Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Так что выходило, что Аглае безопасно спать было попросту негде. Еще не хватало, чтобы она заночевала на границе нашего небольшого, но героического мирка. Того и гляди, в этой суматохе перед маршем пьяные фуриеры или лихие уланы, уже русские, ее просто-напросто украдут. Что-то исключительного порядка и дисциплины в русском лагере я не заметил.

– Ложись со мной, на мою епанчу! – тоном, не терпящим возражений, сказал я, расстилая толстое сукно на жесткой земле. – Я уже при всех объявил тебя своей родной сестренкой, так что никакого урона твоей девичьей чести не будет.

– А хоть бы и урон был… – вдруг дерзко, с вызовом стрельнув глазами, прошептала она. – Дождешси от тебя…

– Сейчас отправлю к кому-нибудь из пехотных офицеров спать, – мрачно пообещал я, нависнув над ней. – И роняй свою честь там, сколько влезет, коли жизнь не мила.

– И пошутковать уже нельзя! Ишь, сурьезный какой, – недовольно пробурчала Аглая, мигом сбавив спесь, и послушно подошла к моей лежанке. – Только, я сплю с этой стороны, от телеги.

– Как будет вам угодно, мадемуазель, – криво усмехнулся я.

Мы улеглись. Костер прогорал, и становилось зябко. Потянуло уже не легкой ночной прохладой, а откровенным, пробирающим до костей сырым холодом со стороны реки.

Невольно, инстинктивно и без какой-либо греховной мысли, мы прижались друг к другу. Я обнял ее за плечи. Как, наверное, могут обнимать своих маленьких дочерей уставшие отцы, защищая их от ночных чудовищ.

А она как-то очень по-домашнему, мило стала подгребать под свою голову мою руку, устраиваясь поудобнее. Точь-в-точь, как это делают эгоистичные, но любимые дочки, которым и невдомек, что таким образом папка может и всю ночь глаз не сомкнуть, а руку за несколько часов можно отлежать так, что на утро ею и не пошевелить, не то что саблю держать.

Но мне, черт возьми, это было приятно. Приятно до щемящей боли в груди, что в этом чужом, пропахшем порохом, героическом, времени рядом есть живой человек, который тянется ко мне всей душой. И к которому так же отчаянно тянусь я. А еще мне теперь откровенно нравилось то, что между нами нет никакой липкой похабщины, что роли старшего брата и младшей сестры четко распределены.

Наверное, я такой человек, что мне важно за кого-то отвечать, за кем-то присматривать. Есть такие люди, я знаю. И не только я «страдаю» подобным «недугом». Нам нужна такая мотивация в жизни, необходимо найти «котенка» и приютить его.

Аглая – мой котенок. А с котами… ни это… Тьфу! Что за дурацкие мысли!

Я прекрасно осознавал, что за вот это хрупкое душевное спокойствие мне придется платить немалую цену – ежеминутно ограждать эту взбалмошную девчонку от смертельных опасностей.

Но иначе не могу. Жизненно необходимо, как пить, есть, кого-то заслонять своей спиной, чтобы чувствовать себя полноценным мужчиной. Понимать свою абсолютную нужность и осознавать, что кто-то слабый прямо сейчас нуждается в твоей силе. Это было моим якорем. И я не собирался его отпускать.

Скоро сестренка мило засопела… Я последовал в царство Морфея за ней.

* * *

Штаб Багратиона, Второй армии Российской империи.

В достаточно приличном доме городничего Бобруйска – не таком шикарном, конечно, какие можно было встретить в Петербурге или старой Москве, но для походных, почти полевых условий, как считал князь Петр Иванович Багратион, помещении очень даже сносном, – уже который час шло военное совещание.

Назвать это мероприятие строгим военным советом у постороннего человека язык бы не повернулся. Скорее, действо походило на поздний, нервный офицерский ужин.

И вот прямо сейчас, в ходе этого затянувшегося застолья, состоявшего из четырех перемен блюд, меж тарелок с дичью и недопитых бокалов «патриотического» цимлянского вина происходил жизненно важный для всей русской армии разговор. На столе, прямо поверх крахмальной скатерти, была раскинута огромная топографическая карта, углы которой прижимали тяжелые серебряные канделябры.

– Пух! – пробка игристого цимлянского вина, из винограда, взращенного и ферментированного на Дону, вылетела, как пуля.

– Господа! Немедля прекратить! – среагировал Багратион.

– Прошу простить меня! Я… ик… – атаман Платов, по своему обыкновению был ни пьян, ни трезв.

Быть пьяным, по мнению явно злоупотребляющего хмельным, все равно героического казачьего атамана – это валяться без движения. А все остальное – боевой настрой.

Багратион посмотрел на предводителя донцов… Нет, не злился на него. Уже даже педант Барклай-де-Толли не злился, смирился. Ведь так героически воевать, как это делали казаки Платова, даже регулярным кавалеристам было не силу.

Хотя, казалось, что переход Платова и его казаков от первой армии, к Багратиону был связан чуть ли ни с тем, что там, у Барклая, вино закончилось. Так шутили и офицеры и даже солдаты.

– Это недопустимо, господа штаб-офицеры! – возмущался командующий Второй Западной армией Петр Иванович Багратион, в гневе комкая салфетку так, словно хотел свернуть шею невидимому врагу. Его смуглое, орлиное лицо потемнело от ярости. – Почему только сегодня мы наконец поняли, куда именно движется французский авангард⁈

Собравшиеся генералы и полковники хмуро молчали, отводя взгляды. Еще недавно многие в штабе полагали, что слишком быстро отступать нет никакого смысла, размышляя старыми европейскими шаблонами: мол, чья армия занимает столицу противника, тот и диктует условия мира.

Корсиканец Бонапарт ломал все привычные правила войны. Он не просто шел вперед – он резал коммуникации, пытался расчленить русские армии и уничтожить их поодиночке. И нужно было готовиться именно к этому всем, а не только Барклаю де Толли, которого в отступлении обвиняют, а он… кует будущую победу.

– Мои каза… ик… справно в дозоры ходят, – Платов подумал, что шпилька о недостаточной разведке была в его адрес.

– Матвей Иванович… – протяжно сказал Багратион.

Интонация и тон были такими, что, мол… «да кто же вас дергает? спите дальше». На самом же деле, именно казаки Платова позволили Багратиону без потерь зайти в Бобруйск, спокойно определить в городскую крепость больных и раненных. Платов водил французов за нос, особенно выбирал польских улан и бил их. Словно были счеты именно к ним.

Он выиграл время, которое было использовано для перегруппировки. Не все получилось, но хоть бы чуть подсобрали армию.

– Ваше сиятельство, – наконец нарушил тяжелую тишину генерал-майор Сен-При, начальник штаба армии. Он склонился над картой, водя над ней тонким пальцем с перстнем. – Разъезды ахтырских гусар час назад доставили точную диспозицию. Даву форсированным маршем рвется к Могилеву, чтобы отрезать нам путь на соединение с Барклаем-де-Толли. Но главная беда не там. У нас на плечах висит кавалерия Латур-Мобура. Жером Бонапарт пустил на нас польских уланов и кирасир. Они дышат в затылок нашему арьергарду на минском тракте.

Багратион тяжело оперся кулаками о стол. Его денщик тут же поднес канделябр с шестью свечами, освещая карту.

– Если кавалерия Латур-Мобура догонит наши обозы при выходе из крепости, из города – будет резня. Они сомнут арьергард Раевского, изрубят пехоту на марше и посеют панику, – процедил князь. – Нам нужно выиграть время. Любой ценой оторваться от преследования. Нынче же дайте приказ на выдвижение, но все равно мы не успеваем.

– По тракту всё предельно ясно, Петр Иванович, – подал голос дежурный генерал, указывая на извилистую линию, нарисованную тушью на карте. – За версту от развилки тракт сужается, переходя в лесное дефиле. Справа – непролазный заболоченный лес, слева – глубокий овраг. Кавалерии там не развернуться, пойдут колонной. Нам нужно дать им там бой. Задержать французов хотя бы на два, максимум на три часа. Этого времени хватит, чтобы основные силы благополучно прошли переправу и свернули на проселки.

Багратион выпрямился. В его глазах мелькнула боль. Он, суворовский ученик, до беспамятства любил своих солдат и ненавидел бессмысленные жертвы.

«Увидел? Бей!» – так раньше действовал Багратион, бывший долго главным офицером суворовского авангарда.

Эта война с отступлением… Терялся князь, такому он не учился, не имел опыта бегать от врага. Ну если только не считать того героического отступления в Швейцарии, после Суворовского Альпийского перехода. Но там другое…

– Вы предлагаете мне оставить там заслон? Оставить людей на верную гибель под саблями Мюрата и Латур-Мобура? Кого прикажете бросить на убой? Целый батальон егерей? Там не так узко, чтобы засаду поставить, – Багратион впялил строгий, жесткий взгляд в дежурного генерала. – Нужен полк, при поддержке кавалерии. Таких полков у меня нет…

– Господин командующий, есть немало «свободных отрядов», из тех, кого нашли отставшими. Вот… там до полка будет и боле, – сказал Раевский.

– Я не стану жертвовать полком ради обозов! Но тут не менее полка должно стать. И лучше усиленного артиллерией. Пушек не дам! – говорил Багратион и явно его слова несколько звучали противоречиво.

В стороне облегченно выдохнул дежурный генерал

– Никак нет, ваше сиятельство. Целый полк там и не нужен. Главное, чтобы неприятель думал, что тут еще находится арьергард наших войск, – возразил Сен-При, глаза которого лихорадочно блестели от придуманной тактической комбинации.

– Они погибнут! – Багратион скептически поднял бровь. – Впрочем, все в помыслах Божьих.

– Ваше сиятельство, – негромко произнес сидевший в тени полковник военной полиции. – На гауптвахте сейчас сидит капитан Журавлевич. Пехотинец. Вы изволили подписать приказ о его разжаловании в рядовые за ту дуэль с уланом из-за карточного долга.

– Журавлевич… – Багратион потер подбородок. – Тот, что с роскошными бакенбардами? Бретер, но рубился в бою у местечка Мир отчаянно. Под Аустерлицем он роту в штыковую водил. Отчаянный.

– Именно он, князь. Для него это единственный шанс смыть позор кровью и вернуть эполеты. Он пойдет в ад и поведет за собой кого угодно. Прикажете поднять его с гауптвахты?

Багратион посмотрел на мерцающее пламя свечи, затем перевел тяжелый взгляд на карту, на ту самую узкую горловину, которая к утру должна будет пропитаться пороховой гарью и кровью.

– Поднимайте. Верните ему шпагу. Дайте две пушки, пусть, три, еще двойной боекомплект картечи и «свободных». Пусть выступают, с рассветом должны занять позицию. И да поможет им Бог. Ну и крепость так просто не сдавать. Но там своя история.

Все перекрестились.

От автора:.

Она врач. Очнулась в XIX веке. Местная медицина опаснее болезни, но умирать она не собирается. История про разум, упрямство и желание жить.

🩺/reader/551606

Глава 21

Бобруйск.

16 июля 1812 года.

Утро выдалось не просто зябким – оно вцепилось в кожу ледяными зубами, стоило лишь высунуть нос из-под импровизированного одеяла. Плотная шерстяная ткань исправно хранила тепло, но главным генератором уюта служило, конечно, прижавшееся ко мне женское тело. Покидать это укрытие не хотелось от слова «совсем». Куда приятнее было бы плюнуть на войну, обнять Аглаю покрепче и провалиться в сон, пока где-то там, за горизонтом, маршируют армии.

Вот только гул просыпающегося лагеря, лязг котелков и чье-то сиплое покашливание не оставляли шансов на отдых. Ну и нужда… До ветру сходить нужно. Даром что ли такой великолепный полевой туалет мастерили?

– Спи, можешь еще поспать, – шепнул я «сестренке», морщась и пытаясь аккуратно вытянуть левую руку из-под ее головы. Как и ожидалось, рука затекла насмерть. Я ее почти не чувствовал – эдакое чужое березовое полено, пришитое к плечу.

Тут же ощутил, словно бы множество маленьких иголок всадили в руку.

– Без тебя холодно, братец, – сонно пробормотала она, кутаясь в шерсть.

– Ничего, я мигом. Вот сейчас сбегаю к французам, потолкую с ними по-мужски. Попрошу, чтобы не беспокоили нас еще несколько часов и дали пару дней хорошенько выспаться. Надо и к Наполеону на прием сбегаю. Все ради тебя! И сразу вернусь греть свою сестрицу.

– Да… сходи куда там надо, да возвращайся, – совершенно серьезно, не открывая глаз, отозвалась Аглая. – А будешь у французов – стряси с них подушку на перине. А то рука у тебя дебелая, жесткая. Спать не сподручно.

Я замер на четвереньках, возвышаясь над девушкой, и посмотрел на нее с легким недоумением. Вроде бы стопроцентный сарказм, но сказано с такой обезоруживающей интонацией, будто она и впрямь верит, что я сейчас пойду в ставку к Наполеону отжимать пуховые подушки.

«Ладно, – подумал я. – Специфический юмор девятнадцатого века. Будем привыкать».

Выбравшись на свет божий, я поежился от сырости и зашагал к едва тлеющему кострищу. Там уже грели руки несколько наших егерей. Были и пехотинцы из других полков – те самые «потеряшки», чьи командиры либо сгинули в суматохе отступления Второй русской армии, либо просто не потрудились отправить вестовых, чтобы вернуть своих бойцов в строй.

Кого забрали в полки, те ушли. Но половина, если не больше, осталась. Ну и не тратя времени, Потапыч, Захар и другие, стали «обучать» новобранцев. Хотя те и так были опытными воинами в своей основе. И даже счастливы, что имеют шанс, ну если их не забрали в свои полки, остаться в егерях. Мол, мы с жиру бесимся. И кормежка будь здоров и вольница, не нужно постоянно строится и учить маневры…

Так себе отношение к егерской специфике. И харчуемся мы пока что из того, что сами и добыли.

Но… ни у кого не возникло желания дезертировать по этому поводу, что вдруг стали не нужными. Странно, если честно. Ладно все были бы полны полны праведного гнева, патриотичны до кончиков нестриженных грязных ногтей. Вот только, пусть и такие явления были, не только они двигали людьми. Я так и не понял, что же тогда.

По мне, да, многие могли бы и сбежать. И моральные поводы на то есть. Мы забыты, словно и не нужны, с нами несправедливо обошлись. Надежды на медные трубы и награждения не оправдались. И все равно…

А как крепостных ищут, если те бегут? Ну не вижу я, чтобы в этом времени было много порядка и отчетности.

А что я? Мог же отправится куда-нибудь, торговлю развить. Был же опыт, и своя фирма некогда была, торговал всяко-разным. Но… не могу. Вот не могу и все. Вопрос не только в патриотизме, хотя и это чувство мне знакомо. В людях, что мне прямо сейчас дороги.

В прошлой жизни я так быстро не сходился с людьми, не прикипал к ним. Но тут иное… я иной… Оставлю Потапыча, Аглаю, Ваньку и других… Буду поедом себя съедать, думать о неправильности поступка. Нет, я тут, на войне в том числе и ради себя, чтобы не забыть, что такое быть мужчиной и нести ответственность за тех, кто дорог.

– Сладко спалось-то? Выспался, герой? Дали поспать-то? – прищурился Ванька, спрашивая и вырывая меня из мыслей.

Голос его лучился таким ехидством, что им можно было намазывать хлеб. Вот же… весельчак. Но голос веселый, а глаза грустные, напряженные. Прячет свое волнение за юмором. Ну да не самая худшая психологическая защита.

– Ты на что это сейчас намекаешь, физиономия? – хмуро отозвался я, где-то подыгрывая Ивану. – Если на то, что я с Аглаей, так заруби на носу: сестрица она мне, и не более. А вот таким языкастым женихам, как ты, я уши откручиваю вмиг.

– А чем это я тебе уже не вышел? Может я со всей сурьезностью, – тут же сменил пластинку Ванька, прячась за привычной дурашливостью, которой наш весельчак обычно маскировал любую растерянность.

– Сватов присылай! – сказал я и усмехнулся, когда Ваня растерялся.

Вопрос-то очень серьезный со сватами. И брать девку, которая грела барина можно, тут не настолько уж категорично. Вот только принципиальность в данном случае можно проломить приданным. Одной красоты недостаточно, как говорят люди: «С красоты воду не пить». Так что предложением о сватах тут же пришла серьезность ситуации.

– Подумать нужно, – словно отмахнулся Ванька.

– Садись, Платон, – веско оборвал Потапыч. – Опосля о свадьбах судачить будете.

Старый фельдфебель явно не спал полночи. Его изрезанное морщинами лицо было мрачнее тучи, и вряд ли причиной тому служила банальная бессонница.

– Полки-то уходят, – глухо произнес он, глядя на сизый дымок. – Войско наше дальше катится. А мы тут сидим, как сычи на пепелище. Делать-то что? Раз за нас никто не порешал… – более чем резонно обозначил проблему старик.

Я благоразумно промолчал. Мысли, конечно, были. Самая очевидная – сняться с лагеря, пристроиться в хвост арьергарду уходящей армии и топать по их следам. Рано или поздно вышли бы к основным силам, а там, глядишь, и наш славный Пятый егерский полк сыскался бы, вместе с командиром Иваном Федоровичем Паскевичем. Но если это решение лежало на поверхности для меня, оно точно должно было первым прийти в седую голову Потапыча.

И раз мои товарищи молчат – значит, есть в этой эпохе какие-то суровые военные нюансы, которых я не учитываю. Лучше уж пожевать травинку и послушать, чем снова сесть в лужу со своим «попаданческим» недопониманием реалий.

– Харчей у нас еще предостаточно, чтобы безбедно и сыто дней десять продержаться, – рассуждал вслух Потапыч. – Ну, а потом что? Да и не может быть так в войсках наших, чтобы о нас просто забыли.

– А мы-то всем обществом губу раскатали, думали, что рублей по пять, не меньше, наградных дадут за наши героические бои, – картинно вздохнул Ванька, умело поддерживая упадническое настроение фельдфебеля.

Собрание происходило возле туалета, ставшего, наряду с кострищем, центром притяжения и даже, судя по нашему разговору, принятия решений. Ну а что? Тут даже бревна положили, чтобы обозревать красивую панораму и не только во время посещения туалета. Дымка над Березиной, рыба гуляет. Так бы и достал удочку, да порыбачил. Но, увы…

– Эй, служивые! А ну, построение! – раздался вдруг из-за кустов зычный крик.

Голос был мне знаком. И звучал он… почти бодро. Именно «почти» – с той специфической, надрывной звонкостью, которая с головой выдает человека, изрядно перебравшего накануне. Такие люди наутро изо всех сил стараются казаться трезвее стеклышка и бодрее молодого жеребца, но фальшь в их интонациях звенит, как треснувший колокол.

– Это кого еще нелегкая принесла? – прокряхтел Потапыч. Он начал медленно разворачиваться на поваленном бревне, чтобы посмотреть, кто это там кидается приказами в спину. В этот момент старик выглядел настолько уставшим, что казалось – сейчас раздастся громкий, ржавый скрип его несмазанных суставов. – Так это же… – удивленно вытянул шею Ванька, но так и не договорил.

Я уже и сам узнал «бодрячка». Это был тот самый капитан, что давеча сидел с нашим корнетом на гауптвахте. А вот за его спиной разворачивалось зрелище куда более интересное. Там, вытаптывая сапогами изморозь, переминалось некое подобие строя – не меньше двух сотен бойцов. И судя по пестрой мешанине мундиров, собрали эту разношерстную братию с миру по нитке из самых разных подразделений.

Амуниция на прибывших сидела так расхристанно, что хороший офицер за подобное ношение формы вмиг выписал бы бойцу таких зуботычин, что зубы бы посыпались. И это даже в моей, будущей реальности, где к эстетике солдата относились куда с меньшим пиететом, чем в нынешнем, помешанном на выпушках и султанах девятнадцатом веке. Здесь же половина строя стояла без киверов, перепоясанная как попало, в перепачканных глиной панталонах.

– Штрафбат, – мелькнула мысль, и я, сам того не ожидая, произнес это слово вслух.

– Чего? – недовольно каркнул Потапыч, резко поворачиваясь в мою сторону, словно я ляпнул непристойность в церкви.

– Ничего. Мысли вслух, – только и нашелся я.

– А ну, егеря, и приданные вам чины! – гаркнул тем временем всё тот же капитан. – Привести себя в порядок! Расслабились тут на вольнице, понимаешь!

В ночи, когда мы передавали еду и спиртное нашему арестованному корнету, я этого капитана толком не разглядел. Хотя голос его запомнил: с хрипотцой, гнусавый, словно человек изрядно простудился на марше.

Но сейчас я его рассмотрел во всей красе. Это был долговязый тип. Особенно для нынешнего времени, где средний рост солдат не превышал метр шестьдесят с немногим лишним, этот со своим ростом в метр девяносто казался просто гигантом. Вернее, казался бы, не будь он таким до звона худым. Впрочем, судя по жилистой шее и широким плечам, мужик не чурался махать саблей и был крепок, как корабельный канат.

А вот лицо у него было примечательное. Из тех лиц, по которым сразу видно: клал этот человек с прибором на парадную шагистику и армейский политес. Черная залихватская челка падала на горящие, лихорадочные глаза. С таким блеском во взоре обычно либо кидаются в пьяную драку из-за косого взгляда, либо – голодные до женского общества – волочатся за барышнями, готовые на любые безумства и шалости.

Капитан спрыгнул с коня, бросив поводья какому-то замученному рядовому, и широким шагом подошел к нашему костру.

– Кто здесь старший унтер? – рявкнул он, окидывая взглядом нашу живописную группу.

– Фельдфебель Путятин, ваше высокоблагородие, – Потапыч вытянулся во фрунт, но без подобострастия, а с достоинством битого жизнью ветерана.

О, хоть фамилию Потапыча узнал!

Капитан оглядел Потапыча, потом Ваньку, мазнул взглядом по мне, на секунду задержавшись на моем слишком уж спокойном лице.

– Значит так, фельдфебель. Слушай мою команду. Антихристовы авангарды обошли нас с фланга. Прут по тракту, как свиньи на огород. Если мы их не тормознем у излучины реки, они и не войдут в Бобруйск. А пройдут у реки и обрушатся на наши арьергардные обозы, лазареты. Они еще далеко не ушли. Понял диспозицию?

– Понять нехитро, ваше высокоблагородие, – хмуро ответил Потапыч, кивнув на толпу за спиной офицера. – Силушкой-то мы их как тормозить будем? Этим вот… сбродом?

Капитан не оскорбился. Он лишь хищно оскалился, блеснув белыми зубами.

– Этим сбродом, фельдфебель, мы им кость в горло вставим. Француз идет, как на парад, думает, тут только пыль от наших сапог осталась. Ваша задача – занять лес по обе стороны тракта перед мостом. Вы – егеря. Ваше дело стрелять метко и прятаться как бесы. Мы с пехотой встанем прямо на дороге, у холма.

– Самоубийство, – тихо произнес я, прикинув рельеф местности и тактику рассыпного строя против плотных колонн.

Капитан резко развернулся ко мне.

– Как сказал, егерь? – с вызовом выкрикнул капитан.

– Сказал, что если мы просто встанем на дороге, они нас артиллерией сметут за пятнадцать минут, – я смотрел ему прямо в глаза, нарушая субординацию. – Дорога там сужается. Нужно не на самом тракте строиться, а завалить его деревьями перед мостом, создать воронку. Пехоту спрятать за завалом. А нас, егерей, рассадить не просто в лесу, а на склонах оврага. Пусть сначала увязнут, а мы их перекрестным огнем угостим.

Наступила звенящая тишина. Ванька присвистнул. Потапыч закрыл глаза, явно мысленно читая отходную по моей глупой душе, посмевшей учить тактике офицера. Но капитан неожиданно рассмеялся – коротко, лающим смехом.

– А ты борзый. Завал – это дело. Да оно не решит. По фронту верста, не меньше. И у меня боле полка, – капитан подбоченился, как гордец, а потом задумался… Сомнут… О том и думать забыть. Выстоим положенное время, да и пойдем. Авось, француз нерасторопный, так и биться с ним не придется. Нам поручено простоять четыре часа. Полчаса уже прошло. Так-то… Фельдфебель, бери своих людей, топоры и дуй к опушке леса у реки. У вас час времени. Выполнять!

К слову, мне капитан не то, чтобы понравился, он не девка, чтобы нравиться. Но слушает нижние чины, тем более такие, как Потапыч, который прошел с десяток компаний и выжил. Такое уважаю. Не тщеславие офицера делает таковым, а принятые решения.

Засуетились. Загремели котелки. Я рывком развернулся и побежал к месту нашей ночевки. Аглая уже сидела на расстеленной шинели, пытаясь расчесать спутанные волосы пальцами.

– Так, собирайся, – бросил я, запихивая наши скромные пожитки в сидор. – Сейчас с обозными пойдешь в тыл. Тут через пару часов будет ад.

Аглая замерла. Ее руки медленно опустились.

– Никуда я не пойду.

– Аглая, это не обсуждается! – я повысил голос, чувствуя, как внутри закипает адреналин перед боем. – Там будут стрелять ядрами, понимаешь? Штыковой бой. Тебе там делать нечего. Найди телегу с ранеными, залезь под брезент и езжай!

Она встала. Невысокая, хрупкая, в мужском доломане не по размеру. Но в глазах плескалась такая упрямая сталь, что я осекся.

– Ты дурак, Платон, или притворяешься? – тихо, но так, что пробирало до костей, спросила она. – У вас на полсотни человек ни одного лекаря. А у них, в полку том… да, я все слыхала и уже поняла… Когда этому вашему длинному капитану оторвет ногу, кто ему жгут наложит? Когда Ваньке живот пулей пропорет, кто ему кишки обратно заправлять будет? Ты со своим штуцером?

– Э! Ведьма! Не наговаривай! – услышал я выкрик Ваньки, потом он тут же начал бормотать молитву.

– Ушастый черт! – тихо сказала Аглая.

– Тебя могут убить!

– А если убьют тебя? – она шагнула ко мне вплотную. – Кто тебя перевязывать станет, братец? Чужой дядя? Я остаюсь. Точка. Я найду овражек за вашей позицией. Буду рвать корпию и кипятить воду.

Я смотрел на нее и понимал: не сдвину с места, даже если потащу волоком. Женщины эпохи войн – это какой-то особый вид титана. С одной стороны, крепкие духом, но ведь ранимые. И точно, что без меня и наших мужиков ее обидят. И не факт, что, отправившись сейчас ее телега не нарвется на какой польский или французский разъезд, прорваться которому на дорогу из Бобруйска в сторону Могилева не сложно.

– Бог с тобой, – выдохнул я, сдаваясь. – Но, если высунешься из укрытия – лично выпорю шомполом.

Она лишь слабо улыбнулась одними губами:

– Только обещаешь… Иди уже, командир.

Через сорок минут мы были на месте. Тракт здесь действительно делал петлю и нырял к узкому деревянному мосту через безымянную, но глубокую речушку. Работа кипела. Потапыч, забыв про скрипящие суставы, матом и тумаками руководил рубкой деревьев. Пехотинцы валили вековые сосны прямо поперек дороги, создавая жуткое переплетение стволов и веток.

Быстро разобрали две избы, скорее все же сараи, где были лодки. И бревна пошли на завалы, и доски… их незатейливо вгоняли в землю, приставляли друг к другу. Некоторые уже скоро под порывом ветра падали, другие нет.

– Кони пугаться будут, как деревьев. Уже нам подмога, – объяснял капитан, словно бы решение было глупым и нужно было оправдаться.

Мы готовились воевать. Но что сильно мне не нравилось, мы, все, и я проникался этим настроением, готовились умирать.

Ефим… Он остался с Аглаей. Точнее, не остался, они подошли ближе и стали за одним из холмов, располагаясь на двух телегах. Там уже разложилась Аглая, готовая принимать раненных.

Цинично, но только наших раненых я сказал везти к ним. Это если Ефим не будет справляться и когда увидит ранение кого из воинов не поспешит к нему, чтобы увезти на перевязку. Так себе полевая медицина, но хоть что-то.

* * *

– Ванька! – крикнул я, оценивая позицию. – Бери пятерых, лезьте вон на тот холмик слева! Оттуда дорога как на ладони и меня прикроете, чуть что…

– А чуть что это что? – как-то по-глуповатому спросил он.

– Когда попрут на меня. Вот и бейте. А еще и гранаты возьмите. На меня попрут, так и знай. Вот и бери «пяхоту» и будь с ними там, готовьтесь. Меня увидите, как и других, если бежать станем вдоль холма, кидайте гранаты во французов. Чуть что не так, то на седалище сползли и к реке подбежали. Ну это если меня уже не будет, – говорил я. – Ну и стреляйте из штуцеров по офицерам французским.

Странно, что капитан не приказал оседлать холм у реки. Все высотки должны быть наши, даже те, которые находятся чуть в тылу.

Только не палите сразу, ждите, пока их офицеры поближе подойдут!

– Сделаем, Платон! – оскалился Ванька, проверяя кремень на замке своего штуцера. – Будут у нас сегодня французские окорока на вертеле. Возьму только Михайло.

Я задумался. Михайло Скороход, малоросс, вернее слобожанин, родом откуда-то с тех мест, что в будущем назовут Донбассом, или из-под Сум… Не важно. Но вот что… Таких больших людей я встречал в своей жизни, бывало. Но в той, в будущем.

Он не был егерем, из прибившихся к нам бывших пленных, пехотинец. В егеря таких громил не брали. Тут уже я переросток, но, видимо, повлиял Потапыч, чтобы под его крыло я, крестник, попал.

– Забирай! – сказал я нехотя.

В бою огромный человек со звериной, медвежьей, силой, пригодился бы на любом направлении.

– Эй, братушки, егеря! – услышал я сперва топот копыт не менее чем трех коней, а уже потом услышал. – Я офицер ваш, поручик! Не, не ваш, а этого, левого фланга.

Услышал и Потапыч, чья позиция у дерева была

– Ваше благородие, рады так, что нынча…

– Без этого плутовства солдатского, фельдфебель, – жестко оборвал поручик нашего уважаемого… – Мне недосуг с вами быть. Да и не егерь я. Не пускайте их с фланга. Да тут и не пойдут большими колонами. Поддерживайте нас, сколько сможете. Я линию выводить буду. Все ли ясно? Кто старший, ты, старик?

– Так точно, ваше благородие. Все выполним, не извольте беспокоится, – четко, даже зная Потапыча как-то несуразно, с перебором, отрапортовал он.

О том, что удастся отсидеться, не приходилось. Уже видна была подымаемая пыль сотен, может и тысяч сапог. Точно не русских, если только не смородерили «просвещенные европейцы».

Так что сражению быть. Как сражению? Полк, чуть больше, против французского авангарда? Это избиение. Смешно. Но это только если смеяться над всем, дабы не зарыдать в голос.

Впрочем, а нечего себя хоронить. Мы еще повоюем.