Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– В рассыпную! Дайте место для выстрела! – кричал я.

Но куда там! Уже могли бы работать егеря, из нарезного оружия пуля летит далеко и относительно точно. Но как стрелять, когда толпа православных воинов бежит на тебя. Наверняка братушки мои сейчас всех святых поминают, чтобы только расступились пленные. Ну или маты в конструкции загибают.

Пруссаки не собирались отпускать добычу. Они уже были готовы преследовать. И да благословен будет тот, кто посчитал, что в этой ситуации нужно сперва построить линию, а уже потом качественно выбивать беглецов. Ну и тех, кто их освободил – нас.

Сзади, донеслись лающие команды. А потом сухой, слитный топот сотен сапог – враг пошел вслед за нами. Но мы, первые из нас, уже врывались в спасительную темень густого леса.

Едва мы вывалились на лесную опушку, воздух вокруг нас буквально запел от свинца. Пруссаки вышли на открытое пространство и открыли беглый огонь из своих ружей, пытаясь отрезать нам путь. Пули щелкали по стволам, сбивая кору и ветки, которые градом сыпались нам на головы.

Рядом глухо охнул кто-то из спасенных солдат, рухнув лицом в мох. Я почувствовал, что цепка, вырванная из дерева вражеской пулей, ударила мне в лоб. Покачнулся, но и на ногах устоял и разум не затуманился.

Но враги недооценили то, что ждало их в тени этого леса.

Едва мы нырнули за толстые стволы елей, как с опушки грянул ответный залп. Наш егерский заслон ждал.

Лес вмиг заволокло густым, едким сизым дымом. У каждого стрелка наготове лежало по два-три заранее заряженных штуцера, прислоненных к стволам деревьев или удерживаемых на ремнях.

Я упал на колено за широким кочковым бугром, лихорадочно вытирая пот со лба, и тут же схватил свой штуцер. В ушах звенело, сердце колотилось где-то в горле, но адреналин заглушал страх. Прусская пехота, пытаясь развернуться в линию для штурма леса, несла потери. Но было бы нас не десяток, а хотя бы сотня, тут бы и умылись бы немцы кровью, еще задолго, как это случится в 1944 году.

Я поймал в прорезь прицела прусского офицера в треуголке, который отчаянно махал шпагой. Он уже был ранен в плечо, по касательной, наверное, задело. Так что нужно довести начатую моими побратимами работу.

Палец плавно нажал на спуск. Отдача больно лягнула в плечо, но сквозь дым я четко увидел, как офицер взмахнул руками и рухнул в траву. Не тратя ни секунды, я отбросил пустой штуцер, подхватил со ствола второй, уже взведенный и готовый, прицелился в другого шинельного мундира, суетившегося у опушки, и снова нажал на спуск. Есть! Еще один выбыл из игры.

– Уходим! – кричали за моей спиной, когда я, обращенный лицом к врагу, продолжал выцеливать врагов.

Все правильно. Если продолжать такой вот бой малыми силами, то это только вопрос времени, и не продолжительного, когда нас прижмут. Так что…

Я оглянулся на спасенных пленных – те уже ковыляли меж деревьев, поддерживая раненых. Вокруг нас шумел древний, равнодушный лес, пахло сыростью, хвоей и порохом.

Их всех нагонят – это как пить дать. Судя по тому, что мерными шагами, сохраняя линию, пруссаки шли к лесу, от нас не отстанут. Усталые, изнеможденные, легкораненные, тогда как тяжелых приходилось оставлять, но люди не уйдут от погони. Но был и другой план.

– Ефим и моя тройка. Мы уходим, будем отводить их в сторону, – решительно сказал я.

Постарался, чтобы в моём тоне было как можно больше строгости, а слова звучали так, чтобы их не было желания подвергнуть сомнению или начать спор.

Рискованно, но как иначе? И где тот прапорщик вообще, из-за которого все это затеялось? Что-то мне подсказывало, что он не вернулся в плен, а первым добрался до спасительного леса и продолжает бежать прочь от пруссаков.

Мы взяли факелы, Ванька быстро, удивительно ловко, высек искру из огниво и поджег их. Взяли по два каждый, чтобы казалось, что нас тут много, что все убегают именно туда, куда мы и собирались уводить преследователей.

– Бог в помощь! Не поминайте лихом! – кричали нам оставшиеся егеря, которые замыкали толпу беглецов.

И что это за такое: хоронить нас, еще и близко не мертвых. Слова звучали, как прощание.

Мы отбежали еще немного, а после остановились. Факелы примостили к деревьям, закрепляя их между веток. Очень пажароопасно было бы, если бы не моросил дождь, ну и не прошел ливень двумя часами ранее. Так что не должен сильно загореться лес, даже если факелы сорвутся.

– Товьсь! – крикнул я.

По одному штуцеру, по два пистолета. Все уже заряжено.

– Ба-бах! – прозвучали три выстрела и сразу же еще три, словно бы стреляли не меньше шести человек.

Пруссаки, вошедшие уже в лес, тут же стали разворачиваться в нашу сторону.

– Бах! – выстрелил я из штуцера, заприметив тень врага.

Попал.

– Теперь они точно за нами увяжутся, – сказал я, наблюдая, что никто из немчуры не отправился чуть правее от себя, туда, куда убежали все другие русские воины.

– Уходим! – решительно сказал я.

Игра в кошки-мышки началась. И не факт, что я не злой и когтистый кот.

Глава 12

Юго-Восточнее Минска, неподалеку от Бобруйска

10 июля 1812 года

– За мной, быстро! – и я, крепко сжимая факел, ринулся в лес, выбирая направление, о котором договаривался с Ефимом, – На запад, прочь от ручья, прочь от возможного пути наших основных сил, туда, где простирались самые густые и запутанные заросли, где каждый шаг был риском, но и каждая ветка – укрытием. За мной последовали Ефим и трое егерей.

Я выглянул немного из-за старого, узловатого дерева, стоявшего на самой опушке. В метрах ста от нас, на кромке поля, где ещё минуту назад бушевала суматоха, застыла колонна прусских солдат.

Пусть не было видно ни выражения лиц, ни глаз, но по общей статичной позе, по некоторой скованности, читалась нерешительность. Они не горели желанием врываться в этот тёмный, полный неизвестности лес, откуда только что по ним вполне удачно стреляли. Несколько лежащих на траве тел, небрежно брошенных, как скомканные тряпки, были достаточно отчётливо видны даже в начинающейся заре, мрачным напоминанием об опасности.

Моё собственное зрение, впрочем, начало давать сбой. Зажжённые рядом факелы перестраивали фокус моих глаз на яркий свет, мешая вглядываться в дальнюю темноту. Зрачки сужались, потом пытались расшириться, и всё плыло перед глазами. Приходилось щуриться, прикрывать один глаз, чтобы хоть что-то разобрать.

В какой-то момент, когда тишина затянулась, нарушаемая лишь редким треском сухого сучка в лесу, я даже подумал о том, что никакого преследования не будет. Отбушевалось, отгремело, и теперь пруссаки предпочтут зализывать раны и считать потери, искать виноватых, не рискуя ввязываться в новую бойню на незнакомой территории.

Но тут сквозь их строй пронёсся резкий, гортанный окрик. Появился некий дерзкий офицер – его статная фигура, чуть более высокая и прямая, чем у остальных, выделялась даже издали. Он что-то резко выговаривал солдатам, размахивая рукой в сторону леса, и, казалось, его пыл заразил оцепенение, подняв людей в атаку.

Я никогда ещё не видел, чтобы в лес заходили стройными пехотными линиями, да ещё и в такой густой, почти дикой чаще, как этот белорусский бор. Это было самоубийство. А какие именно части это делали? Это были не прусские егеря, не лёгкие пехотинцы, привыкшие к рассыпному строю и лесным засадам. Это были линейные пехотинцы, может гренадеры их ярко-синие мундиры, кажется, ещё не успели испачкаться в грязи. Их дисциплина была сильна, но глупа.

– Даём им зайти в лес, сами отходим! – сказал я, едва слышно, чтобы не выдать себя, и рванул чуть в сторону от того направления, куда уходили спасённые нами пленные и другая часть моей группы.

Нашим преследователям стоило бежать, если они хотели бы нас поймать, убить, отомстить. Но по всей видимости, они подходили к делу более педантично, следуя каким-то своим уставам, не приспособленным для подобного хаоса.

Шаг за шагом, как тяжёлый пресс, прусская линия медленно втягивалась под сень деревьев. У меня складывалось чёткое убеждение, что это не столько сама погоня, сколько имитация её, то есть то, что нужно сделать, чтобы не последовало обвинений в бездействии, но одновременно и то, что делать им никак не хотелось.

Уже когда группа беглецов скрылась за небольшим оврагом, и почти не слышны были звуки трясущихся и ломающихся кустов под их ногами, немецкая линия начала прочёсывать белорусский лес. Шуршание листвы, скрип сапог, редкие оклики – все эти звуки медленно нарастали.

Вот так же, но в 1941 году, если история пойдет тем же путем, немцы будут в этих же лесах прочесывать местность в поисках советских народных мстителей. Так может я прямо сейчас прерву чью-то родословную и на одного, двух воинственных немцев, нацистов, будет меньше. Очень похожи Отечественные войны России.

– Бей! – скомандовал я, и моё слово, резкое и короткое, словно удар кнута, прорезало шум.

Четыре штуцера разразились огнём почти одновременно, их выстрелы звучали глухо и тяжело в сыром лесном воздухе, посылая круглые пули в сторону этого скопления врагов. Клубы белого порохового дыма тут же окутали нас, обжигая глаза и царапая горло.

Тут же я ещё выстрелил из своего карманного пистолета, его отдача показалась смешной по сравнению со штуцером. Я прекрасно знал, что пистолетная пуля вряд ли сможет пролететь и попасть на расстояние метров семидесяти, да ещё и так чётко, чтобы не угодить в какое-нибудь дерево на своём пути. Но грохот был внушительным, а вспышки от дульного пламени – яркими.

Драгоценные заряды я использовал не из-за страха или суеты, а только лишь потому, чтобы немцы подумали, что именно здесь и находятся те основные силы, которые только что напали на их ночной лагерь. Чтобы их офицер, который сейчас кричал и размахивал руками, был уверен, что он гонится за «главными».

И они купились… Их стрельба, хоть и была более плотной, казалась неточной, лихорадочной. Впрочем, если бы этого не произошло, то я знал, что остаток моей группы, а по всей видимости, уже и присоединившиеся к ним те смельчаки из пленных, которые не забыли, что они прежде всего русские солдаты, – там должна быть засада. Засада на случай, если немцы пошли бы не за нами, а в направлении, куда именно бежали пленные. Мой план имел запасной выход.

Я заметил, что три немецких фигуры упали, может, замертво, а может быть, и ранеными, их крики утонули в общем шуме. Немецкие пули просвистели над нашими головами, сбивая с ветвей пригоршни листьев.

Вот только мы уже на своих седалищах, словно бы с снежной горки, скатывались в другой овраг, проходящий перпендикулярно тому, за которым сейчас должны прятаться беглецы и остатки моей группы. Земля крошилась под нами, мелкие камни сыпались, а ветки хлестали по лицу. Падение было резким, но спасительным.

Несколько пуль просвистели над нашими головами, сбивая еще и с еловых лап влажные комья хвои, а два свинцовых подарка, так и не найдя адресата, застряли в шершавых стволах высоких сосен рядом с тем местом, где только что находились мы.

– Быстрее уходим, быстрее! – повторял я, мой голос был хриплым от бега, и дважды пнул своих бойцов в плечи, чтобы те не зевали ртами, а показали максимально возможную свою физическую подготовку.

Каждый удар был не от злобы, а от отчаянной нужды в скорости.

Мы всё ещё бежали с факелами. И это была некоторая очень серьёзная проблема. Яркий огонь, пляшущий в руках, был нашим маяком, но и нашим проклятием. По тому шуму, который раздавался у нас за спинами, по топоту десятков сапог, по крикам на немецком, было очевидно, что или все, или большая часть преследователей купилась на нашу уловку и погналась именно за моей немногочисленной группой.

«Отличная работа, Герой, ты сам стал приманкой!» – думал я.

Ещё несколько пуль просвистели неподалёку от нас, тонкими змеями пронзая сумрак, но они вызвали только лишь улыбку на моих губах, скорее нервную, чем весёлую. Преследование немцев в белорусском лесу имело значительное отличие от того, как это могло бы происходить в 1941 году. Там бы они уже трещали своими MP38, да и винтовочные выстрелы раздавались бы куда как чаще. И были бы они более точными и злыми, несомненно.

Но сейчас по нам стреляли очень редко. Часть немецких бойцов уже разрядили свои гладкоствольные ружья, и если они примутся их заряжать, то значит, отстанут от всех тех преследователей, рядом с которыми они должны бежать, чтобы поймать нас, злобных и коварных русских, посмевших нарушить их предрассветный сон. А потеря двадцати, двадцати пяти секунд, которые нужны будут для перезарядки мушкета, это, я считаю, потеря и нас. Мы бы успели уйти ещё дальше.

Впереди бежал Ефим. Он словно бы лесной зверь угадывал тропинки, пути, по которым было более всего удобнее пробежать. Я даже вновь успел пару раз удивиться подобным качествам парня, который, казалось, видел невидимое, слышал неслышимое.

Вот только ничего сверхъестественного в этом не было. Такой же, в основном хвойный, лес был и возле его родного дома, какие-то закономерности: где и как растут кустарники, насколько они обширные, да и многое другое опытный лесовик даже не успевает обдумать, как уже словно бы отлаженный механизм обходит то, что нужно обойти и что может являться серьёзным препятствием, и идёт там, где из всего прочего наиболее удобный путь.

Это было правильное решение – взять его с собой. Парня, которого по всем нынешним законам нужно было бы отправить обратно к помещику ещё и высечь. Правда, как оказалось, Ефим уже являлся рекрутом, и его просто не отдали рекрутскому набору, потому что началась война, и следом за ней пришла полная неразбериха.

Хотя какой-то документ при нём был, и этот документ корнет тщательностью изучал. Потворствовать бегству крепостных – это было очень серьёзным преступлением. Но если корнет в итоге оставил парня с нами, значит, какое-то оправдание этому всё же есть, и я не вникал, какое именно. Сейчас его знания были бесценны.

Мы уходили сильно в сторону, водили немцев прочь от места, где должен стоять наш лагерь. Прошло двадцать минут такого бешеного бега, когда я, спрятавшись за толстой сосной, с тяжёлым дыханием всё же решил перезарядить свой штуцер. Мои пальцы, хоть и окоченевшие от усталости, работали быстро, привычно. Открыл затвор, высыпал порох из пороховницы, загнал пулю с пыжом. Каждая секунда была на счету, но этот выстрел был необходим.

Опираясь на знания Ефима, я и стал рассматривать пути отхода и то, как можно увести оккупантов по ложному следу, если они решат всё же преследовать нас. А они решат. Еще минуту дали нам… уже многие из пленных убежали, но пруссаки собирались, судя по их действиям, организовать погоню и загонную охоту.

Еще посмотрим, кто охотник, а кто дичь.

– Пусть пройдут пруссаки тест на физическую подготовку, – шептал я себе под нос, когда шел след в след за Ефимом.

Погоня была, хотя и отставала от нас с каждой минутой. Но пруссаки шли. А я подумал: а Ефим-то не говорил свою фамилию. Может он Ефим Сусанин?

Но несмотря на посторонние мысли, мозг лихорадочно выстраивал в голове карту местности: овраги, густые заросли, поваленные деревья, за которыми можно было укрыться.

Вокруг всё ещё могло быть громко, массово бывшие пленные рвались на свободу, и не все последовали за основной группой. Осознанно ли? Или случайно, но то и дело был слышен крик где-то со стороны, а порой и выстрелы. Кого-то явно ловили, но преследователи не довольствовались, хотели рыбу по-больше и пожирнее. Пусть попробуют сперва нас, боевых карасей, догнать, рыбаки ити е мать.

Казалось, что ну зачем пруссакам бегать по буеракам, болотистой местности, зарослям кустов, малинникам и ежевичникам, которые вообще злые на колючки. Но они шли за нами. Нужно припугнуть хорошенько. Мы уже собирались уходить болотами, но это медленно, не побегаешь, мишенью будешь минуты три-четыре, иначе топь поглотит, накажет на спешку.

Нужен был выстрел… Но забивать пулю… минуту потеряю. Я осмотрелся…

Пуля вошла в ствол штуцера, но где-то на середине остановилась, и шомполом её пробить сейчас можно было только при помощи ещё и молотка. Времени на это не было. Я посмотрел на могучий, выступающий из земли корень сосны, его толстые, извилистые жилы были крепки, как сталь.

«Матушка-Земля, помоги», – не знаю почему, но такая мысль и запрос возник у меня в голове, словно древнее заклинание, шепот отчаяния и надежды.

Я с силой приклад ударил по корню, держа укороченный штуцер идеально вертикально. Раздался глухой удар, эхом отдавшийся в лесу, и пуля встала на нужное место. Ствол был заряжен, хоть и не идеально, но это было лучше, чем ничего.

Моя группа, тройка и Ефим, уже ушли вперёд, я заприметил, куда именно, и посчитал, что догнать их смогу.

Физическое состояние тела, которое досталось мне, было вполне пригодным; боль уже давно отступила, физические упражнения я делал на день по три раза. Но явно не они были в помощь в той уверенности, что я обязательно догоню своих товарищей. Зачастую решает не сила, вернее, не физическая сила, а сила воли, выносливость.

И вот этих качеств, как я думаю, у меня было предостаточно. Если усталость нахлынет бурной рекой, в то время я поставлю плотину, чтобы эта река не прорвалась, и думать о боли и усталости буду только лишь во время ближайшего привала. Сейчас было не до этого.

На небольшую поляну, возле которой я и скрывался за стволом дерева и ожидал преследователей, скоро выскочили почти одновременно пятнадцать или даже немного больше человек.

Я ждал… Хотя понимал, что если произведу сейчас выстрел, то шансов на промах у меня практически нет. Расстояние до ближайшего в этой толпе было метров тридцать. А штуцер, хоть и не был даже близко по своим характеристикам похож на «Мосинку», но уж с такого расстояния бил точно в цель.

А вот как раз и она, моя цель… На поляну вышел офицер. В голове тут же начали появляться мысли-образы всех моих реконструкций. Представители германского народа как-то не очень охотно любят играть в войну 1812 года, что удивительно, в отличие от французов, которые получили такой отпор, что в мире всё резко поставило с ног на голову.

Это был лейтенант. А может быть, я в чём-то и ошибся, по погонам было бы намного проще распознавать, но этого элемента любой формы конца XIX века пока ещё не использовали. Он был явно командиром этой группы преследования.

Пруссак-офицер что-то неразборчивое для меня бормотал на немецком языке, указывая рукой в правильное направление, куда мы и скрылись. Его голос был резким, командным, но я не вслушивался. Я всматривался лишь на грудь этого офицера. Стрелять в голову не было никакого смысла – очень опасно было промахнуться, а вот тело его было почти что неподвижным, широкая мишень.

Сделал вдох, выдох… Аккуратно, нежно, сравнимо, наверное, только с тем, как бережно в оправу ювелир вставляет маленький, чуть заметный бриллиант, я выжал спусковой крючок.

Курок, казалось, с грохотом обрушился на пороховую полку. Она зашипела ещё громче, чем только что стук металла о металл от удара курка. В плечо немного лягнуло, отдача была резкой, но уже привычной. Пуля, свистнув, устремилась в цель. Поднялось облако дыма, но он быстро был утянут вслед за порывом ветра. А я увидел, как офицер вздрогнул, его тело качнулось, и он начал медленно падать.

Тут же приподнялся с колен, рванул на всех парах, на что только был способен, прочь в ту сторону, куда убежали мои боевые товарищи. За спиной раздались крики, возможно, ругань, возможно, возгласы боли или удивления, но я не оглядывался. Я бежал, чувствуя, как адреналин гонит кровь по венам, и знал, что этот выстрел даст нам ещё немного времени, ещё один шанс на спасение.

«А отряд уже должен был сниматься с места. Без нас…» – мелькнула мысль.

И неожиданно понимание, что братушки живы и должны уже уходить дальше, согрела меня. Было ощущение, что моя эмпатия в этой жизни была выше. Так ярко радоваться за других!

Я не видел, но догадывался, что прямо сейчас многие из немецких солдат, которые были на поляне, стали прятаться за ближайшие деревья. Как таковой команды «лежать» и выработанного рефлекса, что при стрельбе нужно чуть ли не вгрызаться в землю, в это время не было. Хотя я и видел, что некоторые сгибаются, рефлекторно уменьшая площадь поражения собственного тела. Их строй должен был распасться, запал погони, если такой еще имел место быть, испариться.

Жить хотят все, а когда «деревья стреляют», бодрости духа и желания догнать это не прибавляет.

Растерянность у немцев должна была быть. Должен был появиться страх, что сейчас по ним ещё кто-то откроет огонь, ведь нас, по идее, как они должны считать, было немало. А может быть, страх ещё и рисовал число, примерно сопоставимое с численностью тех, кто нас преследует. У страха всегда глаза велики.

Погоня продолжалась. Но я чувствовал и уже начинал понимать, что пруссаки стали куда как осторожнее. Они не ломились на всех порах по лесу, стали куда как больше отставать.

Я бежал… Только минут через десять услышал треск веток впереди. Сквозь шум собственного дыхания и топот ног по мягкой земле, этот звук был музыкой.

– Свои! Слава России! – кричал я, выкрикивая пароль, который был установлен у нас в лагере на сегодняшний день.

Я, между прочим, сам его придумал! Мне нравилось, как он звучал, в нем чувствовалась и гордость, и призыв к единству. Как бы пафосно это не звучало – то, что нужно во время Отечественной войны, одной из, наверное, десятка за всю тысячелетнюю истории России, которые могли уничтожить православное, но и многонациональное государство.

Солнце уже по большей части захватило свои права на небесном небосклоне, окрашивая восточный край неба в нежные розово-оранжевые тона. Но там, где я нагнал своих побратимов, стоял предрассветный туман, густой, такой, что если бы немчура продолжала бы нас преследовать, мы бы в этом тумане могли бы спокойно скрыться, и даже, вполне возможно, что потерять друг друга. Туман обволакивал всё вокруг, превращая лес в призрачный лабиринт.

– Берёмся за руки и идём! – приказал я, понимая, что в такой молочной пелене легко потерять направление и товарищей.

И, наверное, со стороны, если бы кто-то увидел подобную проходку бравых русских солдат, на счету которых уже у каждого не менее трёх, а скорее всего и больше, убитых врагов… Наверное, это было бы комично.

Вот только отпускать руки братьев по оружию никто не хотел. Все понимали, что в таком густом тумане сделать шаг в сторону – и можно потеряться. Тем более, что с каждым шагом все более устрашающе хлюпала вода, по щиколотку утопали ноги и было впечатление, что еще немного и по колено… по горло…

Ефим, протаптывавший нам тропу, уже успел где-то выломать жердь и протыкать ею впереди топкую почву, проверяя глубину грязи. Его чутьё было нашей единственной путеводной звездой в этом тумане.

Уверенность парня подкупала. Он мог лебезить и смущаться рядом с солдатами, терять дар речи при офицере, превращаться в неподвижную статую рядом с Аглаей… В лесу он был совершенно иным: дерзким, решительным уверенным. И это передавалось и нам, доверившимся опыту молодого лесника.

Скоро мы уже приподнялись на бугор, с которого сквозь поредевший, но всё ещё цепляющийся за низины туман, можно было рассмотреть не только оставшееся внизу, покрытое туманом болото, но и покосившиеся домики небольшой деревушки. Серые крыши, дым из труб – признаки жизни, такой далёкой и желанной.

Как-то очень сильно мне захотелось лечь на печку и уснуть на сутки, не меньше. А потом деревенского сала, варёной картошки с зелёным лучком, только что сорванным с огорода. Пусть я никогда в своей жизни не злоупотреблял, но иногда позволял себе… Так что фантазия нарисовала ещё и запотевшую, с прохладного погреба принесённую деревенскую самогоночку, изготовленную на проросшем зерне. Образ был настолько живым, что я почти чувствовал этот терпкий вкус.

Ком к горлу подошёл, и пришлось несколько раз сглатывать обильно выделяющуюся слюну. И образ этот никак не хотел выходить из головы, хотя он, конечно же, был нереальным. Какая самогонка в нынешней деревне? Да и насчёт сала я немного сомневаюсь, что оно будет. Нищенствуют крестьяне, а война простому мужику никогда богатства не приносит.

Но сало было у нас, своё. Слегка пожелтевшее, не первой свежести уж точно, и сильно солёное. Хотя это в данном случае считалось за плюс – его уж точно оно сохранилось, и мы не будем идти и каждые пять минут высматривать, где же вдоль троп произрастают наиболее широкие лопухи, чтобы воспользоваться ими.

Отрезали по куску сала, смочили водой сухари. Бурдюк с водой был только у Ефима. Ну да, ему не нужно было носить с собой амуницию, так что мы всеми бытовыми вещами его нагружали. Он не роптал. Короткий, безмолвный завтрак.

– В путь, – не предоставляя возможности полноценно отдохнуть ни Ефиму, ни своим товарищам, сказал я. – У нас еще много работы.