Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Юго-Восточнее Минска, неподалеку от Бобруйска

10 июля 1812 года

Время было на исходе, и каждый шаг приближал нас к безопасности или новой опасности. Тут как поглядеть. Ясно точно – время такое, что не отсидеться, даже в глубокой чаще.

Сидение на месте – это точно поражение. А движение – это борьба с неизвестными, но с шансом на победу.

О той договорённости, которая у нас существовала, мы помнили неотступно: сразу с уходом нашего отряда на задание по вызволению пленных, лагерь, ну или просто временная стоянка, нашего лесного отряда, стремящегося добраться до регулярной армии, должна была немедленно сниматься.

Так что нас же никто не должен был ждать на старом месте. Поэтому точка, в которой мы должны были бы найти отряд, или же они нас, была загодя определена.

Конечно, у нашего корнета имелись в наличии несколько карт местности – ужасные, безобразные, часто не соответствующие реалиям и больше похожие на детские рисунки, но всё же карты. Одну сняли с командира уланов. Там такое… что перед глазами, то коряво и зарисовал. И возникал вопрос: кто-то же увидел места, что находились на восток от линии, на которой стояли французы и их союзники, когда мы побили полусотню ляхов.

Другая карта была у майора, который отдал Богу душу, когда тоже самое, по соседству, сделал и мой реципиент, перед моим появлением в этом мире.

Из этого скудного набора информации, а я выбрал все же польскую карту, мы должны были выбрать такое место, чтобы пройти мимо него было невозможно, или чтобы оно точно имело место быть на любой, даже самой схематичной, карте.

После долгих споров и изучения заляпанных схем, мы сошлись на том, что направляемся к одному ручью, который впадал в Березину, и вот на месте его впадения и должно было быть наше рандеву. Это была природная веха, место которую было трудно перепутать.

Двигались мы быстро, практически без каких-либо проблем, если не считать усталости, которая накапливалась с каждым часом. Ефим мне показался и вовсе каким-то двужильным. Его шаг был ровным, без единой заминки, он словно не чувствовал тяжести пройденного пути.

Скоро я стал замечать явные признаки того, что трое мужиков-егерей корчатся от усталости, их лица побледнели, а шаги стали тяжёлыми и неуклюжими, они были готовы прямо здесь свалиться, хоть даже и в муравейник, и его бы не заметили – настолько им было тяжело. Их плечи опустились, головы поникли, а каждый вздох давался с трудом.

На лице Ваньки Болагура напрочь исчезла улыбка. А он ведь за веселостью скрывал даже самые сложные эмоции и усталость. Значит, нагрузка запредельная. И Усач… вот насколько он не старался быть сильным, подчиняясь мне, но при этом являя собой такую… тихую оппозицию, что ждет своего момента, но не выпячивается до поры. Но и он уже не стеснялся показывать боль.

И мне было нелегко. Мышцы горели, в висках стучало, а голод начинал ощущаться невыносимо. Шматок сала и два сухаря, брошенные в топку, сгорели внутри меня, как щепа, а не полноценное бревно. Организм требовал «топлива». И все же терпимо. Раз живу, двигаюсь, продолжаю идти, значит терпимо.

Но это, как в спорте, особенно в лёгкой атлетике, распространено: проще всего на победу бежать долгое время за кем-то, держать ритм впереди идущего человека. А потом уже на финишной дистанции ускоряться для обгона.

Ефим шёл первым, задавая неумолимый темп. Если бы вместо него был я, то, наверное, бы устал ещё больше, да и темп мог бы и не выдержать. Его спина служила мне ориентиром, позволяя сосредоточиться на движении, а не на ощущении собственной измотанности.

Поразительно хорошо физически подготовлен парень. Моему телу до такого далеко.

Шли мы, как я это называл, «по-суворовски». Это означало не просто быструю ходьбу, а превозмогание себя, преодоление границ человеческих возможностей, ну и систему.

Достаточно лихо пройдя вёрст восемь, не меньше, мы остановились на первый привал. Короткий отдых, несколько глотков воды и пара сухарей – и снова в путь. Потом, за полдень, когда тень уже стала расти в другую сторону, мы позволили себе двухчасовой сон, упав, где придётся, и погрузившись в глубокое, почти беспамятное забытье.

И снова… шли в темноте, ориентируясь по звездам и чутью Ефима, на ночной сон отрядили четыре часа. И с первыми лучами солнца, когда небо на востоке окрасилось в малиновые тона, открылось уже не второе, а как бы не десятое дыхание. Два дня… вот как не спешить, но два дня такого ритма.

Но когда стало понятно, что мы рядом, все же успели, не нарвались, хотя, когда залезали на сосны и осматривались, видели признаки нахождения рядом врага, скорее разведывательные разъезды. Своих видели.

Но было принято решение, что нужно выполнять задуманное. Тем более, что судя по всему, у союзников все неплохо. Небольшая группа двигалась на восток, к своим. Не грабила, не стала пережидать в лесу навалу, а шла к своим. Правильно. Ну и Бог им в помощь.

– Лучше зайца не ел, – говорил я, когда оставалось пройти примерно один переход.

Ефим улыбался. Доброе слово и кошке приятно. И наш следопыт улыбался так, как, судя образности мышления народа, могут коты при виде сметаны.

– Ну ты скажешь, младший, – засомневался Усач.

Вот же… да я младший унтер-офицер. Но если не прибавлять… Звучит несколько неуважительно.

– И скажу. Добрый заяц, кабы его еще быстро приготовить в лесу, так и вовсе. Вот так, младший, – вернул я «шпильку».

Ефим вовсе был кормильцем. Зайца добыл своим копьем – привязанным ножом к древку. Тут бы парня благодарить неустанно, но как же…

Вот что за общество? Если офицер пренебрежительно относится к солдату, или дворянин к мещанину, то солдат, который уже хоть чем, пусть и чином чуть повыше, но выделяется, начинает мнить себя пупом земли с крестьянами. Пока я этого не понял, только ощущаю что-то чуждое, неправильное.

После обеда, мы удивительно резво, с новой энергией, стали приближаться к месту рандеву, словно вся усталость последних дней улетучилась, уступив место предвкушению и надежде.

Мы были раньше. Не совсем закономерно. Все же давали серьезный крюк, уводили погоню, потом тоже было опасно, друг враг послал каких ушлых своих егерей и нас ведут. Нельзя было это отрицать.

И когда, наконец, сквозь шум леса и шорох наших шагов, мы услышали характерное ржание коней, это был как удар грома средь ясного неба. Мгновенно все инстинкты проснулись. Мы тут же спрятались за густыми кустами, плотно прижавшись к земле, и изготовились к бою.

Я сидел в кустах и смотрел на поляну… НАШУ поляну. Уже горел костёр, рядом с которым сушилась егерская форма, которую, наконец, перед заданием мы одели родные мундиры, сменив французские.

А над костром… источая аппетитный аромат, жарились сразу пять больших, увесистых жирных рыбин. Линь – отличная рыба и чистить его почти не нужно.

Мы наловили их в реке просто, засовывая руки под коряги и вытаскивая рыбу, схватив её за жабры. Это было удивительно – сколько здесь было много рыбы, словно река была полна живого серебра, а не просто воды. А раков в небольших заводях и в том ручье, что был рядом… Я бы пожил здесь с недельку.

Я со злобой, смешанной с недоверием, всматривался в ту сторону, откуда доносились звуки. Предательски, словно бы в насмешку над нашей настороженностью, усилился треск костра, и дымком потянуло в нашу сторону. А наша рыбка, что мы оставили готовиться, явно подгорала. И это, как ни странно, меня почему-то больше всего в данный момент волновало – эта мелкая, бытовая деталь в условиях возможного боя.

Но потом, сквозь густую листву и клубы пара от костра, я увидел знакомую фигуру. Это был Авсей, который, в сопровождении ещё трёх казаков, явно пришёл на разведку того самого места, где мы договорились встретиться. Где ручей, я бы даже сказал, что небольшая речушка, впадала в Березину.

– Живой! Леший тебя побери! – с такими словами и откровенно радостно встречал меня Авсей, лихо спрыгивая с лошади.

И глаза казака, того, кому я обещал начистить рожу и все еще не отказался от такого развлечения, светились неподдельной радостью и облегчением.

Здесь и сейчас внутри меня бушевали такие эмоции, такая волна облегчения и искренней, неподдельной радости, словно я встретил самого родного для меня человека, которого потерял и уже не надеялся увидеть. Все прошлые обиды, все обещания драки, растворились в едином чувстве возвращения домой, в обретении своего места и своих людей.

У нас получилось… И это «получилось» звучало не просто как констатация факта, а как отголосок победы, вырванной из лап безысходности.

И уже через час тут, на небольшом, но очень уютном пространстве, было не протолкнутся.

– А нас уже девяноста три, это с казаками, – первым делом похвастал мне Ванька.

– Словно это подвиг какой. Более сотни пленных сбежали в эти… дизяртиры, – бурчал, подходя ко мне Потапыч. – Ну… здрав будь, Платон. Я рад, что ты живой.

Мы обнялись. Словно… да нет, же – никаких условностей. Это была настоящая встреча родных людей, искренне ценящих друг друга. И я… сложно это понимать, но тоже чувствовал в старике родного человека. Понимать сложно, а вот чувствовать мне было легко и радостно.

И остальные… все те люди, что были со мной, рядом с которыми я очнулся…

– Слава Богу, – примерно тоже самое говорили и другие.

Свои… боевое братство – самое крепкое. Его ценишь, особенно понимая, что твоего побратима могут завтра убить. И на этой войне многие падут, но я тут может и для того, чтобы спасти… Сотню людей? Это по силам. Я уже, скорее всего это сделал. Тысячу? Нужно постараться. Больше?

Тут я не знаю. Рваться с записками к царю, или даже командующим писать, пусть и толковому, на мой взгляд, Барклаю-де-Толли, – тоже пока что не представляю, как. Но что смогу…

– Спаси Христос, – когда подошел седоусый, облаченный в мундир польских уланов, мужик, он поклонился мне в пояс. – Долг теперича мой…

А повернулся в сторону Потапыча, без слов, только выражением лица вопрошая его: «Кто это?»

– Такой жа, как и я фельдфебель… Тяготился пленом, благодарен тебе шибко, – прояснил Потапыч.

Сдержал слезу. С трудом, но сделал это. Когда вот такая искренняя благодарность от человека, и это чувствуется, по невидимым тропам пробирается к моей душе, сложно сдержать эмоцию. Но я же кремень… Не сказал он почти что ничего, а до дрожи проняло. Это когда честно.

Вон, даже и Аглая вся светиться и ждет момента, чтобы подойти ко мне, но я кремень… Ага! А сам уже прикинул, куда можно было бы ее отвести для «душевного разговора». А может и не только для разговора.

И только она уже сделала ко мне несколько шагов, пользуясь тем, что я остался неожиданно один, как резко свернула, словно бы срочно обнаружились дела. Аглая уткнулась в замершего Ефима и словно мячик отскочила от него.

– Фу ты, Леший! Но оставил меня… кабы не Потапыч… спрятал сеня от этого негодника, неча от меня… – сказала она, сплюнула, приподняла полы своего сарафана и спешно, а еще и важно, как гусыня, отправилась… куда-то.

– Тебе тут и вовсе не место. И что за негодник, – сказал я, но слова вряд ли догнали девицу.

А я тут же понял, почему это я, только что бывший в центре внимания. Вдруг оказался один. Все порскнули в разные стороны. По правилу, что нужно держаться подальше от начальства, но по-ближе к столовой, бойцы пошли разводить костры для приготовления еды. Представительная компания шла ко мне.

– А вот и ваш избавитель, Илья Александрович! – наш корнет представил меня поручику так, словно тот и не видел меня вовсе в той палатке, откуда мы его вытащили.

Слова его звучали немного приторно, казалось, он нарочито старался услужить. Да и чувствовалась, и он не скрывал, напыщенность, злоба. С чего? То что толкнул его в палатке? Так еще немного там постоять, и все, из прусского лагеря ни я бы не ушел, ни он.

Невысокий, даже ниже корнета. Ну это ладно, гусары, как я думаю, все невысокие, как правило. И в целом люди этого времени пониже людей будущего. Он был худым, худощавым, как трость. Скулы впалые, глаза чуть выпученные, злые, что если бы не другие внешние признаки не самого лучшего человека, захотелось бы спросить, все ли с ним хорошо, не приступ ли какой.

Он продолжал смотреть на меня с ног до головы. Я выше, и это выглядело, как по мне, так и комично.

– Избавитель ли? – едко бросил поручик, и в его голосе слышалась откровенная насмешка.

Его взгляд скользнул по мне, полный пренебрежения, и я ощутил себя так, словно меня выставили на всеобщее обозрение, а потом высмеяли.

– Он силой же меня вытолкнул из палатки. Вон, дюжий, как медведь. И как таких высоких дубов в егеря берут?

– Я не толкал вас, ваше благородие, господин поручик, – сквозь зубы, злясь, говорил я.

– Карл, а ты как позволяешь солдату разговаривать? Нет шпицрутенов? Плеткой воспитывай, – сказал освобожденный мной из плена офицер. – У тебя тут вовсе вольница, как у казаков и больше. Скорее бы добраться до армии, чтобы увидеть дисциплину. Все же ты не лучший офицер. Держись меня, я помогу. И князь Васильчиков…

Да что, едрит твою через корень, происходит?

Я недоуменно посмотрел на корнета, пытаясь понять его мотивы, и увидел, что тот тоже ощущает некоторую неловкость ситуации, хотя и старается это скрыть за дежурной улыбкой.

А я всё ещё недоумевал: что это за такая благодарность? На контрасте бросил взгляд в сторону корнета. Я не готов был даже покаяться за то, что нашего корнета считал спесивым и неблагодарным. Всё познаётся в сравнении. И сейчас, рядом с этим поручиком, наш корнет казался образцом благородства.

– Младший унтер-офицер Белявин, я выражаю благодарность и это… – он полез в карман и выудил оттуда серебряный рубль. – Вот. Держи!

Взял, чтобы только не обижать корнета, который как-то сильно потерялся в присутствии другого офицера. И может я и не знаю ценность нынешних рублей, но… Один рубль за то, что я сделал? Да ну на!.. Ну пусть Героя России за подобное в иной жизни не получил бы. Но Орден Мужества – точно. Рубль…

А еще и поручик смотрел на меня как на… как на ничто. В его глазах не было ни тени признательности, ни намека на уважение. Только холодное, надменное безразличие. И выглядел он так, словно бы только что с парада.

Аккуратный мундир, хоть и помятый, но чистый, сапоги блестели так, что там можно было бы увидеть собственное отражение, если бы не пыль дорог. На нём не было ни единой царапины, ни пятнышка крови, ничего, что выдавало бы ужасы плена. Киношный злодей, которых часто рисуют худыми и с острыми скулами.

– Любезный Карл, – обратился он к нашему корнету, его голос был холоден и высокомерен. – А ничего более важного, чем представлять меня унтеру, вам в голову не приходит? Если уж я ваш гость и вы решили командовать всем этим сбродом, то удосужьтесь распорядиться насчёт обеда.

При этом было совершенно понятно, что голод, как известно, не тётка. От нашей рыбы, уже снятой с огня и разложенной на свежей, только что собранной траве, шёл такой аромат, который не мог оставлять равнодушным даже самых изощрённых гурманов. Сладковатый запах дыма, смешанный с аппетитным запахом жареной рыбы, щекотал ноздри, заставляя желудок предательски урчать.

– Да, пожалуй, вы правы, я веду себя несколько неучтиво, – признался корнет, поспешно склонив голову.

И тут же потерял в моих глазах несколько баллов уважения, которые с таким трудом набрал. Его поспешная угодливость по отношению к этому хаму резала слух и глаз.

Они оба развернулись, даже не взглянув на меня, и направились к рыбе. К МОЕЙ, сука, рыбе! Той самой, которую я, рискуя жизнью, ловил голыми руками в прохладной воде. С мыслями о которой жил последние пару часов.

– Да не серчай, не по доле твоей солдатской серчать на офицеров, – со спины подошёл Потапыч, тут же принявшись меня нравоучать, как старый ворчливый дед. Его рука дружески, но твёрдо легла на моё плечо, удерживая от необдуманных действий.

– Что за гусь щипаный? – спросил я, головой кивая в сторону гордо вышагивающего, спасённого мной поручика. Мой голос был низким, полным подавленного раздражения.

– Так сам же ты этого гуся и освободил. А он уже сказал, что ты его чуть ли не силком привел. Но не нужно это обсуждать нам… – сказал Потапыч, но сам же, противореча своим словам, отвёл меня в сторону, начал нашёптывать в ухо все те сплетни и информацию, которую удалось собрать по спасённому.

Он был подобен живому источнику новостей и слухов, всегда в курсе всего, что происходило вокруг.

– … вот… так что, благодаря протекции дядюшки этого поручика, нашего корнета и определили в Ахтырский гусарский полк, – говорил Потапыч, его шёпот был едва слышен, но каждое слово долетало до моего слуха. – На что, судя по всему, дворянчик из хилых, бедных немцев. А ещё, – Потапыч даже привстал на носочки, чтобы дотянуться до моего уха и практически вплотную к органу слуха сообщить ещё одну важную новость.

– А ещё… – он посмотрел по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь нас, и только потом продолжил. – Похоже, что наш корнет влюблён в сестрицу энтого поручика. Вот так-то…

– Теперь понятно, почему он даже подставлял своих людей, то есть нас, под пули, чтобы только гуся этого вытащили из плена, – сказал я, не сдержав сарказма. Потапыч пшикнул, ёжился, нервно крутил головой до хрусташей, чтобы только никто рядом не услышал моих громких слов. Его лицо было полно тревоги.

– Ещё такое скажешь, выпарю! – пригрозил он, его глаза забегали.

Я представил указательный палец ко рту, таким жестом показывая, что говорить больше и обсуждать подобное не намерен. Действительно, зачем плодить себе проблемы на ровном месте, тем более из-за длинного языка, они за вынужденных поступков, которые посчитал бы единственно правильными вопреки мнению даже офицеров. Я решил оставить свои мысли при себе.

А они были точно не про радужных пони на белоснежных облаках. Этот поручик явно же тварь. И он что-то задумал. Зачем тогда говорить, что я его толкал? Глупость же… словно из плена взвалиться – преступление.

Но уснул я все же с мнением, что таких молодцов, как мы, которые немало, особенно если считать только две недели сроку, навели шороха у врага, должны же за такое наградить. Командование обязательно разберется.

И что у нас, русских, такая вера в то, что наступит справедливость? Нет, она есть, но наступает, как мне кажется, реже, чем несправедливость.

Глава 14

Окрестности Бобруйска

14–15 июля 1812 года

Мы переночевали здесь. До этого казачки, разделившись на две группы, конно обшарили все окрестности, или почти все. Ещё я посылал и Ефима, чтобы он полазил по лесу, послушал его, посмотрел, нет ли тут где-нибудь рядом французов или представителей их союзников. Ну и на предмет какого зайца… Не выходил он у меня из головы, как только подступал голод.

Его умение бесшумно передвигаться по лесу и чутьё дикого зверя были бесценны. Он вернулся с сообщением о том, что всё чисто, ни души.

– На нашем берегу, так и никого нет. А на том видал… но то наши, по одежи другие, не как вы, но словно бы наши, – докладывал он.

– Держись нашего плутонга егерей, – сказал я.

Ей Богу, если бы эти люди польстились бы стать партизанским отрядом, то одним из ценнейших кадров был бы Ефим. Не отпустил бы парня, не нытьем, так катаньем, оставил бы при себе.

Но… Никто даже слушать не хочет, чтобы партизанить. Не понимают этого люди. И самого явления словно бы боятся. Как разбойники. Все, кто в лесу – лихие. Ну и как питаться, как избавляться от клещей… Понятно, что вытянуть, но у нас был больной с подозрением на результат укуса клещей. Еще и дикие животные, погодные ненастья…

Вот так посмотрю на этих людей. Да – богатыри, не мы. Вот только я еще большим уважением проникся к белорусским партизанам, которые все эти, мною перечисленные невзгоды, не считали причиной не уходить в леса и не трепать вражеские коммуникации во время Великой Отечественной войны.

Люди стремились быстрее присоединиться к армии, словно бы там сразу же маслом будет намазано. Но им так привычно. Кто они? Люди, с мышлением, что недалеко ушло от крестьянского, замкнутого на сельско-хозяйственных работ, ну немного еще на быте и на вере. За них все решают. И это считается правильным.

Нет, я не смогу окончательно влиться в это общество и быть таким вот фаталистом покорным. Пока присматриваюсь, не отсвечиваю… почти. Ведь еще приходится сильно сдерживаться, хотя моя самостоятельность уже рвется наружу.

– Ну, как тот кот Баюн, говори, Платон, что да как у тебя, интерес имеем обчеством, – сказал Потапыч, когда высокое – на самом деле, так и не очень – начальство соизволило уйти в сторону.

– Долго… – хотел было я увильнуть.

– А я и не тороплю, – настаивал Потапыч.

Что там рассказывать? Как по болотам ходили и Ванька чуть не утоп? Хотя сейчас и весело вспомнить, особенно в пересказе самого «почти утопленника».

– И тут я понял, как штаны ужо наполнены… – сказал Ванька и замер.

Шутка, такая себе, солдатская, плоская, читалась.

– Неужто тем штаны твои полны стали, что и в башке твоей? А до того в ином месте было, на котором сидишь? – Усач тоже веселился.

– Грязью! – показалось, что даже обиделся Ванька. – А не тем.

Мы могли позволить себе эту ночь передохнуть относительно спокойно, но всё равно, каждый шорох заставлял сердце сжиматься, а руку – тянуться к оружию. Напряжение висело в воздухе, не исчезая полностью, даже несмотря на относительную безопасность.

Мы переночевали здесь. Нет, не так. Местность была в целом заболоченная, и мы находились словно бы на полуострове, выход из которого был только через дремучий лес, густой и непролазный. Из-под ног поднималась едкая жижа, стоило чуть неосторожно ступить, а вековые ели сплетались над головой таким плотным шатром, что и солнечный луч с трудом пробивался к земле. Воздух здесь был тяжёлым, настоянным на запахах гнилых листьев и застоявшейся воды, а над головой вечно вился рой кровососущих насекомых.

Более того, на широком плёсе Березины, там, где река замедляла свой стремительный бег, мы увидели нечто вроде боевого корабля, с русским флагом, между прочим. Это была переделанная баржа, рубленые борта которой ощетинились парой небольших фальконетов, покрытых пожухлой краской.

На палубе маячили несколько матросов в видавших виды бушлатах, один из них, с трубкой в зубах, медленно вышагивал от носа к корме. Я знал, что во время Отечественной войны немало использовали в том числе и торговые речные суда, на которые кустарным образом ставили пушки и патрулировали реки, чтобы не давать возможность противнику чувствовать себя спокойно и переправляться без проблем. Присутствие этого судна было скромным, но красноречивым подтверждением того, что даже здесь, в глуши белорусских лесов, русское присутствие ощущалось, как заноза в боку у французов.

Между прочим, каждая переправа через реку, а французам придётся форсировать Березину – реку, которая во всём непростом бассейне и среди всех многочисленных рек белорусской земли обладает наиболее злым и быстрым течением, – представляла огромную опасность. Её воды не просто несли, а буквально волокли за собой всё, что осмеливалось попасть в их объятия. Течение было коварным, полным воронок и водоворотов, способных за секунды поглотить человека или лошадь.

Если заниматься форсированием по ночам или, что ещё хуже, не обращая внимания на речной флот, немало и человек потонет, и коней, и имущество. Порой это может достигать по результатам поражения в нескольких локальных сражениях. Река была не просто водной преградой, а смертоносным рубежом, отнимающим жизни и надежды.

Ночью наши офицеры пили. Вели себя как скоты оба, гоняли солдатиков, вплоть до того, что заставили ещё пойти ловить рыбу и приготовить им, барским благородиям.

– Быстро, холопы, к реке! – кричал поручик, размахивая опустевшей бутылкой, его лицо лоснилось от пота и алкоголя. – И побольше, да пожирнее! А то животы пустые от вашей паршивой рыбы!

– Не смей! – сказал мне Потапыч, когда я, наполнившись праведным гневом, сжав кулаки уже пошел на звук этого шабаша.

– Да как? – возмутился я.

– Что корнет наш, что этот барчук – они уйдут. Вот как придем к армии, так и уйдут. У нас свой полк, вот и все… А что, коли ты дашь в рыло ентое с кулака? – говорил крестный, стараясь увидеть во мне понимание.

Тщетно… хотелось очень сильно указать на место барчуку. Такое прозвище быстро приклееилось к поручику.

– Коли меня уважаешь, а еще и обчество… Ты столько сложностей сделаешь, что не выгребем.

Уважаю… и даже понимаю, что проблем будет много, что по-возможности, конечно, меня арестуют. Ну или сбегу и тогда я один в не своем мире, без людей, к которым стал привыкать и к которым уже проникся.

– Но если тебя, али кого из егерей так стращать начнут, я не сдержусь, – сказал я.

– Дурни они что ли? С нашим полковником Паскевичем связываться не желает никто. Да и егеря… они же почти вольные в выборе, куда стрелять. А что, если не поддержать гусар при их атаке? Так что пехоту линейную погоняют. А нас… давай спать, – рассуждал Потапыч. – Да и наш-то потакает во всем барчуку. А корнет добрый малый. Ешо и офицером добрым будет.

И всё бы ничего, расчёт был на то, что эти двое быстро напьются да лягут спать, но не тут-то было. Алкоголь звал на подвиги.

– Да что нам эта Березина! – прокричал поручик, сбрасывая мундир и пытаясь расстегнуть сапоги. – Вплавь перейдём, напугаем супостатов! Пусть видят русскую удаль!

– Хоть бы потопли, – пробурчал тихо, но я услышал, Ванька.

– Цыц! А то за такое и шпицрутенами отхлестают, – пшыкнул на него фельдфебель.

– Да я че? Я ниче. Сам же, Потапыч ты все видишь… – бормотал Ванька, стараясь поудобнее скомкать французский мундир, который служил ему подушкой.

Я привстал, посмотрел в сторону костров на берегу реки.

Корнет, покачиваясь, пытался ему подражать, спотыкаясь о коренья, едва не падая в болотную жижу, что была у кромки реки. Мы, солдаты, переглядывались в ужасе – пьяные офицеры в бурной реке ночью! Это же верная смерть и позор для всего отряда.

Течение Березины способно было утащить в свои холодные объятия целую роту, не говоря уже о двух хмельных дворянах. Я даже до сих пор, сейчас, когда мы уже находились в расположении Второй русской армии, у первого поста, где нас остановили и затребовали ожидать решения командования о нашей судьбе, не могу понять, как нам всё же удалось уговорить пьяных офицеров не совершать глупости и не начинать вплавь по Березине переправляться ночью.

– Да етить колтить! – сказал я и пошел к офицерам.

– Платон не смей! – послышалось мне в спину.

– Да я, чтобы они не потопли, рожи пьяные, – сказал я.

Пришлось буквально держать их за руки, уговаривать, обещать золотые горы, рассказывать небылицы о русалках в реке и, конечно, подносить новые порции коньяка, лишь бы они остались на берегу. Это было чудо, граничащее с отчаянным упрямством, и стоившее нам немалых нервов.

– Уважаю, младший унтер… ты молод… ик… но смышлен… – заплетающимся языком говорил корнет.

– Да ты чего его так? Холоп жа… – говорил поручик.

– Холопов тут нет, ваше благородие, тут солдаты Его Величества. Или есть сомнения в воле императора? – спросил я.

Так себе словесный заход на логическую, очень примитивную, ловушку. Но пьяные… они попались.

– Да как же супротив императора? Нет… ты это… молчи, коли мы что сказали не то, – спохватился поручик, явно же испугавшись.

– А мы сказали? – наивным голосом спросил корнет.

– Не знаю, – картинно развел руками прапорщик и чуть было не упал от резкого движения.

Полный бедлам… Но хоть плавать не пошли. А то было бы у нас два утопленника офицера. Кто его знает, как бы к этому отнеслось командование. Еще того и гляди, что обвинили бы нас.

И это ещё хорошо, что Потапычу и усатому унтеру, имя которому, как я уже смог узнать, Захар Лопухов, получилось произвести хотя бы опрос всех тех бывших пленных, которые смогли прибиться к нашему отряду, и распределить их по плутонгам, где Потапыч, после пренебрежительной отмашки рукой корнета («Делайте, что хотите, только не мешайте! Главное – тишина!»), поставил командирами наших проверенных егерей.

Захар Лопухов, невысокий, но жилистый мужик с усами, торчащими в стороны, как щетки, методично записывал имена и скудные сведения о каждом, пытаясь придать хоть какую-то форму этому хаосу. Так что я, понимая, что уснуть пока не суждено, читал, ознакамливался со списками, поглядывая в сторону продолжающих пить офицеров.

На утро, когда туман ещё клубился над болотами, цепляясь за ветви деревьев, а роса блестела на поцарапанных лицах егерей, корнет, с виноватым видом, опухшим от чрезмерного возлияния алкоголя, с лицом, иссеченным ежевикой (додумались же рвануть в ежевичник оба наших офицера, пытаясь то ли сбежать от позора, то ли доказать свою удаль, а скорее, просто в пьяном угаре!), спросил:

– Что, братцы, приуныли? – Его голос был хриплым, с металлическим призвуком, а взгляд мутным, словно он сам ещё не до конца верил в происходящее, или пытался вытеснить из памяти ночные события.

Его товарищ, поручик, после того как козырнул каким-то именем, которое я не расслышал, но в котором явственно сквозила угроза высших связей, быстро покинул нас.

– А еще мой родственник, генерал-майор Васильчиков…", – пронеслось в его едва слышном бурчании, и этого было достаточно.

– Не должно мне, офицеру, извинения и спрашивать у вас, – после некоторой паузы, явно не хотя и через немалые преграды, которые сам же возвёл в своём мозгу, выдавил из себя корнет, его лицо скривилось, словно он проглотил лимон. Было видно, как ему тяжело переступить через собственную гордость, и как это противоречит всей его барской натуре. – Но вчера несколько расслабились… обстоятельства… война, знаете ли…

– Да мы что ж, непонятные что ли, Ваше благородие. Наше дело малое, – ответил за всех Потапыч, его голос был на удивление смиренным, даже подобострастным.

Старик, будь он неладен, опередил меня. Я готовил куда как более внушительную речь, полную сарказма и намёков на офицерскую честь, на пролитую нами кровь и пережитые унижения, но теперь она осталась невысказанной, застряв комом в горле, горькая и ненужная. Ещё одно подтверждение, что наш голос здесь ничего не значит.

А потом вечер… Они словно бы забыли. Забыли о позоре, о попытке ночного заплыва, о пьяных выходках и поручениях, о том, как гоняли солдат по болотам за рыбой. В их глазах не читалось ни раскаяния, ни даже смущения. Просто чистый лист, как будто ничего и не было. И это было, пожалуй, хуже всего, ибо стирало не только их вину, но и нашу боль, наши усилия и нашу жертву, низводя всё до незначительной, забытой мелочи в их барском существовании. Наступал новый день, но для нас, простых солдат, ничего не изменилось. Только добавились новые рубцы на душе.