Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Бобруйск

15 июля 1812 года

Шум бивака – крики, треск костров, лязг шомполов и ржание сотен лошадей – сливался в один сплошной, давящий гул. Скоро он мне надоел. Просто захотелось побыть наедине с самим собой. Переходы, погони, бои… Это все понятно. Мужская работа и нечего рефлексировать.

Но когда эта работа сопряжена еще и с тем, что я не в своем времени, что нет вещей, к которым в иной жизни относился, как само собой разумеющееся, а тут… Да взять еду. Как же не хватает тушенки, или сублиматов, к которым привыкаешь на войне будущего.

И питание два раза в день – это в лучшем случае. Все набивают животы максимально. А я психологически не привык к такому. Даже на войне в будущем ты знаешь, что рядом сухпай и можно поесть в любой момент, когда реже летают над готовой беспилотники, и не стрекочет вражеский пулемет.

Общение, отношение к жизни иное, Бога поминать нужно часто, чтобы не смотрели, как на волка нерусского. Я человек верующий, как думал. Верить в Бога в будущем и сейчас – кажется, что две разные веры. В будущем, словно бы много оговорок по поводу религии, тут суровый фанатизм.

Казалось бы, что это все терпимо. Но в сумме всех сложностей получается чуть ли не надрыв. Я привыкну, свыкнусь, приму этот мир, как и он меня. Ни мне, ни этому времени не дано выбора. Нужно смириться. Но не сразу…

Да и места красивые тут. Березина – речка немалая, с таким быстрым течением, что плыть против него – это только пловцам и по силам. Раскидистые ивы по берегу, словно бы забор, преграда для глаз. Тут же и злые ежевичники. Ягоды на них еще не совсем зрелые, кислые. Но и до таких пока доберешься пару внушительных царапин получишь. А перекиси нет, как и зеленки, или йода. Тут каждая царапина – лотерея, где главный приз – смерть. А витамина С хочется.

И достаточно было только отойти на метров триста, чтобы, спрятавшись в густых зарослях, оказаться на берегу реки, причем в месте, где хоть нет крутого обрыва и даже что-то, похожее на пляж. Песочек, лодка-долбленка в кустах стоит.

Но был я не один. Со мной моя «законная доля» из трофеев, что мы привели с собой.

Это был роскошный, хотя и страшно измотанный темно-гнедой жеребец. Сейчас он выглядел не важно. Все же я не самый лучший и уж точно не самый опытный хозяин у коня. Или как меня в таком случае можно называть? Водитель? Да, я бы предпочел самый бутафорский багги этому коню. Но, что имеем.

– Ну, тише, тише… – Я сделал осторожный шаг вперед, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. – Не бойся. Это вода. Помою тебя, да причешу. Зря ли у казаков выменял гребень? За кольцо золотое, брат! Это же какие расценки? Конские!

Я усмехнулся получившемуся каламбуру.

– «Ну так иди, поищи дешевле», –говорил мне один из донцов из нашего отряда, – жаловался я животине. – А куда идти? Да и подсказали уже, что в Бобруйске такие вещи, как гребни и щетки для коней точно выгребли все под чистую. Вот где бы бизнес развернуть. Ну да не мое это – на войне наживаться.

Я зачерпнул деревянным ковшом воды с реки и обдал коня, смывая грязь. Тот фыркнул.

– Да, братец, – продолжал я диалог с животным. – Водица не теплая. Может потому, что ночи холодные?

Жеребец, прозванный мной Буяном, всхрапнул еще раз, нервно переступил копытами и дернул повод, натягивая его до звона.

– Да не бойся ты воды! И мы тут, на бережку, – приговаривал я, все же подтягивая коня к реке.

Сам был в портках. Думал и полностью раздеться, да мало ли… Что именно «мало ли» так и не придумалось, но остался в исподнем, словно бы заодно белье и постирается. Две недели по лесам! До этого лежал трупом… Мыла в отряде не было. Так бы хоть нормально постирался. Но лучше уже песком и водой, чем вовсе не стирать.

Я смочил тряпку и стал смывать грязь с коня, периодически поливая его из ковша. Он стоял неподвижно и было впечатление, что знаком с процедурой. Ну а с холодной водой смирился.

– Знаешь, а я ведь не из мира этого, – вдруг хрипло произнес я, обращаясь к бархатному дергающемуся уху. – Честное слово. Вот кому рассказать, так и нельзя… А еще… больно мне, когда война в моем Отечестве. И чем помочь?

Конь фыркнул, словно бы посочувствовал.

– Экий ты у меня разумный! – усмехнулся я. – А тут еще солдатом простым очнулся. И не пойдешь же к Багратиону, не скажешь, что да как. Может быть, и взаправду написать письмо кому из генералов? Да вряд ли же сочтут за правду. И вот гложет это… и знать, пусть и не точно, как можно сделать, и не иметь возможности повлиять.

Жеребец переступил и повернул ко мне голову, глядя своим огромным, влажным, ничего не осуждающим глазом. Второй глаз словно бы прищурил.

И скорее всего он говорил мне: «Да мой ты меня быстрее, вода не такая уж и теплая. Нашел тут священника на исповеди». А мне хотелось поговорить и об том, о чем нельзя будет никогда больше.

– Мне все тут не привычно, я… даже на тебе поездить не могу достойно. А что, если недостаточно умелый и другие поймут, что что-то не так? Хотя… будет время, мы еще погоняем с тобой.

Движение со стороны кустов я одновременно и услышал, и почувствовал, даже кто именно пришел. Так что откровения закончились. А мой взгляд был направлен сперва на мои вещи, аккуратно сложенные не берегу. Там и оружие, без которого я никуда не хожу, даже по нужде с пистолетом.

– А ты чего меня чураешься?

Резкий девичий голос ворвался в мою тихую идиллию, в мою исповедь.

– Аглая… Вот же, подловила меня! – я криво усмехнулся, поворачиваясь к ней. – И ничего, что я в таком виде?

– Чего я не видела, – сказала она, но было видно по полным интереса глазам: что-то точно не видела, раз так смотрит.

Она стояла передо мной и очень мило, картинно сердилась. Вся такая строгая, подбоченившаяся. Пухлые губки упрямо подмяты под удивительно ровные, белые зубы. Не хватало только, чтобы она еще ножкой в гневе притоптывала для полноты образа.

А вот Буян копытом притопнул, словно бы сердясь на то, что наш с ним разговор прервали. Я вывел коня и привязал к раскидистой иве рядом с водой.

– Отчего, когда я подхожу к тебе, ты завсегда уходишь? – последовала прямая, чисто женская претензия.

Вот удивительно, откуда в ней это всё берется? Ведь она, по сути, простая девка. Ну да, пускай не совсем обычная крестьянка – выученная политесу, этикету и даже каким-то азам иностранных языков при барском дворе. Но менталитет-то всё равно должен оставаться крепостным! А ты погляди на нее: стоит вся такая важная, требовательная. Словно бы все вокруг по праву рождения обязаны ей прислуживать. Ну, или как минимум обязаны быть в нее до беспамятства влюблены и одаривать множеством знаков внимания, вплоть до самых неприличных.

Аглая подошла, стала близко ко мне и сопела своим аккуратным носиком, глядя мне прямо в глаза, ожидая ответа.

Поистине, как же прав будет наше всё – Александр Сергеевич Пушкин. Правда, сейчас он еще совсем мальчишка и вряд ли догадывается, насколько гениальной окажется его формула: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». (Или «тем больше»? Впрочем, суть не меняется). Безусловно, ни о какой высокой любви здесь не могло быть и речи. Но она была чертовски красивой – что бы там ни наговаривала мне моя совесть и разум.

Главным моим оружием оставалось сознание – рассудок взрослого человека, запертый в этом молодом теле, где прямо сейчас ядерным реактором бурлили юношеские гормоны. Как взрослый мужчина, я прекрасно понимал: подобные связи привести лишь к краткосрочному эффекту эйфории.

Однако проблем, которые эта связь притянет за собой, будет куда больше.

Во-первых, несмотря на бешеные гормоны и недвусмысленные намеки моего тела, которое бодро – даже слишком бодро – реагировало на одно только присутствие рядом красивой женщины… я оставался хозяином положения. Я владелец этого тела, и только мне решать, с кем, как и когда! Разум должен контролировать инстинкты!

А во-вторых… проблемы непременно начнутся из-за нашего негласного, джентльменского соглашения в отряде. Среди наших бойцов вряд ли нашелся бы хоть один, кто не мечтал бы примять траву в тех кустах, где мы с Аглаей случайно, или не совсем, оказались бы наедине. Здесь никого ни к чему не принуждали, всё держалось на честном слове. И я, пройдя с этими людьми пусть пока и недолгий, но весьма кровавый и героический боевой путь, просто не имел морального права рисковать внутренней дисциплиной и братскими отношениями внутри отряда ради мимолетной интрижки.

Было и еще кое-что. И самое главное…

Я поймал себя на мысли, что вопреки закономерной реакции тела, я отношусь к Аглае… не как к плоду греховных мыслей. Она для меня, как тот котенок, которого хочется защитить, обогреть. Но уж точно не этого… Что между мужчиной и женщиной происходит.

Спору нет, она была по-настоящему шикарна, но я, будучи закоренелым однолюбом в прошлой жизни, в этой тоже совершенно не собирался устраивать себе султанский гарем. У меня были другие планы, другие стремления, выходящие далеко за рамки плотских утех. Да и та, из прошлой жизни, пока никак не хотела уходить из сердца.

Аглая между тем откровенно обижалась на мое бездействие, на глухое молчание и на эту снисходительную усмешку взрослого, умудренного опытом человека. Усмешку, с которой обычно слушают маленькую девочку, грозящуюся, когда вырастет, обязательно выйти за тебя замуж.

Ты воспринимаешь это как милую детскую шалость и просто не желаешь травмировать неокрепшую психику грубым отказом. Хотя… где я тут умудрился разглядеть «девочку», я и сам не понимал. Чувствовал какую-то наивность в ее порывах, но умом не понимал.

Она смотрела на меня в упор, не отрываясь, и, казалось, даже не моргала. А затем всё произошло так резко, что я не успел даже рта раскрыть. Аглая одним слитным движением скинула с себя сарафан, оставшись в одной лишь тонкой нижней рубахе, насквозь просвечивающей в лучах безжалостно яркого солнца. Вот только что небо было полно облаков, как теперь почти что ясное.

– Остановись! – приказал я строго, как старший брат.

Да! Точно. Я смотрю на нее, как на сестру. И после этого озарения, даже и организм поутих, перестал выпирать из мокрых портков.

Но куда там! Опьяненная молодостью, бьющей через край жизнью и жгучим желанием, женщина одним рывком стянула с себя и рубашку, оставшись в чем мать родила и с тем, что приобрела за время своей, явно сытой, жизни. Она лишь затравленно, по-звериному стрельнула глазами по сторонам, проверяя, не увидел ли кто этого момента нашей слабости. Нет, ее слабости, а моей только некоторой растерянности.

Даже мой конь Буян, и тот неодобрительно фыркнул на подобное безобразие.

– Оденься! – потребовал я, как мне показалось железным голосом.

Но она снова посмотрела на меня и сделала шаг навстречу, пытаясь еще больше сократить дистанцию, чтобы уже вплотную прижаться всеми своими прелестями ко мне.

Надо было ломать эту мизансцену. Я молча взял коня за уздцы, отвязал, и нарочито спокойно отвел его чуть повыше по склону, словно бы уступая обнаженной красавице дорогу к воде.

– Плавать-то хоть умеешь? – бросил я будничным тоном.

Ох, как же зло она на меня зыркнула! И зря она это сделала, потешила. Я, наверное, куда больше упивался сейчас той абсолютной властью, которую имел над ней в эту секунду. Как брат старший может приструнить сестру и будет рад от этой победы.

Не ответив на мой насмешливый вопрос, она медленно, с затаенной надеждой оглядываясь в мою сторону, стала заходить в воду. Ее белоснежная, гладкая кожа постепенно погружалась в коричневатую, но всё же по-своему чистую воду Березины. Река медленно, но неуклонно скрывала от моих глаз, но сейчас главное, что и от возможных посторонних глаз, ту первозданную красоту, ради которой в древности цари могли запросто начинать кровопролитные войны. Я стал оглядываться. Не дай Боже, что еще кто-то увидит Аглаю вот такой. Это же… Чуть было не подумалось, что «позор нашей семьи».

Ха! Как же мое сознание быстро ищет якоря, которые держали бы меня в этом времени! Ведь без близких людей, без тех, за кого я буду в ответе, я продолжу думать, что чужой в этом мире. А так… Ну не брошу же я беззащитного котенка на съедение похотливым матерыми котам?

И тут…

Она резко, камнем уходит под воду, успев только в панике вскинуть руки кверху.

Ступор слетел мгновенно. Бросив поводья, я с разбегу ныряю в реку. Прохладная вода обжигает. Делаю рывок, подхватываю ее под водой за разметавшиеся волосы и силой притягиваю к себе. Вытянуть Аглаю за голову на поверхность с первой попытки не получается – она паникует и тянет на дно, – поэтому я делаю несколько мощных гребков свободной рукой в сторону спасительного мелководья.

Наконец я прочно становлюсь ногами на вязкое дно и подтягиваю отплевывающуюся девушку к груди. Она судорожно кашляет, глотая воздух, и смотрит на меня огромными, до смерти испуганными глазами. Я же, крепко обхватив, просто беру ее на руки и несу к берегу, тяжело ступая по воде. Выхожу на сушу и бережно опускаю ее вниз, сминая женским телом высокую, жесткую прибрежную траву.

Едва оказавшись на земле, она вдруг судорожно обвивает мою шею мокрыми руками и начинает лихорадочно, слепо целовать. Но делает она это как-то… неумело. Настолько неумело, что у меня в голове тут же простреливает мысль: «Да нет же, не просто так ее при себе держал тот барин. Не для постели только. Откуда столько неопытности».

Да и в тех немногих коротких беседах, что случались у нас наедине, Аглая тянулась ко мне как-то иначе. Я уже не был уверен, что она видит во мне самца. Скорее, она тянулась ко мне как к человеку, который впервые в ее жизни проявил к ней исключительное, нормальное уважение. Посмотрел на нее как на личность, а не как на кусок плоти, который хочется побыстрее употребить.

Насилу вырвался с цепких объятий.

– Давай договоримся, что мы будем друзьями, – произнес я предельно серьезным, глухим голосом, нависая над распластавшейся в траве девушкой, вырвавшись из ее захвата. – И я готов быть твоим верным другом. Не стоит омрачать и усложнять эти отношения тем, что мы прямо сейчас предадимся греху. Хочешь – назови меня братом. Я буду рад наречь тебя сестрой.

И как только я сам произнес вслух эту мысль, как только допустил, что она может быть моей названой сестрой, у меня в голове словно окончательно щелкнул тумблер.

Я понял, что именно она мне напоминает. Мою прошлую жизнь. Там, в моем времени, большинство знакомых мне девушек были именно такими – решительными, открытыми, порой отчаянными в своих порывах. То, что в этой суровой эпохе безоговорочно считалось разгульным, диким и греховным поведением, в моем потерянном будущем было бы просто нормальной, обыденной смелостью.

Словно бы Аглая была своя.

– Я тебя не понимаю… – ее голос дрогнул, сорвался на жалкий, совершенно беспомощный шепот, а на ресницах повисли капли, и я не был уверен, речная ли это вода. – Я второй раз в своей жизни тянусь к мужу. Но в первый раз меня пан… силой… и от меня отказались. А теперь, когда я сама, когда есть возможность, то ты…

Она запнулась, не смея произнести это вслух. Отвергнута. Раздавлена.

– Прикройся, – ровно и спокойно сказал я, поднимая с примятой травы ее тонкую рубаху и накидывая ей на плечи.

Она торопливо, путаясь в рукавах, оделась. Села на траву, подтянув колени к подбородку. Ее лицо раскраснелось так сильно, что на секунду я даже испугался, нет ли у нее проблем с сердцем. Но нет, это был просто стыд.

– Я… блудница? – тихо спросила она, не поднимая глаз, явно в отчаянной надежде на то, что я сейчас же брошусь критиковать этот страшный для нее тезис.

Я опустился перед ней на корточки, заставив посмотреть мне в глаза.

– У тебя есть грозное оружие, Аглая. Оружие, которым ты еще совершенно не научилась пользоваться, – произнес я медленно, чеканя каждое слово. – Это твоя неземная красота. Ты умна, девочка. Чертовски умна для своего положения. Но сейчас ты просто растеряна и не знаешь, как выжить в этом мире. Ты тянешься ко мне вовсе не от блуда. Ты делаешь это потому, что знаешь: я тебя защищу. Ты ищешь надежности.

Она слушала, замерев, ловя каждый звук моего голоса.

– И будь уверена, – я слегка коснулся ее плеча, закрепляя сказанное. – Я действительно тебя защищу. Я не дам тебя в обиду.

Она ничего мне не ответила. Просто судорожно всхлипнула, окончательно застеснявшись, резко вскочила на ноги и, не оглядываясь, побежала прочь по склону, путаясь в высокой траве.

Я смотрел ей вслед, пока ее силуэт не скрылся за деревьями. Не думаю, что я поступил неправильно. Напротив. Возьми я ее сейчас – и я бы взвалил на себя ненужный, связывающий руки груз обязательств, опустившись в ее глазах до уровня того самого безымянного «пана». Удовлетворив похоть, я бы потерял нечто куда более важное.

А так… Я только что выковал невидимую, но стальную цепь. Я привязал ее к себе не животной страстью, которая проходит, а абсолютным доверием и благодарностью. Такие люди не предают. И что-то мне еще подсказывало – сложно сформулировать что именно, может чутье – не зря я так поступил.

Я поднялся, отряхнул портки от налипшей травы и коротко свистнул. Буян, мирно щипавший клевер поодаль, поднял голову и неспешно направился ко мне.

– Оденься, приведи себя в порядок. Ну и когда я уйду, через время ступай следом. Ну нежно, чтобы кто-то нас увидел, – бросил я Аглае, потом подошёл к вещам и взял тряпицу, на которой было немного земляники и наиболее спелая ежевика. – А это тебе витаминчики.

– Чего?

– Мм… ягодки, – сказал я, осознавая, что рядом с Аглаей на миг, но потерял контроль над главным.

И это не влечение к женщине, а то, чтобы не швыряться обычными для меня словами налево и направо. Какие витамины? Их еще не выявили.

Нужно было возвращаться в лагерь. Вода в Березине была холодной, но война, катящаяся на нас с запада, обещала быть невыносимо жаркой. Каким будет еще вердикт по нашему делу, для меня бесспорно героическому – вопрос.

И уже на подходе к месту, к тому самому посту, где размещался наш отряд, я понял, что у нас проблемы. И что вряд ли стоит рассчитывать на медные трубы, фанфары и лавровый венок. Как бы колючий терновый не надели.

Стоило только посмотреть на лица людей, моих боевых товарищей, чтобы проникнутся глубиной их растерянности, может даже и страха.

Это был настоящий шок.

Едва я вернулся с реки, отряхивая воду с сапог, как на меня вылили ушат ледяной воды, поистине холодной, а не такой, как в реке: наш офицер арестован. Лагерь гудел в том числе и по этому поводу. На нас смотрели косо. И мало того, приходили, словно бы мы звери в зоопарке, поглазеть. Что ж это за гуси такие пасутся на окраине Бобруйска, что их офицера вместо того, чтобы наградить, арестовывают.

А ведь еще пару часов назад бойцы, перебивая друг друга и пуская сизый табачный дым, только и судачили о том, как именно их станут награждать. В своих наивных солдатских фантазиях они уже доходили до того, что сам генерал Петр Иванович Багратион, этот горячий кавказский орел, лично спустится с коня, будет жать их загрубевшие руки, обнимать, троекратно целовать и приговаривать, что они – истинные русские богатыри. Прямо как это любил делать покойный Александр Васильевич Суворов.

И вот на фоне этих сладких грез о серебряных рублях и Георгиевских крестах люди внезапно узнают, что они, оказывается, если не бунтовщики, то, в какой-то мере, преступники. Ну, раз командира взяли под караул, значит, рыльце в пуху у всех.

Проблема, и я не знал пока как ее решить. А еще – как только об этом узнали солдаты и унтеры – нам стало известно, что обвиняли меня в немыслимых бедах. А корнет, Карл Иероним, взял всю вину на себя. Вину, которой не было, но…

А есть хоть один из миров, где люди живут по справедливости и правде?

Глава 17

Бобруйск

15 июля 1812 года

– Что делать будем, Потапыч? – тихо спросил я, подойдя к нашему фельдфебелю.

Старый служака стоял мрачный как грозовая туча, машинально теребя темляк на тесаке. Наверное с таким видом решают убить человека, конечно же я о враге, или нет, проявить милосердие. Эмоциональные качели отчетливо читались в глазах крестного. Он то подавался вперед, сильнее сжимая эфес клинка, который зачем-то взял, то разжимал и словно бы пятился назад. Глаза загорались пламенем, быстро после наполняясь страхом. Наверное, за то, что собирается совершить глупость.

Я спрашивал его вовсе не потому, что растерялся. Как раз наоборот: по своему прошлому – или будущему – опыту службы я имел перед глазами немало примеров того, как начальство мастерски умело выставить виноватыми тех, кого по всем законам логики следовало бы осыпать наградами. Армейская бюрократия во все времена жрет людей с одинаковым аппетитом.

Но это были люди другой эпохи. Местные солдаты искренне, до фанатизма верили, что где-то там, на самом верху, есть справедливость, дарованная даже не генералами, а самим Господом Богом и Государем Императором. Им, как малым детям, было физически больно и сложно воспринимать такую циничную несправедливость. Как устроено тут? К кому идти? Кому объяснять, переубеждать?

Они же, как дети, часто и прощали несправедливость, продолжая верить, что любимы и один случай – не показатель обратного. Один… второй… третий…

Мне же просто требовалось нащупать дно, понять юридические особенности этого времени. Сказать, что я настолько глубоко копал законы эпохи Александра I, чтобы с ходу разбираться в хитросплетениях полевого аудиториата и понимать, за что здесь волокут на гауптвахту – значит сильно соврать. Я откровенно плавал в этих реалиях.

Мундир в будущим – да, мне пошили для реконструкторских баталий. А в остальном… Знал, на уровне, наверное, студента, никогда не будучи историком. Но никак не обладал знаниями по эпохе сродни тем, что должны наличествовать в голове преподавателя.

Градус абсурда и рассеянности повышало еще и то, что мы как стояли табором у реки на самой окраине огромного, пропахшего конским навозом и кострами военного лагеря, так и продолжали стоять. Никто за нами не приходил, не крутил руки, не срывал амуницию. Мы словно зависли в воздухе. С оружием!

Вот так и стояли, молчали. Но все же скоро фельдфебель ожил.

– Что арестовали нашего корнета – факт, а вот за что – собаки их знают, – тяжело вздохнул Потапыч после долгих размышлений, безнадежно разведя руками в заношенных зеленых рукавах. – Себя не вини, и я побратимам это поведал. Тут что-то иное… Такое, что руки чешутся.

Я тут же, на корню, задавил в себе острый порыв развернуться, строевым шагом пойти к штабным палаткам и жестко спросить с командования, какого черта здесь происходит. Может, в тонкостях эпохи я и не плавал как рыба в воде, но здравого смысла хватало.

Задавать вопросы генералам нижнему чину в 1812 году – верный способ отправиться под шпицрутены. И да ладно, за правду можно и пострадать. Но когда можно только отхватить предсмертное состояние, если не хуже, но ничего не добиться – это попахивает героическим дебилизмом.

К нам уже подходили наши бойцы. Все понимали, где нынче центр принятия решения, коли уж офицеров нет. Но стояли чуть в стороне, ожидали, опять же, как дети, что скажут старшие товарищи.

– Братцы, нечего отчаиваться! – я повысил голос, стараясь придать ему лихой уверенности, и хлопнул ближайшего солдата по плечу. – Обязательно разберутся. Корнет наш – офицер героический, себя в обиду не даст, да и нас не бросит.

– Он – ахтырец, а мы егеря! – словно учитель на уроке поправил меня Потапыч.

– Пока он – НАШ командир! – сказал-отрезал я. – А не командир, но НАШ человек. А мы своих бросать не должны.

– Белявин, – Захар усатый растолкал других и вышел к нам с Потапычем. – Все ты верно говоришь. Но не потому ли, что твои вины на себя взял немец наш.

Я так посмотрел на него, что Усач отшатнулся. Да и не только я, и крестный счет, что младший унтер неправильные слова говорит.

– Да понял я, не зыркайте так… два сапога пара, вам такими взорами неприятеля бы валить. Сам Напольен преставился бы, – сказал Захар, переводя ситуацию в шутку.

– Все, будет, – скомандовал Потапыч.

Служивые стали расходится.

Оглядывая постой, я внезапно понял: нас стало заметно меньше. Навскидку человек двадцать незаметно испарились из нашего расположения. И это были сплошь бывшие пленные, те самые отбитые бедолаги, которые прибились к нашему отряду недавно. Не все, но подавляющее большинство.

– А куда остальные-то ушли? – нахмурился я.

– Так пока ты коня на реке намывал… или еще кого старательно натирал, – с тонким укором и легким прищуром протянул Потапыч. В его голосе скользнула ирония – старый лис явно намекал на то, что прекрасно осведомлен о тайном визите Аглаи к берегу. – Пришли ишные офицеры. Построили своих, да и забрали обратно по ротам.

– А что же наши офицеры? – резонно спросил я, игнорируя шпильку про Аглаю.

Потапыч лишь красноречиво, с тяжелым скрипом портупеи, пожал плечами.

Мы относились к Пятому Егерскому полку, которым командовал не кто иной, как полковник Иван Федорович Паскевич. Тот самый, который в будущем – если маховик истории покатится по знакомому мне сценарию – должен стать светлейшим князем, графом Эриванским и великим русским фельдмаршалом. Правда, тем самым дряхлым фельдмаршалом, который, по сути, бездарно провалит первый этап войны с турками в середине столетия, а затем спасует перед коалицией европейских держав в мясорубке Крымской кампании.

Но это будет потом. А сейчас, в грозовом двенадцатом году, я был абсолютно уверен, что тридцатилетний Паскевич – человек дерзкий, амбициозный, волевой и горячий. Пороху он уже понюхал изрядно. Россия в последние годы только и делает, что воюет.

И такой командир чисто физически не может отдать своих солдат на поругание каким-то тыловым крючкотворам. Это просто шло вразрез с жестким кодексом дворянской и офицерской чести этого времени, как я это понимал. Своих здесь не сдавали. По крайней мере, я очень на это надеялся.

– Корпус наш, Седьмой пехотный, почитай, всем авангардом уже к Могилеву пылит. Так что высоких защитников у нас тут нет. Сироты мы, – на тяжелом выдохе произнес Потапыч, скребя небритый подбородок.

– И вдогонку побежать за своим полком не можем… В леса? Бить француза? – размышлял я.

– Ты дурости не говори! Там, в лесу и найдут наши кости. Нет, такой дурниной не заманишь, – отвечал Потапыч. – А тут еще и такой нужник добрый.

– Добрый? Ты подружился с нужником? – усмехнулс я.

– А с чего не добрый? Сядишь себе, мечтаешь, как Напольену хвост отрежешь. Лепо! – поддержал мою шутку крестный.

Да, пока что еще не системно, но я стараюсь вводить некоторые санитарные правила. Не все получается. Не все воспринимается положительно, как, например кипячение воды. В жару, даже в летнюю прохладу, пить теплую или горячую воду напрочь отказываются. И даже разговоры про то, что в любой воде скоро появляются головастики, тина, если она постоит, значит изначально все это там есть… не помогает. Не укусно и все тут. Уксус добавлять можно, но его попросту нет.

А туалет зашел…

Он был быстро построен в стороне от лежанок и костров, скрытый за густыми кустами у реки, стал центром притяжения, может и ради уединения, для любования красивым, а уже потом и для соблюдения санитарии. На обрыве, с видом на реку… Только насекомые и могли с такого удобного строения в живописном месте согнать солдат. А то устраивали бы заседания.

Это было полевое отхожее место, но выстроенное с такой основательностью и заботой о деталях, словно оно предназначалось не для временного пребывания в лесу, а служило капитальной усадебной постройкой. Мне нужно было только предложить идею и в целом описать, как я вижу такое место… Интимное, между прочим. Не было такого повального разложения, чтобы где ели, там и гадили. Но достаточно было и пару часов пробыть на месте, чтобы окрестности уже становились минными полями. Тут и кони и люди. И еще не разберешь, кто больше… Вместо привычного для суровых походных условий наспех вырытого рва, перед высокой комиссии из егерей предстало настоящее произведение полевой инженерии. Над глубокой, ровной траншеей возвышался прочный деревянный каркас, мастерски собранный из крепких ветвей. Главной же особенностью конструкции была толстая, идеально ошкуренная и отполированная жердь, закрепленная горизонтально на высоте обычного стула. Она позволяла не балансировать на краю земли, а расположиться с относительным комфортом, присев на гладкое дерево. Чуть позади предусмотрена вторая, параллельная перекладина, которая выполняла роль импровизированной спинки.

Стремление принести частицу цивилизованного комфорта в суровые реалии дикой природы читалось здесь буквально во всем. Вокруг конструкции был заботливо сплетен плотный экран из соснового лапника, создающий уютную ширму, защищающую от пронизывающего ветра и посторонних глаз. Над головой раскинулся небольшой навес из коры и плотных веток, спасающий от внезапного дождя. Дерево сиденья было обработано так тщательно, что исключало любую возможность посадить занозу, а подходы к сооружению были выложены мелкими камешками и аккуратно утрамбованы, чтобы не месить сапогами грязь.

– Нужно таких еще сделать. А то нынча и не усядешь, все занято. Красота им, – говорил Потапыч и смеялся. – Добро это, когда солдат отдушину видит, а не все в серых хмарах у него в голове.

Хотелось прямо сейчас серьезно поговорить и об остальных правилах санитарии, чтобы сообща с Потапычем сделать и жизнь комфортнее и безопаснее. Но нас перебили.

Тут же, звеня шпорами и шурша широкими синими шароварами, подошел Авсей, донской казак. Тот самый лихой ухарь, с которым мы еще и уговорились сойтись в кулачном бою на потеху биваку. Но сейчас в животе тянуло от тревоги, и настроения махать кулаками не было совершенно.

– Браты, уходить нам надо, – глухо сказал он, поправляя сбитую на затылок фуражку. – Остатки казачьих полков атамана Платова послезавтра в летучие отряды сводят. Мы к своим станичникам и примкнем. Не обессудьте, служивые, – казак шагнул вперед и, пахнув крепким самосадом и конским потом, полез обниматься.

В свете тягостной, унылой обстановки, что давила на плечи, подобный спешный уход казаков казался форменным предательством. Словно крысы бегут с тонущего корабля. Вот только медвежьи объятия Авсея были абсолютно искренними, до хруста в ребрах. Такое не сыграешь, да и незачем лукавить.

– А как же уговор? Как же я тебе рожу бить буду? – криво усмехнулся я, хлопая его по широкой спине.

– А даст Бог, свидимся! Чего мне сейчас тебя калечить? – блеснул белыми зубами в густой бороде Авсей.

– Это мы еще поглядели бы, кто кого, – выдавил я ответную усмешку.