеть то, что ещё год назад воспринимал как естественный порядок вещей. А вчерашний господин, наоборот, может обнаружить, что на поле боя его происхождение значит куда меньше, чем умение вовремя пригнуться.
Или как мы. Оказавшись, может только на время, без офицера, почувствовали такую вольницу, что уже подчиняться глупым приказам станет серьезным испытанием и для тех, кто должен исполнять и кто дал этот самый приказ.
– Никто тебя бить и не будет. Если ты по чести работать станешь. Коли добрый кузнец и задумки наши сладишь, так зачем нам ссоры с тобой? – объяснил я элементарную логику отношений с кузнецом.
Говорю с ним, а голова непроизвольно поворачивается.
Я с сожалением посмотрел в сторону шатра, где уже не было видно Анны Станиславовны. Подумал о том, не видела ли она произошедшего, как я тут провожу воспитательное мероприятие, между прочим уже с младшим унтер-офицером, коим Емельян стал по итогам последнего сражения и награждения за него.
Причём первой в голову залезла мысль о том, заметила ли красавица меня полуобнажённым. Если из-за этого засмущалась и ушла в свой теремок, то такая постановка вопроса мне даже нравилась. Пусть бы накрутила свои женские фантазии. Но если она увидела, как я бью Емельяна, то это совсем не то, что хотелось бы демонстрировать молодой красотке, которая, как ни крути, запала мне в душу.
– Кузня твоя где? – спросил я кузнеца.
Потом посмотрел на Емельяна, на его рассечённую губу и, как подозревал, возможно, даже выбитый или раскрошенный зуб, после чего протянул руку боевому товарищу.
– Четыре золотых вернёшь. Больше так не делай, ни со мной, ни с кем другим. Думаю, ты понимаешь, что за такое плутовство общество будет сильно недовольно и зло на тебя. Я промолчу, но если увижу ещё раз…
Емельян кивал, соглашаясь, и выглядел сейчас словно искренне раскаявшийся преступник. Может быть, в данный момент так оно и было. Но я знаю человеческие характеры.
Они крайне редко меняются, и если уж какая-то яркая черта, свойственная человеку, должна исчезнуть, то происходит это, как правило, под влиянием серьёзного стресса или резкого изменения обстоятельств. Да и то не всегда. Поживём – увидим. Главное, чтобы его предприимчивость в следующий раз была направлена на пользу отряду, а не на облегчение моего кошелька.
– Кузня у меня походная, три подручных, ещё двух мальчонок взял. Они смышлёные, отбились от своих при этом бегстве. Ну как не взять на прокорм? А они помогают, добре помогают, во всём ушлые, шустрые такие, что…
Я слушал и понимал, что пора уже остановить кузнеца, который прямо сейчас пытался выторговать у меня разрешение на присутствие здесь неких мальчишек, подобранных им по дороге. Ведь наверняка хочет ещё, чтобы их поставили на довольствие. А согласиться с последним могли далеко не многие из военных. Солдатские общества в деле прокорма весьма жесткие.
Всё же два дополнительных рта, даже если это дети, означают, что кому-то другому достанется меньше. Излишков в питании не предусмотрено, если только не за свой счёт.
– … И девка малая, – произнёс последние слова кузнец и сперва опустил плечи, словно ожидал вердикта, приговора суда.
Но тут же резко поднял голову и посмотрел на меня с вызовом.
– Говорят, от тебя тут многое зависит. А мне капитан сказал, что ты и ещё старик главные тут. Только коли не примешь деток этих…
– А ты, кузнец, не спеши меня заранее упрекать в том, что детей не люблю. И разговаривать со мной так не смей! – словно зажжённая спичка, вспыхнул я.
Причём не театрально, не наигранно, не для того, чтобы показать эмоцию. Я её действительно чувствовал. Смотрел на меня Козьма с таким видом, словно я зверь лютый и на завтрак, обед и ужин пожираю малых детей. От этого становилось ещё обиднее. От этого и рождалась злость.
Ведь я даже не успел ничего ответить, а меня уже записали в бессердечные негодяи, готовые выгнать сирот под дождь и французские пули.
«Нужно, чтобы о моем решении приютить деток узнала Анна,»– мелькнула подлая мысль, которая подкралась незаметно, что я ее не успел отпугнуть.
– Так как? – в нетерпении и с надеждой спроси кузнец.
Да, это не по уставу. Да, можно было удивляться, насколько сердобольный попался мне кузнец, и, может быть, частично именно поэтому капитан направил к нам для изготовления пуль его, а не другого мастера. Как я думал, ещё и не только пуль. Человек, способный пожалеть чужих детей во время общего бегства, наверняка не станет халтурить при изготовлении оружия для людей, с которыми ему придётся жить и работать.
– Деток прокормим, но и без дела сидеть не будут, коли возраст такой, что к работе приучены, – сказал я, резко контрастируя своими словами с тем, насколько сердитым должен был сейчас выглядеть. – И помыть миски солдатские и казан, да мало ли чего. Но обид им не будет.
Наверное, кажусь злым начальником, а говорю вещи, которые должен произносить добрый христианин.
Были же в Великую Отечественную войну сыновья и дочери полков. У нас полка нет, ну а почему бы сыновей и дочерей не завести? Тем более что речь не о том, чтобы отправлять детей в бой. Пусть помогают кузнецу, носят воду, подают инструменты, учатся ремеслу. Глядишь, когда всё закончится, хоть какая-то профессия у них останется.
Было бы время, так я и грамоте их попробовал обучить. Жаль, что не хватает часов на то, чтобы своих егерей натаскивать на военную науку. Не то, чтобы по доброте душевной учителем начальных классов становиться.
– Премного благодарен. Я же коли так… Прикипел я к тем деткам. Офицеры такие, они же их…
– Ты при мне офицеров хаять не смей, – всё так же жёстко сказал я.
Но от того, какими счастливыми и радостными стали глаза кузнеца, и на моём сердце словно послышались отголоски пения птиц. Даже Емельян, до этого мрачный и явно обиженный на весь белый свет, поднял голову и посмотрел на Козьму с каким-то новым уважением.
Когда на войне находится место такому состраданию, таким замечательным проявлениям человечности, это не только невольно подкупает и располагает к человеку, способному испытывать подобные чувства. Это ещё и напоминает, что война – не только смерть, разрушения и ненависть, но и жизнь, которая упрямо продолжается вопреки всему. Жизнь – как росток, который пробивается через асфальт.
Люди знакомятся, дружат, влюбляются, рожают детей, подбирают сирот и пытаются сохранить хоть что-нибудь человеческое среди всеобщего безумия.
Козьма едва ли не вприпрыжку побежал к своей кузне, заставив меня уже не просто улыбнуться, а рассмеяться. Несколько несуразно всё же видеть мужика столь мощного, большого, который радуется словно ребёнок. Много, как оказалось, у него не только мышц, но и главная мышца, если выражаться образно, тоже немаленькая. Большое сердце у кузнеца, что уж тут говорить.
Я вернулся к Емельяну, который всё ещё стоял рядом со мной и хотя не смеялся так откровенно, как я, но уже улыбался, придерживая рукой челюсть.
– Вернёшь мне три золотых вместо четырёх. И всем скажешь, что я оплатил харчи и пребывание детей кузнеца здесь. Этого хватит, чтобы их не погнали от костра, а накормили кашей или мясом, – сказал я.
Емельян кивнул, а затем вздохнул, словно окончательно расставаясь с какой-то прекрасной мечтой.
– Бес попутал. Все же знают, что у тебя серебро да золото водится. Подумал, что разве ж убудет с тебя? А я желание имею после войны уйти из армии да коммерцией заняться, к чему у меня душа лежит, – оправдывался Емельян.
Я не стал уточнять, каким образом он собирается уйти со службы. Представил, что этот человек ради достижения своей мечты может даже каким-нибудь способом спровоцировать увечье, чтобы его списали из армии. Хотя надеялся, что он всё же рассчитывает на иной метод достижения цели.
В конце концов, при его предприимчивости можно было бы наладить снабжение небольшого отряда лучше, чем это делают некоторые интенданты целых полков. Только нужно, чтобы он понял простую истину: коммерция и откровенное жульничество – вещи разные, хотя и нередко соседствующие. И такой урок я ему преподал.
Продолжил умываться. Зарядка, которая должна была включать ещё и силовые упражнения, после этих разговоров не задалась. Да и главного мотиватора, перед которым я был бы готов и сотню раз отжаться, хотя пока получалось с напряжением не больше полусотни, Анны, мне больше не показалось.
– А ну, браты, разбирай! – услышал я зычный и громкий голос Ваньки, который кричал так, что, наверное, даже при подходе французов громче выкрикнуть не получилось бы.
Быстро облачившись в мундир, я пошёл к тому месту, откуда раздался крик. Прямо на примятой траве, небрежно, за что уже можно было сделать выговор, была вывалена просто огромная куча одежды. Зелёные егерские мундиры, штаны, рубахи, какие-то свёртки, перевязанные лентами, – всё это лежало вперемешку, словно кто-то разгрузил телегу, не заботясь о сохранности казённого имущества.
Да так оно и было.
Рядом с недовольным видом, каким, наверное, мог бы отличаться раскулаченный большевиками изрядно зажиточный крестьянин, словно у него забирали нажитое непосильным трудом личное добро, стоял знакомый мне комиссариатский служитель. Пухлый, розовенький, как тот молочный поросёнок, которого так и хочется зажарить целиком.
Вдруг понял, что уже давно не ел, и в животе заурчало. Сглотнул слюну.
Даже представить себе не могу, каким взглядом я посмотрел на этого «поросёнка», а может, ещё и облизнулся, глядя на его розовые щёчки, но интендант попятился назад, словно увидел перед собой настоящего людоеда.
А я еще и вдобавок, так, забавы ради, оскалился и состроил страшную мину.
Второй служитель прямо сейчас заканчивал подсчёт выдаваемого егерям имущества. В противоположность своему товарищу он был сухим, даже как-то болезненно худым, с впалыми щеками и ярко выраженными скулами. Только бросил мимолётный взгляд на меня, явно узнал, но продолжил возиться со своей большой тетрадью, записывая там карандашом какие-то только ему пока понятные цифры.
– Позвольте, господа комиссариаты, ознакомиться с тем, что вы в расходной книге написали, и с тем, что нам выдаёте, – сказал я. – Во всем учет и порядок нужен.
Егеря, которые оцепили кольцом интендантов с их телегами и добром, привезённым для нашего отряда, одобрительно зашумели. Худой посмотрел на меня таким ненавидящим взглядом, что если у первого, пухлого, я словно бы личное имущество забирал, то у этого никак не меньше чем любимую жену увёл.
– А что тут смотреть? Отчёт держать буду перед господином капитаном, – хриплым, я бы даже сказал прокуренным, хотя это не факт, голосом ответил худощавый.
– Не пойдёт так. Забирайте тогда всё это добро обратно к себе, а я напрямую, как велел мне поступать генерал Вистицкий, обращусь к его превосходительству. Почём я знаю, сколько у тебя чего? – ответил я.
А ведь на самом деле о численности нашего отряда, которая сложилась после недавнего героического, но, к сожалению, частично трагического боя, никто, кроме нас самих, точных сведений не имел. Вчера, когда я был на ковре у высокого командования, вопрос о потерях прозвучал только в той форме, что они были. Сколько именно осталось людей, я не доложил по причине усталости и помутнения в голове, а меня об этом не спрашивали.
«Вроде бы не доложил,» – думал я, судорожно вспоминая мое посещение генерала и разговор со штабным офицером, который меня привел к Вистицкому. – «Да нет же».
Теперь получалось, что мы могли получить имущество на старую численность отряда, хотя часть наших товарищей уже никогда не наденет новые мундиры. С одной стороны, казённое имущество следовало бы вернуть, а с другой – кто знает, сколько новобранцев нам пришлют и когда вообще будет следующая выдача?
Я прекрасно понимал, что интенданты тоже не ангелы и каждого найдется за что повесить, и вполне способны записать выданное, а часть придержать для последующей продажи. Потому и решил проверить всё собственными глазами.
– Емельян, займись этим делом, – тихо и безапелляционно сказал Потапыч, указывая рукой на гору зелёной одежды, егерских мундиров. – Проверь записанное в гроссбух и выданное.
Емельян бросил мимолётный взгляд на меня, я ему кивнул, что не прошло мимо Потапыча. Но мой биологический отец, если, конечно, старый фельдфебель что-то себе там не нафантазировал, только хмыкнул на это.
Был бы кто другой, наверное, у нас случился бы конфликт интересов и определённая тяжба за то, кому именно управлять егерями.
Всё же два фельдфебеля, и каждый имеет право считать себя главным среди нижних чинов. Хотя у нас уже есть офицер, а значит, формально подобные вопросы должны решаться им.
Я обвёл глазами всех присутствующих, но Линара не заметил. Так и распирало спросить, где же наш поручик. Однако куда интереснее оказалось наблюдать за тем, как Емельян со своей склонностью к торговле и любому виду коммерции начинает буквально продавливать интендантов. Такой цирк оказался весьма занимательным.
С Линаром тоже нужно переговорить. С одной стороны, если он начнет устраивать жесткую дисциплину, завязанную только на нем и принимать решение, как и их формулировать, будет Карл Иероним, то это проблема. Но и не нужно, чтобы он стал лебезить. И был бутафорским офицером. Такое для отряда на пользу не пойдет.
Но где он вообще? Такой цирк с конями, коими являются интенданты, начинается.
Глава 5
Старосмоленская дорога.
27 июля 1812 года
– Сапоги где? – напористо, может, даже излишне жёстко спросил Емельян. – Запихивайте все в зад! Сапоги записаны, а не выдадены. Вот бумаги заберу и пойду к начальству своему.
У меня сложилось впечатление, что он таким образом психологически отрывается на интендантах. Наверняка наш с ним разговор и его последствия, когда предприимчивому егерю пришлось расстаться с тремя золотыми, а это очень большие деньги, оставили неприятный осадок. Вот теперь он и компенсировал свои душевные страдания, пользуясь возможностью покомандовать людьми, которых остальные егеря и без того не слишком жаловали.
Да, они могли послать нас всех к чёрту. И кто-то из этих интендантов вполне мог оказаться даже не мещанином, а небогатым дворянином. Но положение комиссариатских служителей в армейской иерархии было своеобразным. Чин, ведомство, должность – всё это имело значение, однако на практике снабженец, не обладавший достаточным покровительством, мог оказаться весьма уязвимым перед настойчивым строевым начальником. Особенно когда речь шла о снабжении отряда, находившегося под покровительством генерала.
– Сапоги где? – повторил свой вопрос Емельян под недовольное сопение сразу двух интендантов.
– Даешь сапоги! – выкрикнул Ванька.
Мне даже показалось, что толпа начинает подогреваться. Одно высказывание без ответа, другой выкрик – того и гляди с катушек сорвутся егеря вовсе.
Так что я приблизился, и строго окинул всех взглядом, демонстрирую, что бдю… бдею… Слежу за всеми. Ну и интендантам дал знать, что я бдею, дабы они бздели.
– Почто вам сапоги, коли вы поснимали их с французов? – оглянувшись вокруг и понимая, что свидетелей подобного разговора слишком много, всё же сказал худощавый.
Посмотрел и на меня, как защиты искал. Нет… так мои гарантии не работают.
– С сапогами нужно разобраться, – сказал я, определяя свою позицию.
– Ну нет сапог… Так деньгу давайте, господин комиссариат. А как иначе? – развёл руками Емельян.
Казалось, он купался в лучах славы. Нравилось ему быть в такой роли, а ещё больше нравилось, что на него смотрят товарищи и одобряют каждое слово, каждый поступок. Егеря загудели, кто-то даже выкрикнул, что французские сапоги изнашиваются ничуть не хуже русских, а значит, положенное по ведомости никто отменять не вправе.
– Деньгу не дам. Вот что иное, коли требуется… Поговорить можно. И про харчи тоже, – осторожно продвигал коррупционные схемы интендант.
Очень не хотелось плодить коррупцию в армии. А такие вот предложения и бартеры – коррупция и есть. Вот только были нам нужны некоторые ресурсы, благодаря которым бить врага можно куда как более сноровистее и эффективнее. Задумок же много. А вот из реализовывать – деньги нужны, материалы.
Я сделал себе зарубку и подошёл к Емельяну, шепнув, чтобы тот соглашался поговорить потом, на предмет того, что нам действительно нужно. Например, я почти был уверен, что в армии найдётся бикфордов шнур, хотя и понимал, что подобное изделие пока ещё не стало привычным армейским припасом. Если раздобыть что-то подходящее, можно было бы значительно облегчить устройство минных заграждений. Но и без этого оставались варианты, пусть менее удобные и куда более опасные.
Можно подумать насчёт чего-то другого. Пороха у нас, считай, на мины уже нет, хотя я знал, что в армии его должно быть достаточно. Снабжение русской армии перед войной, насколько мне было известно, организовали весьма основательно.
Даже если казённое имущество расхищали, его было столько, что всё расхитить не получилось. У армии имелись запасы свинца, пороха, оружия. С провиантом и продовольствием возникали вопросы, скорее из-за того, что ответственные лица не всегда могли обеспечить сохранность продуктов.
Где-то плохо просолили мясо, где-то не уберегли муку от сырости, и периодически доходили слухи, что солдатам выдают припасы с червями. Но в целом повальной дизентерии, даже учитывая процветавшую антисанитарию, я пока не наблюдал.
И Аглая говорила, с болезнями живота конечно же в лазарет обращаются, но не так чтобы часто. И, как я понял, было три летальных случая перитонита. А разве в этом времени не делают операцию по удалению аппендикса?
Впрочем, мои представления о снабжении армии были во многом книжными. Одно дело знать, сколько тысяч пудов пороха заготовили к войне, и совершенно другое – попытаться получить хотя бы несколько фунтов для собственного отряда.
Между казённым складом и солдатским патронташем лежит целая пропасть из ведомостей, расписок, распоряжений и людей, каждый из которых способен задержать дело. А если ещё добавить отступление, разбитые дороги и постоянную угрозу появления французских разъездов, то становится понятно, почему армия, имеющая запасы, периодически испытывает недостаток самого необходимого.
Но нам-то нужно выдавать. Мы готовы устраивать ловушки, диверсии организовывать для наступающего врага. Тут с сабелькой наголо не поскачешь. Тут ресурсы нужны, много ресурсов.
Закончили разбираться с интендантами уже тогда, когда остальное русское войско отправилось в новый переход. Если бы какие-нибудь французские разъезды курсировали рядом с расположением арьергарда Второй русской армии, мы могли бы даже попасться под их удар.
В итоге, когда последний крайний пикет русского арьергарда скрылся за поворотом дороги, а значит, ушёл более чем на четыреста шагов вперёд, только тогда мы отправились следом.
Шли бойко. Правда, скорее не шли, а ехали. На этот раз коммерческие способности проявил Потапыч, а может быть, способности ловеласа, так как охмурял воспитательницу моей зазнобы Анны, но у нас прибавилось две телеги.
Прочные, основательные, такие, какие и должны быть в армии. На одной из них ехал я. Ноги после вчерашней скачки болели, хотя терпимо, но если есть возможность ехать, то почему бы ею не воспользоваться?
Я писал.
Когда договорённость с интендантами уже была достигнута, я вступил в разговор и потребовал небольшой презент, чтобы мы и в дальнейшем могли находить общий язык с комиссариатами, через них сбывать наши трофеи и покупать всё необходимое.
Взамен потребовал сущую мелочь – карандаш и немного бумаги. Интенданты сперва переглянулись, явно ожидая чего-то куда более существенного, но потом с готовностью согласились. Видимо, решили, что отделались от назойливых егерей удивительно дёшево.
И вот сейчас я периодически слюнявил карандаш, который приходилось увлажнять чуть ли не чаще, чем перо окунать в чернильницу, но который хотя бы не оставлял клякс. Подложив увесистую дощечку под листы бумаги, я ехал в телеге и писал.
«Основы работы и взаимодействия с другими подразделениями малых диверсионных групп…»
Посмаковал название.
Нет, так не подойдёт. Нужно обязательно перефразировать. Хотя эта армейская канцелярщина из меня так и пёрла. Вот если привык человек писать одним языком, то, наверное, сложно переучить его на что-то иное. Но приходится.
Вначале необходимо вслух проговорить то, что собираюсь написать, а уже после прикладывать увлажнённый грифель карандаша и аккуратно, так как паразит быстро крошится, начинать выводить буквы.
Нелегко это, всё же в телеге изрядно потрясывало, но на втором часу мучений я приспособился. Теперь уже автоматически, ещё до того, как колесо попадало в ухаб и телегу тряхнёт, убирал карандаш с листа бумаги и пережидал. Иногда, правда, ошибался, и тогда на бумаге появлялась жирная кривая черта, которую приходилось превращать в какое-нибудь подчёркивание. В итоге мой будущий трактат постепенно приобретал вид записок человека, страдающего нервным расстройством.
Дорога была не такой плохой, удивительно. Скорее она становилась плохой после прохождения русского авангарда и основных сил. Вот тогда уже разбивалась, и нам, плетущимся в самом хвосте Второй русской армии, приходилось испытывать определённые неудобства от свежие выбоин. Колёса проваливались в колеи, лошади спотыкались, а возницы то и дело ругались, пытаясь объехать очередную яму.
– Зато представьте, как антихристово войско будет идти! Для них ухабов ещё больше будет! – весело выкрикивал Ефим, наверное, чтобы не только я, но и остальные его услышали.
Он был возницей на той телеге, где ехал я и всё моё добро перевозилось. А барахлом уже обрастаю. Вон ещё две зрительные трубы умудрился купить у приказчика отставного майора, который сейчас должен был партизанить под Могилёвом. Обидно, конечно, покупать оптический прибор, который можно было бы взять с поля боя самим. Но если уж получилось так, что за трофеи приходится платить, то деваться некуда. Сразу двенадцать рублей отдал.
Хотя мне потом сказали, что я не то что не переплатил, а зрительные трубы настолько дефицитны, тем более перед войной и во время ее, что офицеры покупают их едва ли не вдвое дороже. Так что мне, видимо, по-родственному уступили. Или приказчик просто хотел поскорее избавиться от имущества, пока его не реквизировали для нужд армии. Как бы там ни было, приобретение оказалось полезным. Теперь можно было одновременно наблюдать за несколькими участками местности, не передавая единственную трубу из рук в руки.
Подумал об Анне и хотел было прикрикнуть на Ефима, чтобы он ускорился, дабы нагнать Анну Станиславовну и её людей. Но этот порыв вновь был мною потушен, как и многие другие.
Многие…
«Я вас любил: любовь ещё, быть может…» – вспомнились в голове строки Александра Сергеевича Пушкина.
А ведь он где-то сейчас живёт и подобных стихов явно ещё не сочинил. И вот почему-то использовать стихи человека, который ещё здравствует и которому только предстоит написать эти строки, мне показалось настолько бесчестным, что даже стало неловко от одной мысли.
В противоположность этому использовать стихи поэтов куда более позднего времени почему-то казалось вполне нормальным. Странная логика, но ведь и положение у меня совершенно ненормальное.
– Ты куда лезешь? Соревноваться с Давыдовым в стихотворчестве? – пробормотал я сам себе.
Опять мысли ушли в сторону соперничества за руку и сердце Анны Станиславовны. Я зло подумал, что скорее бы она уже отправилась в Вязьму, обогнала Вторую русскую армию и не мозолила тут глаза, не мешала думать о важном. Но едва представил, что больше её не увижу, как настроение испортилось окончательно. Вот ведь зараза какая, любовь эта! На войне вроде бы должен думать о том, как выжить самому и сохранить товарищей, а у меня в голове барышня, её глаза, улыбка и этот проклятый Давыдов.
– Итак, «Тактика малых отрядов егерей и казаков», – посмаковал я ещё одно название моего, как ныне принято было бы назвать, трактата.
Да, подобное вполне подходило, ибо сильно выпячиваться и использовать специфические, сугубо современные профессиональные определения было просто нельзя.
Даже у Суворова в его бессмертном труде «Наука побеждать» написано куда менее канцелярским языком, чем тот стиль, который первоначально рождался у меня в голове. А ведь именно простота изложения делала суворовские наставления понятными солдатам.
Не каждому человеку, особенно здесь, в 1812 году, нужны длинные рассуждения о тактических принципах. Ему нужно понимать, что делать, когда противник рядом, когда товарищ ранен и когда приказ выполнить невозможно.
Ещё какую-нибудь неделю назад я бы даже не помыслил о том, что получу возможность написать докладную записку, а может, и целый трактат по военной науке, и что его действительно прочитают. Но теперь шансы на это имеются и немалые. А я даже не офицер.
Да, конечно, я сокрушаюсь и переживаю из-за того, что до сих пор не являюсь офицером, хотя амбиций на это более чем хватало. И, как я считал, достаточно уже было подвигов и действий, которые могли способствовать получению первого офицерского чина.
Несколько обидно и за то, что ведь я уже изменил ход войны, и она теперь идёт не совсем так, как в иной истории. Как минимум поражение французов при Тишковке бесследно для неприятельской армии пройти не может. Ещё и Мюрат ранен, что тоже нам на пользу. Какие-то полковники и другие офицеры погибли или выбыли из строя.
Если разобраться, при моих действиях и действиях товарищей, которые тоже были спровоцированы моим появлением в этом мире, мы упокоили никак не меньше нескольких десятков офицеров различного чина. А это очень немало.




























