Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Мы тут плот связали… относить нас будет сильно, веревки, кабы перекинуть на другой берег нет, но доберемся, – спокойно сказал Потапыч.

– Вот за это, спаси Христос, братцы, – сказал корнет. – Даст Бог, так представлю вас… но этого может и не случиться.

Мы только кивнули, продолжая готовить переправу. Мало было плота. И у многих была надежда, что русский корабль, который вдали показался, поможет нам. Но… провожали взглядами.

– Не можно! – кричали нам с борта.

Так что сами…

Березина не текла – она ворочалась в своем русле, как огромное, черное, голодное животное. Поднялся небольшой ветер и вода клубилась водоворотами, пенилась неся оторванные ветки и комья береговой грязи.

Мы стояли на размытом берегу, глядя на два наших плота. Две жалкие, скрипучие посудины, наспех связанные из сырых бревен, перехваченные где веревками, где тряпками. На них нам предстояло перетащить не только свои жизни, но и четыре телеги с припасами, оружие и лошадей.

– С Богом, – хрипло выдохнул Потапыч, перекрестившись на серую муть неба.

Сначала грузили телеги. Сняли колеса, намертво принайтовили кузовы к бревнам. Потом повели коней. Животные чуяли беду. Они храпели, косили налитыми кровью, лиловыми глазами, упирались копытами в скользкую глину. Мой гнедой трясся мелкой дрожью, когда я тянул его за уздцы на первый плот.

– Держи крепче! Глаза им завяжите, дурни! – орал я, перекрывая гул воды.

– И когда ты узнал, как обходится с конями? – бурчал Усач-Захар.

Я не отвечал. Первым собирался сам пересечь реку, чтобы понять, как оно…

Наконец, мы оттолкнулись.

Первые несколько метров вода казалась спокойной, но как только мы вышли из-под защиты берегового мыса, Березина ударила наотмашь. Словно бы в спину лягнул конь. Плот содрогнулся так, словно налетел на риф. Бревна подо мной жалобно взвизгнули, заскрежетали друг о друга. Ледяная пена захлестнула сапоги.

– Шестами! Упирайся, мать вашу! – кричал Потапыч, а поручик, бывший с нами, хлопал глазами в безмолвном страхе.

Я навалился грудью на длинный багор, чувствуя, как древко выгибается дугой, готовое лопнуть. Вода рвала шест из рук с чудовищной силой.

Сзади, на втором плоту, раздался отчаянный крик. Я обернулся, чуть не потеряв равновесие.

Течение подхватило второй плот и крутануло его. Одна из закрепленных телег опасно накренилась, веревки зазвенели, как струны. И тут сдали нервы у молодого жеребца. Конь встал на дыбы, дико заржал – этот звук, полный первобытного ужаса, резанул по ушам хуже ножа. Копыта заскользили по мокрому, ошкуренному дереву.

Один из казаков, совсем еще юнец, бывший всегда молчаливым, бросился к животному, пытаясь повиснуть на недоуздке.

– Назад! – заорал я, но было поздно.

Конь рванулся в сторону. Тяжелый круп ударил казачка в грудь. Парень картинно взмахнул руками, его сапоги сорвались с края плота, и он спиной рухнул в черную, бурлящую пасть реки.

Время будто замедлилось. Я видел, как вода мгновенно сомкнулась над его головой. Как взбесившийся жеребец, потеряв опору, завалился на бок, ломая доски, и с жутким всплеском тоже соскользнул за борт.

Мы бросили шесты. Плот тут же начало разворачивать, но мне было плевать. Рядом со вторым плотом на поверхность вынырнуло искаженное ужасом лицо казачка. Он не кричал – река забивала ему рот водой. Тяжелая одежда, сабля, что он не снял, тянула его на дно, под бревна.

В ту же секунду Авсей, находившийся на втором плоту, упал на живот. Он свесился за край так сильно, что его ноги оторвались от настила. Его рука, как железные клещи, вцепилась в воротник казачка ровно в тот момент, когда парня затягивало под плот.

– Тяни!! – заорали мы хором. Двое казаков и даже корнет, бывший на том плоту, все бросились на помощь, вцепились в его ремень, в штаны, выдирая из ледяного плена тяжелое, намокшее тело.

Да… его звали Петром. Вспомнил.

Они рухнули спинами на бревна, втащив пацана на палубу. Тот забился в судорогах, выблевывая речную воду.

Но жеребец…

Конь бился в воде, привязанный короткой веревкой к бревну. Он пытался плыть, бил копытами по плоту, его глаза были совершенно белыми от паники. Вода заливала ему ноздри. Плот кренился все сильнее, грозя перевернуться и похоронить всех. Вода уже по щиколотку стояла на настиле.

– Режь! – истошно закричал я, видя, как лопаются тряпки на бревнах. – Режь веревку, иначе все ляжете!

Сабля блеснула в сером свете. Один удар. Веревка лопнула.

Конь издал последний, булькающий звук, похожий на человеческий стон. Течение подхватило его огромное, тяжелое тело, крутануло в водовороте и стремительно понесло вниз. Конская голова еще пару раз показалась над черными волнами, а затем навсегда исчезла в ледяной пене.

– Навались на шесты!!

Мы гребли как проклятые. Мышцы горели огнем, легкие рвались от холодного воздуха. Я не чувствовал рук, онемевших от прохладной воды и напряжения. Мы дрались с рекой. Но я поймал себя на мысли, что лучше бы дрался с врагом, а не со стихией.

Когда днище плота с глухим, спасительным скрежетом врезалось в прибрежную болотистую почву противоположного берега, никто не сказал ни слова.

Я бросил шест и упал на колени прямо в грязь. Грудь ходила ходуном. Рядом тяжело, со свистом дышали мои люди. Со второго плота, шатаясь, стянули посиневшего, трясущегося Петьку.

Я поднял глаза и посмотрел на реку.

– Река суровая. Дань свою забрала, – философски заметил Усач.

– Главное, что не человеком, – сказал я.

– Не скажи… У казаков траур буде. Такой жеребец пропал! – не согласился со мной Захар.

– Давайте разгружаться. Еще не раз придется сходить туда-сюда, – с сожалением сказал я.

– Э, не, Платон, тута нужно иначе, – игрек Ванька. – Я сбегаю до караула.

Он показал в сторону. Там, где-то в километре от нас, может чуть больше, виднелось строение. Наверное, что-то в прошлом рыбацкое, может и лодки там были.

– Давай! – согласился я, посматривая на реку.

Я не из трусов, но было не по себе. Пять, нет все семь, если не больше, нужно сделать ходки. И каждая будет сопрягаться с проблемами. А вот если бы веревки было так, чтобы с берега на другой перекинуть. Так и переправляться намного легче пришлось бы.

Ванька договорился.

– С нас хлебного вина штоф. Найдем. Не все офицеры выпили. Но с возвратом, – сказал он, таща по земле моток тонкого каната.

К вечеру, измождённые оказались у русского лагеря, который располагался частью в Бобруйске, ну и частью за городом, вдоль реки.

– Карл! Я ушел. Мне по своим делам. Встретимся, честь имею, – сказал поручик, переправившись первым, вместе со мной и Потапычем.

– А как же я? – спросил корнет, но его собутыльника и след простыл. – Дал же Катеньке Бог братца дурака.

Он сказал это и оглянулся по сторонам. Я сделал вид, что не слышал.

Кумовство, не иначе. Прапорщику, значит, и ждать нечего, а нам приходится теперь томиться, пока не будет решения командования, который час здесь, на пыльной обочине тракта, под равнодушным солнцем, в окружении постовых, которые, казалось, специально смотрели на нас свысока. Чувство глубокой несправедливости закипало внутри, как смола в котле.

Хорошо, что пока ещё весь наш карп (так мы называли запасную рыбу, которую сушили и солили, чтобы не пропала, нанизывая на ивовые прутья) и тех коней, которые были с нами, не забрали. Лошади, крепкие и выносливые, паслись поодаль, иногда фыркая и отгоняя мух хвостами. Но что-то мне подсказывало, что это упущение будет скоро исправлено.

'Постовые явно уже приметили наших лошадей, – подумал я, бросив взгляд на сытых, но явно скучающих коней, которые жевали траву у обочины. – И наш немудреный скарб, что в торбах, им тоже, небось, глаз мозолит".

– Братцы, вы тут располагайтесь, мне в полк. Все прознаю, что да как, и вернусь, – сказал корнет.

Вот только что-то в его голосе было уверенности в однозначном исходе нашего дела. И я чего-то стал нервничать, словно бы предвидя нехорошее.

Глава 15

Бобруйск

14 июля 1812 года

Полковое офицерское собрание, состоящее из офицеров Ахтырского полка, нельзя было назвать весёлыми и задорными посиделками. Скорее, это было сборище усталых теней, чьи лица, освещённые скупыми лучами солнца, прорывающиеся в щели деревенского дома, были бы хмурыми и в самый светлый день, не то, что под облачным небом.

Смурные, злые, готовые сорваться, офицеры тяготились необходимостью собираться и решать чью-то судьбу. Казалось, они были бы готовы подписаться под любым приговором не глядя и без разбору.

А еще… нередко была только видимость того, что решение принимается коллегиально, зачастую, как сказали братья Васильчиковы, так оно и будет. Потому-то многие офицеры, в том числе, и хотели убежать в вольницу, в партизанщину.

Отступление давило на всех. Это и вопросы чести, потому-то несколько стыдно встречаться, когда каждый, или почти каждый из собравшихся, считал, что ведет себя бесчестно. Они начинали в мыслях называть себя трусами. А еще и тяжесть переходов… Ведь для многих офицеров понятнее было, как и зачем идти в бой, чем – как бы это не казалось абсурдным – управлять солдатами во время переходов.

А еще и в боях под Миром полки изрядно потрепало, несмотря на то что русские войска в том сражении одержали локальную победу, мало повлиявшую на ход войны. Но и остановился бы Бонапарт… Нет, прет, значит победа под Миром только что и замедлила победное шествие Наполеона, которого в Гродно, Лиде и Вильно везде встречали радостными криками и цветами, как долгожданного освободителя.

И казалось, что «наше дело правое и враг будет разбит». Так, да не везде. Неприятно было понимать, что Наполеона встречают с цветами на западных окраинах Российской империи, что немало офицеры ранее встречали даже предательства среди местных помещиков. Только здесь, в Бобруйске, ситуация изменилась и люди, мещане, уже кажутся лояльными.

Правда все стоит сделать некоторую скидку, что сильно больше половины жителей Бобруйска – это евреи. Им что русские, что поляки и французы… Они вынуждены приспосабливаться и улыбаться, стараясь наварить гешефт с того, что русская армия стоит в городе уже как пять дней.

Жаркое лето 1812 года, по сути, обернулось ещё и Гражданской войной. На Западных белорусских землях наполеоновская пропаганда, чьи методы предвосхитили тактику таких деятелей, как Геббельс, создала образ русского императора-злодея. Наполеона же выставляли исключительно как освободителя, обещавшего возродить Речь Посполитую, сея смуту.

Хотя на самом деле местная шляхта, наперебой присягавшая Российской империи, жаждала собственного государства. И Наполеон, искусный манипулятор, обещал им создание Великого княжества Литовского, призрак которого манил властью и славой.

Но собравшиеся офицеры, в душной, темной, пахнувшей сыростью, большой избе, сейчас только что слушали про помещика, который клял на чем свет стоит российского императора. Полк проходил мимо этого поместья и тогда помещик был любезен.

Но и это не удивляло так уж слишком. Такие байки можно рассказать во время офицерских посиделок. А на повестке собрания стоял свой вопрос чести, коричневых доломанов Ахтырского полка, элиты, как они сами, и небезосновательно, думали, русской кавалерии.

Вопросы чести – материи тонкие, не терпящие суеты, но сейчас хотелось решить все быстрее.

Во главе грубо сколоченного стола председательствовал майор Николай Васильевич Васильчиков. Человек жесткий и властный, он чувствовал себя здесь полным хозяином. Его старшие братья были шефами прославленного Ахтырского гусарского полка, который в армейских кулуарах порой считали чуть ли не личным подразделением рода Васильчиковых.

Вдоль стола сидели и другие, уже покрывшие себя славой офицеры. Но все взгляды то и дело обращались к человеку, сидевшему по правую руку от майора. По старшинству чина именно он должен был сейчас вести дознание и сидеть во главе стола. И это было самое главное противоречие Ахтырского полка. Такое, что решиться не могло никак, ну кроме только ухода одного из спорящих.

Это был невысокий, жилистый офицер с отменной, густой черной шевелюрой и лихорадочным, пронзительным блеском в темных глазах. Подполковник Ахтырского полка Денис Васильевич Давыдов.

Он, как и присутствующий здесь же его боевой товарищ ротмистр Чеченский, принимал самое непосредственное, горячее участие в той недавней славной сшибке под местечком Мир. Там ахтырцы проявили отчаянное мужество и, несомненно, одержали верх над неприятелем.

Но цена была страшной – два эскадрона оказались потеряны. В какой-то момент кровавой карусели французам удалось частично рассечь гусарский строй. И среди тех, кто оказался отрезан врагом от основных сил полка, был офицер, над которым сейчас вершили суд чести.

Хотя у любого стороннего наблюдателя должно было неизбежно сложиться гнетущее впечатление, что судят здесь совсем другого человека – корнета Карла Иеронима Лерона, дворянина из бедного рода остзейских немцев. Того самого, который каким-то чудом смог вырваться из окружения и вывести людей к своим, хотя до этого момента был списан штабными как погибший на поле боя.

– … После этого мы разбили фуражиров, – голос корнета Карла Иеронима звучал хрипло, сорвано. Он стоял перед столом бледный, с воспаленными от недосыпа глазами, пропитанный запахом пороха и конского пота. А еще он уже чувствовал, что ситуация складывается как-то не так, как ожидалось. – Заложили в бочку с порохом, закопали ее в землю на дороге… Закинули туда картечь. Взорвали, когда они поравнялись. А потом сделали залп и уже покололи штыками…

– А где же пленные? Или части французов удалось уйти? Тогда почему они не организовали преследование вашего отряда? – голос майора Васильчикова прозвучал сухо, как щелчок взводимого курка. Он прищурился, сверля молодого офицера подозрительным взглядом.

Карл Иероним тяжело, судорожно вздохнул. Он стоял здесь уже минут сорок, раз за разом прокручивая в памяти страшные сцены прорыва, и с каждой новой минутой этого дознания все больше убеждался: это не доклад. Это допрос. Судят именно его – за то, что выжил, за то, что действовал не по изящным правилам линейной войны.

– Не было пленных, – глухо, но решительно ответил корнет, сжав кулаки так, что побелели костяшки. – Они оказали сопротивление. Были убиты. Все.

– Господин майор, – Давыдов, до этого хранивший мрачное молчание, внезапно подался вперед.

Все взоры мгновенно устремились на подполковника. Этот отчаянный рубака, ставший живой легендой еще в войну против шведов, обладал непререкаемым авторитетом. Если бы не засилье Васильчиковых, он был бы полноценным командующим полка. А так существовал невысказанный договор, «вооруженный нейтралитет». И может ли корнет быть той причиной, чтобы нарушать это соглашение? Вряд ли…

– Я не стал бы обвинять корнета, даже если бы он прямо отдал приказ никого не щадить, – Денис Васильевич говорил негромко, но в его голосе звенела сталь. – Это не та война, господа, где мы имеем роскошь играть в благородство и жалеть врага. Одно дело – правильная баталия на поле боя. И совсем другое – когда ты в тылу, когда от твоей решимости зависят жизни людей, которых нужно вывести к своим. – Давыдов обвел тяжелым взглядом притихших офицеров. – Я предлагаю не обсуждать действия корнета. Уйдя в рейд по неприятельским тылам, я бы и сам не оставил у себя за спиной ни одного живого француза.

В избе повисла тишина. Васильчикова здесь откровенно боялись, перед его связями лебезили. Но Давыдова в полку любили и искренне уважали. По справедливости, именно Денис Васильевич должен был сейчас полновластно вести ахтырцев в бой, но старшие братья Васильчиковы неизменно забирали реальное командование в свои руки, хотя статус шефов полка подразумевал лишь почетное, номинальное руководство.

Давыдов задыхался в этих рамках. В его беспокойном уме уже зрела, мысль: просить командование отпустить его на вольные хлеба. Уйти с летучим отрядом на коммуникации врага, жечь обозы, резать гарнизоны, сеять панику. Но единомышленников в штабах он пока не видел. Генералы мыслили категориями отступления и правильных фронтов, они не были готовы к такой партизанской жестокости. Нужно было хотя бы перевести дух от постоянного отхода, чтобы верхи созрели для подобных решений.

А рядом… Был другой офицер. И Давыдов чувствовал в той стороне гнильцу. Он знал, что этот поручик протеже майора Васильчикова и его братьев.

Тишина стала звенящей, когда майор задал главный, страшный вопрос:

– Скажите, поручик… Вы давали слово чести французам, находясь в плену, что останетесь там до момента обмена основными войсками? Или вы давали слово до решения командования того полка, в плену которого вы оказались?

Никакой оценки тем отчаянным, кровавым действиям, что были совершены отрядом корнета ранее, в избе так и не прозвучало. Нет обвинения прозвучали, караул уже вызван…

И тишина была равнодушной, словно молодой офицер только что в подробностях рассказывал, как варил походную кашу, а не как рубился с французами, хитрил с пруссаками и с боями прорывался ко Второй армии Багратиона. Его подвиг здесь никого не интересовал. Судили не за войну. Судили за «честь». А подвиг? В нем уже усмотрели состав преступления.

– Да, я давал такое слово… – голос поручика, стоявшего по другую сторону стола, дрогнул, но тут же окреп, наливаясь фальшивой уверенностью. – И меня насильно вывели из палатки, о чем могли бы посвидетельствовать те офицеры, с которыми я там находился. Тот младший унтер-офицер, который пришел за мной, вел себя крайне вызывающе! Он грубо толкнул меня, обессиленного ранами и скудным содержанием в плену, в плечи. Так сильно, что я буквально выпал из палатки в грязь. А потом он, простой солдат, меня, русского офицера, потащил за руку и даже посмел ударить! Очнулся я и попытался оказать сопротивление лишь тогда, когда мы были уже в двухстах шагах от лагеря, где располагались пленные. В нашу сторону стреляли, я принял вынуждено бой.

Корнет Карл Иероним, не отрываясь, смотрел на говорящего. На человека, которого еще недавно считал своим близким другом. Молодой офицер до боли стиснул челюсти, делая над собой колоссальное усилие, чтобы предательские слезы отчаяния и обиды не потекли по его впалым щекам, покрытым еще не жесткой мужской щетиной, а мягким юношеским пухом.

Он просто физически не мог поверить, что можно вот так хладнокровно, глядя в глаза, лгать. Если всё это правда, то почему же друг, названый брат, с которым они еще вчера делили последний сухарь и клялись в вечной верности, с которым коньяк пили и песни пели, не сказал ему об этом раньше? Ответ убивал веру в людей: потому что всё сказанное поручиком было абсолютной, гнусной ложью, призванной спасти его собственную шкуру.

– Это ложь! – не выдержав, в отчаянии выкрикнул корнет, делая шаг к столу. – Всё ложь!

– Мы слушали ваш бред около часа и не перебивали. Имейте честь и достоинство молчать, когда говорит старший по званию! – ледяным тоном, на грани прямого вызова на дуэль, оборвал его майор Николай Васильевич Васильчиков.

Майор осадил юношу не просто так. Он прекрасно знал, чей протеже этот оправдывающийся поручик. Старший брат председательствующего, генерал-майор Илларион Васильевич Васильчиков, отлично ладил и водил тесную дружбу с влиятельной семьей поручика. И если сейчас признать, что тот добровольно нарушил слово чести, данное врагу, и обесчестил себя побегом, то тень позора неизбежно ляжет и на самих Васильчиковых, которые протежировали его и взяли в славный Ахтырский полк, считавшийся их родовой вотчиной. Поручились за офицера.

Корнет поперхнулся воздухом и замолчал, чувствуя, как внутри всё обрывается. Иллюзии рушились. Он окончательно понял, что это не суд чести. Это заранее срежиссированное судилище. Но разум молодого человека всё еще отказывался принимать, что его товарищ, с которым они вместе смотрели смерти в лицо, сейчас так легко, ради призрачной репутации, втаптывает в грязь своих спасителей.

– Если будет угодно, господа, я бы мог прямо сейчас раздеться и показать все синяки и кровоподтеки, которые получил в ходе моего принудительного изъятия из плена, – набираясь наглости, продолжал поручик, чувствуя надежный тыл в лице председателя. – Единственное, чего я не сделал… я не вернулся обратно к французам. Мог! Но когда я собирался это сделать, прусские гренадеры уже открыли шквальный огонь, безжалостно убивая православных солдат, которые никаких клятв врагу не давали и бежали законно. Рядом находился тот самый младший унтер-офицер, который наотрез отказался дать мне в руки оружие. Я был бессилен хоть что-либо изменить! С одной стороны, на меня были наставлены ружья своих же ошалевших солдат и этого унтера, а с другой – над головой уже свистели пули преследователей.

– Вы только что говорили, что приняли бой! – поймал поручика на лжи Давыдов.

– Я? Да! Я голыми руками сражался, потом камнем, – лихорадочно, явно же выдумывая на ходу, оправдывался поручик.

– У нас нет повода думать, что это не так. Я видел в бою господина поручика! – поспешил защитить своего человека майор.

В избе снова повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Все всё понимали, но молчали.

Только Денис Васильевич Давыдов, опустив голову, горько усмехался в свои густые черные усы. Он усмехался от душащего его бессилия. Если начать ковырять эту грязь по-настоящему, можно вытащить на свет такие подробности, от которых содрогнется весь штаб.

Давыдов внутренне рвался встать, ударить кулаком по столу и выступить в защиту оболганного корнета, в защиту того самого безвестного младший унтер-офицер – героя, которого сейчас цинично назначали «козлом отпущения», вешая на него все выдуманные грехи и спасая честь труса.

Такая угодливая позиция – шанс для корнета Ленара, чтобы спихнуть на унтера, которого тут же арестуют, а все офицеры вроде бы как и не причем. Того и гляди, повеселеют, откупорят пару бутылок вина, что удалось купить у местных маркитантов. Плохенькое, дешевое, хотя по цене как французское шампанское. Но тут уж не до жиру, быть бы живым, ну или чуть хмельным.

– Ты так и будешь молчать, Денис Васильевич? – досадливо, с горячим кавказским акцентом прошипел сидящий рядом ротмистр Александр Чеченский, незаметно пнув Давыдова сапогом под столом.

– Уйми свою горячую кровь, Александр, – так же тихо, сквозь зубы, не поворачивая головы, ответил подполковник Давыдов. – Ты же должен понимать… Если я сейчас пойду в лобовую атаку против шефов полка, я не спасу мальчишку. Но я навсегда похороню свой рапорт о партизанском отряде…

Давыдов не стал договаривать. Он слишком хорошо помнил, как однажды уже пытался пойти против засилья братьев Васильчиковых в полку. Но слишком коротки были руки у этого невысокого, пусть и безмерно мужественного человека, чтобы открыто противопоставлять себя такой грозной политической силе.

Тому могущественному роду, который начал свое стремительное восхождение по карьерной лестнице еще в прошлую эпоху, через фавор при дворе Екатерины Великой. Роду, который до сих пор имел колоссальные связи в высшем свете и при дворе государя.

Было дело, что Давыдова чуть не разжаловали в рядовые за стихи, порочащие имя императора. Это был такой намек…

Его друг Александр Чеченский, будучи по рождению горцем, человеком с горячей кровью, абсолютно не приемлющим полумер и гнилых компромиссов, буравил Давыдова гневным взглядом. Для него было дико и совершенно непонятно то, что сейчас происходило. Для Чеченского белое было белым, а предательство – предательством.

А Давыдов… Давыдов скрипел зубами, но был готов пожертвовать тем самым безвестным младшим унтер-офицером – подумаешь, всего лишь одним солдатом! – ради того, чтобы не вступать в открытую войну с шефами.

Он знал субординацию: здесь, на суде чести, майор Васильчиков имеет формальное главенство над подполковником. Зато во всех остальных боевых вопросах именно Давыдов командует Ахтырским гусарским полком без каких-либо серьезных препятствий. Единственное, с чем приходилось мириться – это с тем, что плодами его полководческого таланта беззастенчиво пользовались старшие братья Васильчиковы, которые могли месяцами не появляться в расположении, но неизменно с помпой возглавляли парадные реляции после удачных атак гусар.

– Для меня всё остается очевидным и ясным, – властный голос Николая Васильевича Васильчикова разрезал напряженную тишину. – Корнет, вы категорически не справились с задачей по поддержанию дисциплины в том сводном подразделении, которое было вами сформировано при выходе из окружения. Но я не стал бы ставить это вам в вину в плоскости вопросов чести. Однако! Действия вашего младшего унтер-офицера выходят за всевозможные рамки, даже если бы он был столь героическим малым, как вы, корнет, пытаетесь нам тут его расписать. Ударить офицера? Избить его, изнеможденного?

Васильчиков выдержал паузу, наслаждаясь своей властью.

– Поэтому, корнет, мой приказ: вы лично арестуете унтера и всех тех нижних чинов, кто был замешан в этом возмутительном самоуправстве. Им будет вменяться в вину грубейшее нарушение субординации и бунт против русского офицера. Караул уже за дверью и ждет приказа.

Снова наступило тягучее, липкое молчание. Майор Васильчиков с вызовом посмотрел на Давыдова, ожидая бури. Он был уверен, что подполковник начнет негодовать, оспаривая решение, принятое майором в обход старшего по чину.

Но Давыдов молчал.

И тут тишину разорвал срывающийся, но полный отчаянной решимости голос.

– Это я отдал приказ! – корнет Карл Иероним Ленар сделал шаг вперед, его лицо было белым как мел, но глаза горели лихорадочным огнем. – Это я отдал младшему унтер-офицеру Белявину жесткий приказ любыми силами, даже если придется при этом бить и вязать, вызволить человека, которого я по наивности считал своим другом! Который называл меня братом и вчера делил со мной ужин, распивая коньяк. Все его слова ложь. Но приказ мой. И унтер не мог ослушаться.

Офицеры оцепенели.

– Я прекрасно понимал, что если он, поручик, дал французам слово чести, то, как баран, будет оставаться в плену! На проверку вышло не так, но вы верите лжи… – голос молодого человека креп, заполняя собой всю избу. – А я, возможно, по скудости своих лет полагал… Полагал, что бить врага, который вероломно вторгся на нашу благословенную землю, куда как более предпочтительно и честно, чем держать глупое слово, данное в плену убийцам! Это был вопрос выбора, господа! Выбор между так называемой «честью» одного офицера – и поруганием нашего Отечества! Зачем соблюдать этот рыцарский политес, когда наши враги давно вытерли о него сапоги? И примеры их зверств, примеры вероломства поляков и французов я вам сегодня приводил!

Все замолчали. Воздух в избе словно наэлектризовался. Такая постановка вопроса буквально сбивала с ног старых служак. Этот мальчишка только что ударил в самое больное место. Новый, яростный накал небывалого патриотизма, который только-только пробуждался в обществе и становился искренним порывом среди русских дворян – тех самых, что еще вчера предпочитали изъясняться исключительно на французском, а теперь ломали язык, стараясь говорить по-русски, – входил в жесткий, болезненный диссонанс с прежними, паркетными понятиями о воинской чести.

А ведь еще в воздухе повисло нечто страшное. Прямое обвинение во лжи прозвучало на весь штаб, а поручик-предатель повел себя так, словно бы и не заметил этой пощечины. Никак не отреагировал, стерпел. И майор Васильчиков, который по долгу чести и звания обязан был строжайшим образом пресекать любые предпосылки к дуэлям, сейчас прожигал тяжелым взглядом не вспылившего корнета, а, как ни странно, этого смолчавшего поручика. Трусость одного бросала тень на всех.

– У нас не закрыт вопрос чести, господин Ленар, – выдавил из себя поручик, побледнев.

– К вашим услугам, – ответил корнет.

Это был прозрачный намек. Даже не намек, а прямое указание на то, что после всего сказанного барьер неизбежен. Да, дуэли были строжайше запрещены государевым указом, за них разжаловали в солдаты. Но от этого они случались все чаще – а может, именно поэтому, особенно здесь, в действующей армии, где смерть и так каждый день ходила рядом. Все на нервах.

– Дело направится в суд… Примеры преступлений имеются, – сухо и непререкаемо отрезал Васильчиков, закрывая собрание. – Корнет вы исключаетесь из офицерского собрания.

Карла Иеронима Ленара увели под стражей. На его губах играла странная, отстраненная полуулыбка – глупая, вымученная гримаса, которая, наверное, должна была в его глазах олицетворять победу справедливости над ложью. Но здесь и сейчас она была абсолютно неуместна. Как, собственно, иллюзорна была и сама эта «победа».

– Честь имею! – холодно бросали офицеры, один за другим покидая избу.

– Зря вы так, – негромко, но веско сказал Давыдов, проходя мимо сжавшегося поручика.

В голосе подполковника не было гнева, лишь брезгливое презрение.

А шедший следом ротмистр Чеченский и вовсе намеренно, жестко задел лжеца плечом, втайне надеясь, что тот вскинется, оскорбится, вызовет на дуэль прямо здесь, на крыльце. Но поручик лишь пошатнулся и отвел глаза. Кавказец презрительно сплюнул на землю – он окончательно убедился, кто здесь трус и лжец, а за кем правда.

– Спокойно, мой друг, – одернул горячего Чеченского Давыдов, когда они отошли от избы. – Разжалуют мальчишку – это самое большое, что они смогут сделать… А мне мое чутье подсказывает, что корнет этот еще всем покажет. Порода героическая.

– Сколько несправедливости, Денис… – глухо прорычал ротмистр, сжимая эфес сабли.

– Это жизнь, мой друг. Просто жизнь… – философски ответил Давыдов, кутаясь в ментик.