Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10

Юго-Восточнее Минска, неподалеку от Бобруйска

10 июля 1812 года

За последние дни наших сплошных переходов – от рассвета до поздней ночи, по разбитым дорогам и сквозь туманные чащи, – я не могу сказать, что мы с корнетом сдружились в обычном понимании.

Но между нами, несомненно, установилась некая, странная связь. Молодой человек, выросший, похоже, в тени более значимых особ, привык оставаться ведомым, хоть и имел зачатки лидерских качеств и острый ум, что пробивался сквозь налет неопытности. Он был как хорошее, но невыдержанное вино, которому ещё предстояло набрать крепости. Возможно, интуитивно ощущая, что я не совсем тот юный унтер, каким кажусь, он начал тянуться ко мне, как к некоему негласному ориентиру.

Ко мне, но и к Потапычу. С дедом понятно. Но я… Хотя о чем это? Вон, в гражданскую войну за советскую власть полками и даже дивизиями командовали юнцы. И ничего, выиграли же большевики, значит слушали недорослей, которые скорее были старше не по годам, а по разумению своему, многим другим фору дали бы.

Мы остановились у раскидистого дуба, чьи большие листья дрожали на ветру, а под деревом было все изрыто. Кабаны жёлуди искали, а может и трюфели. Никогда не любил эти грибы, так что аппетиту не прибавилось. Впрочем, этого добра, почти что голода, и без того хватало. Хотели есть, но даже больше отдохнуть.

И я вот так лег бы, и как герой нетленки Льва Толстого Андрей Болконский, наслождался бы небом, пусть – и слава Богу – не Аустерлица; листьями дуба. Так нет же, вызвал меня к себе корнет. И я догадывался, зачем. И не сказать, что был в восторге от догадок.

Лошади устало фыркали. Корнет, сняв кивер и почесав затылок, тяжело вздохнул.

– Платон, ты понимаешь, что гусарский полк на этом направлении был только один? Это мой гусарский полк, Ахтырский. Значит, там может быть тот офицер, с которым я преломлял хлеб… И он… я знаю его, я должен его спасти с плена.

«Преломлял хлеб, а еще и звенел бокалом вина, а потом и водкой, что ж скрывать», – добавил я про себя, вспоминая не один офицерский вечер, которые видел в прошлой жизни, читал о них, времен войны 1812 года. Его слова, хоть и наивные, отдавали искренней, неподдельной привязанностью к боевому товарищу, что была так характерна для русского офицерства.

Ночная разведка прошла неплохо. Мы поняли, и кто рядом с нами расположился, и что этот полк сильно оттянулся на запад от остальных сил вторжения наполеоновской «армии народов». Пруссаки. И конечно же я рассказал про то, что мы видели пленных. Я описал одного из них, гусара, тоже ахтырца, как и наш корнет.

На свою голову сделал это… Он уцепился в меня словно клещ и не отстает.

– Ваше благородие, – некоторое время подумав, начал говорить я, глядя ему прямо в глаза. Ветер трепал светлые волосы корнета, а он и не обращал внимания, раньше бы головной убор бы надел, волосы – фетиш офицера, всегда причесаны должны быть. – Признаюсь честно, если бы не это ваше человеческое, правильное по-христиански обращение ко мне, когда вы не гнушались ни словом добрым, ни куском хлеба поделиться, то я бы долго задумывался, стоит ли его исполнять…

Глаза корнета сузились, а на лице промелькнуло недовольство. Он явно не ожидал такой откровенности от младшего унтера.

– Подчинение, младший унтер-офицер! Ты забыл об этом? – его голос стал резче, но в нём всё ещё не было той откровенной надменности, что свойственна иным молодым дворянам.

– Ни в коем разе, Ваше благородие, – поспешно, но с достоинством ответил я. – Но ведь можно пойти на выручку вашего товарища и не выручить его, а только усугубить положение. А мы столько с вами прошли – и голод, и холод, и встречи с французскими фуражирами, когда каждый солдат был готов вцепиться в горло за последнюю крошку сухаря… уж простите, подчинение, конечно, есть. И даже скажу так: вы завоевали уважение среди солдат и даже казаков, что казалось и немыслимым с их-то свободолюбием!

Это было приятно слушать нашему командиру, и я посчитал, что словно тот Потапыч, сумел сыграть на нужных струнах души корнета, что он послушает меня. Но…

– Ты должен его привести мне… Прошу. И более не вынуждай ВОТ ТАК просить тебя.

Тут что-то очень важное и личное. И корнет, Карл Иероним Лерон, как звали офицера, не отступит. Тут или сильно поссориться и даже быть арестованным, или пойти и вызвали того ахтырца из плена. Ну или попытаться это сделать.

– Говорю с тобой, и словно бы не с солдатом, а с офицером… – Его взгляд устремился куда-то вдаль, туда, где, видимо, рисовал себе картины будущих подвигов и награждений. – Уверен, оценят наш подвиг и поставят меня как минимум командовать ротой, а то, может, и батальоном! А я найду с кем поговорить о том, чтобы тебя быстро приняли экзамен на офицерство…

И все же в нем было немало чего от мальчишки, мечтателя, что искренне верит в справедливость и немедленную награду за доблесть. Меня же жизнь, или, быть может, не только она, учила, что не стоит ждать благодарности даже за самые благие дела, особенно на войне. Ну, может, время сейчас такое, и я не совсем правильно рассуждаю, честное. А что насчёт офицерства…

Мои познания в армейских порядках и не только, были куда шире, чем того можно было ожидать от простого унтера. Я знал, что да, были исключения, когда недворяне становились офицерами, и любой офицерский чин сразу же давал личное дворянство. И для этого кое-что у меня есть. Кое-что, что могло бы открыть двери, закрытые для многих. Но точно не все, что нужно.

– Ваше благородие. Я сделаю это. И не потому, что вы обещали поспособствовать… Вы попросили… поэтому, – сказал я, прежде чем погрузиться в собственные размышления.

Он хотел, это было видно, обнять, но остановился, сделал вид, что что-то его увлекло, пошел «наводить порядок».

– Ты благородный человек, – сказала Аглая, почти неожиданно появляясь на месте, где только что был корнет.

Я заметил, что она рядом, подслушивала, прячась за сосной. Сосной… Это молодое тело влияет даже на то, что в присутствии девушки и название хвойного дерева наделяется пошлым значением.

Но я кремень… Вот только, может это и привлекает более всего девушку. Она со мной периодически кокетничает и сильно нервничает потом, что я не у нее ног.

– Подготовь мне, Аглаюшка, на пятерых на три дня сала, да сухарей, займись делом, – сказал я, почти что прогоняя девушку.

Рядом с ней не о сложной операции думать начинаю, а об сосне… и как к ней прижать могу. Может и сделаю это, но потом. Казаки точно ночью горло перережут, случить такое. Аглая уже в отряде живет по принципу: «И сам с ней не буду, и другим не позволю». Хотя вряд ли правило распространяется на корнета. Но он как будто и не понимает этого.

Что до Аглаи, то очень смешанные чувства. Ну не так смотрят на дам, чтобы с ними искренне желать заниматься грехопадением. Но… она красотка и словно бы, да простят меня все дамы, да и сам чтобы себя простил, как «на мясо» смотрю. Нельзя так.

Давить эти млятские гормоны нужно внутри себя. Я – взрослый человек и глупостями не занимаюсь. Я не продаюсь похоти, а умом и рассудком выбираю. С кем и как. И не с Аглаей! Точка!

Эка я грозный и принципиальный в своих мыслях. Ну-ну… посмотрим.

И чтобы выветрить из головы Аглаю, я подумал об офицерстве.

Первое, о чем могли споткнуться любые солдаты, мечтающие об офицерстве, – это грамотность. Как я понимаю, она должна быть не просто на том уровне, чтобы уметь написать свою фамилию и имя. Офицер должен был читать рапорты, писать донесения, разбираться в картах, понимать военные уставы и, возможно, даже бегло читать на французском, чтобы хоть как-то ориентироваться в захваченных документах или допросах.

С этим, как я думаю, у меня было все в порядке. А чего не доставало, то уверен, что смогу быстро подучить, ведь мозги мне достались неплохие. Осознание, которое в них вселилось, уже имело за плечами такой багаж знаний, который, если я правильно только поведу себя, вполне мог удивить и даже отучившихся в высших учебных заведениях дворян. Я чувствовал себя энциклопедией на двух ногах, готовой раскрыться в нужный момент.

Ещё что должно быть обязательно – это личная воинская доблесть. В этом уже можно было споткнуться. Пусть корнет летает в облаках и думает о том, что наши подвиги будут обязательно учтены. Я бы не был в этом категорически уверенным. Война – это не театральная сцена, где каждый герой получает свою аплодисменты. Чаще всего доблесть растворялась в хаосе боя, или её приписывали тому, кто оказался ближе к начальству, или тому, у кого был более громкий голос, чтобы заявить о себе. Я знал, что храбрость, как и справедливость, часто слепа, и только по счастливой случайности или покровительству сильных мира сего она получает своё должное.

А вот еще один фактор – выслуга лет – и вовсе тормозил мое вероятное офицерство. Для того чтобы считаться старослужащим, мне было очень далеко – это лет пятнадцать, если не двадцать службы. В регулярной армии для простолюдина это был путь в ад, медленный, мучительный подъем по лестнице чинов, где каждый шаг давался кровью и потом, и редкие счастливчики доживали до офицерского чина, если вообще доживали. Такова была суровая реальность 1812 года.

– Я сделаю всё, что от меня зависит, – сказал я, до того ещё раз подумав.

Не кому-то, себе. Мой голос звучал твёрдо, без тени сомнения, хоть внутри и кипела борьба между прагматизмом и неожиданно проснувшимся чувством долга.

Я вернулся к костру. Сумерки сгущались, воздух становился колючим, и аромат дыма смешивался с запахом сырой земли и хвои. Вокруг одного из двух костров сидели наши егеря, их голоса, хриплые и усталые, тянули что-то заунывное, старинное, о горькой доле солдатской.

Им подпевали пехотинцы, низкие голоса которых придавали песне еще больше тоски. Казаки, как всегда, держались несколько поодаль, вокруг своего собственного костра, и оттуда то и дело ветерок приносил нам дразнящий запах жареного сала, шипящего на углях.

Куркули. Так назвала бы таких людей моя бабка – те, что умеют припрятать ресурсы только лишь для себя. Хотя и у нас было что припрятать. Часть того обоза, который мы все же по большей части отправили обратно в поместье, была нами, как я считаю, по справедливости взята себе.

Ну и собственно, некоторые съестные запасы, которые нас выручали и будут выручать на протяжении всего нашего продвижения к Второй русской армии. Пара мешков сухарей, несколько окороков, да фляга доброго спирта, что согреет в студеные ночи.

Корнет, подойдя к нашему костру, бросил на тлеющие угли несколько сухих веток. Искры взвились вверх, ненадолго осветив его юное, но теперь уже серьёзное лицо. Он посмотрел на всех, собирая взгляды, а затем произнёс:

– Братишки, нам нужно выручить из плена… из того военного лагеря, который находится в шести верстах… одного человека. Офицера.

Потапыч с удивлением довернулся в мою сторону, чуть было не соскользнув с поваленного дерева, на котором сидел. В его глазах читалась смесь недоверия и некоторого раздражения.

– Плут наш корнет… – пробасил он, почесав заросший подбородок. – Сперва ко мне обратился. Я отказался. Нашел иного, кто не откажет…

Тут же все взгляды, до этого прикованные к корнету, или в поиске, куда же это запропастилась Аглая, обратились в сторону старого служаки. Тишина наступила мгновенно, только треск костра нарушал её. Солдаты, что только что пели, замерли с полуоткрытыми ртами.

– А что, глазенки выпучили? – Потапыч обвел их взглядом, полным превосходства и усталой мудрости. – Коли приказ поступил бы, я б и в такие дни отказывался. А меня попросили, спросили. А я и сказал, что нет… Куда ж мы полезем, в самое логово змеиное? Да еще ночью. Французские, ну пусть прусские, лагеря не шутка, там стража, дозоры, каждый куст шепчет о смерти.

– А я полезу, – решительно сказал я, вскочив на ноги. В груди что-то сжалось, адреналин уже разливался по венам. – И не будет там кустов смертельных. Они тут, на наших землях, чувствуют себя в безопасности.

Тут же егеря и пехотинцы заёрзали, а их зеньки, до этого удивленно уставившиеся на Потапыча, теперь выпучились в мою сторону. Их взгляды метались между мной и Потапычем, между безрассудной отвагой и горьким опытом.

– Кто со мной, братья? – Голос мой окреп, я чувствовал, как слова обретают вес. – Или потом скажут, что мы смотрели, как в плену мучаются православные, а для этого ничего и не сделали? Со славой хотим прийти к генералу Багратиону, кабы и рублём нас наградили, или приползти, как те побитые собаки, что хвосты поджали? Мы же не за тем прошли столько дорог, чтобы в итоге сдаться перед страхом!

– А ты словами-то не кружи, Платон, – впервые так строго и решительно сказал Потапыч в мою сторону, его голос был низким, не по нраву мои слова. Он медленно встал. – Ещё неведомо, за что по голове погладит, а за что по спине шпицрутеном согреют. Не всякая доблесть одинаково ценится, а смерть впустую – глупость, а не подвиг. Помни об этом, юнец.

– Дядька, ты не перечь мне, – ответил я, не уступая ни на йоту. – Никто не пойдёт – так я один схожу, ибо слово я уже своё дал. И перед господином корнетом, и, что важнее, перед собой.

Молчание повисло в воздухе, напряженное и звенящее. Один из пехотинцев, усач с повязкой на голове, который всегда молчал и слушал, подал голос, его вопрос прозвучал словно выстрел в тишине.

– Ты что, в офицеры метишь, Платон?

– В честные русские войны мечу, – ответил я ему, глядя прямо в глаза, без тени колебания. – Да бить супостата, где увижу, если только не глупость это. А там русские люди! Их можно спасти!

Установилась пауза. Вновь все глаза и взоры были обращены в сторону Потапыча. Он медленно обвел взглядом всех, кто собрался у костра, словно оценивая каждый вопрос, который мог прозвучать.

– Глазёнки свои поломаете, – через некоторое время сказал он, его голос был глухим, но не лишённым какой-то усталой заботы. – Сам я, думаете, в том перечислении не буду? Буду. Но не пойду. Вот это вот ползать, как ты, Платон, в той усадьбе, – это не по мне… Срака старая, подниму, так и не отпущу. Буду ползать только седалищем кверху.

Все дружно заржали, как те кони, – громкий, искренний смех, разрядивший напряжение. Даже казаки, до этого державшиеся в стороне, как-то завистливо посмотрели в нашу сторону, словно желая присоединиться к общему веселью.

– Ну, тогда я пойду с тобой, – неожиданно, от кого и не думал такое услышать, сказал Усач.

Тот самый, что недавно задал вопрос об офицерстве, теперь смотрел на меня с новой решимостью.

– Ну, таким мы уже ползать привычные, – подхватили остальные бойцы, те самые, которые некогда со мной ходили на разведку в усадьбу. Их голоса звучали бодро, в них чувствовалась готовность к приключениям.

– Добро. В сторонку отойдём, – сказал я и тут же встал, показывая направление, где эта самая сторонка находится – за небольшим скоплением кустов, подальше от глаз любопытных.

Зайдя за кусты так, чтобы поменьше любопытствующих глаз нас смущали, я начал небольшое представление. Это была не просто тренировка, а некий ритуал, который должен был сплотить нас и показать, что я не просто зову их за собой, а знаю, как действовать.

– Вот у костра сидит враг… И не думает, что на него нападают. Как его изничтожить? – менторским голосом, словно бы принимая экзамены у студентов, говорил я.

Молчание мне было ответом. Мои бойцы смотрели на меня, ожидая продолжения. Они ждали не просто слов, а демонстрации.

– Ты, Платон, не к тому обратился, – сперва услышал я голос, а потом словно бы медведь, пробирающийся сквозь чащу, послышался треск и шелест кустов. Из темноты вышел один из казаков. – Такая подлая служба – это наша казачья.

– Да, Платон, лучше казаков со спины никто не нападёт, – зло пошутил усач, но тут же изменился в лице, когда казак схватился за саблю, обнажая её на несколько дюймов.

– Давайте шутки шутить будете тогда, когда мы дело сделаем, – сказал я, становясь между ними, мой голос был твёрд. Затем я обратился к казаку: – Ну, покажи, на что ты способен. А ты, – я указал на Усача, – садись спиной к нам.

Подопытный нехотя, но он это сделал, усевшись на землю спиной к казаку. Казак усмехнулся, его глаза горели азартом. А потом отошёл в сторонку и вполне лихо подполз, так что, может быть, и я лучше бы не сделал. Двигался он бесшумно, как тень, словно сливаясь с землёй. Резко, чуть приподнявшись, он не ножом, а взяв небольшую палочку, одной рукой закрыл рот усачу, а другой стал бить ему этой палочкой в печень. Раз… два… пять раз…

– Бам! – жёстко с кулака прилетело казаку. Тот откатился на метр, я тут же стал между ними, преграждая путь.

– Тебе, – жёстко сказал я казаку, который уже поднимался и смотрел так, словно бы видел перед собой француза, который только что лично спалил целую казачью станицу. – Хватило бы и того, чтобы ты показал, а не лупил палкой. Не нужно показывать зверства, достаточно продемонстрировать умение. А тебе, – я повернулся к Усачу, – я же сказал «спиной к нам». Нечего было выкручиваться. Откуда такая реакция? Учись сдерживаться.

Оба горячих парня, поворчав, пожали друг другу руки и даже обнялись. Прямо по-мужски получилось. Считай, что подрались, а потом после драки остались друзьями. В их глазах заиграло уважение, словно мой удар, хоть и был неожиданным, показал им, что я не просто говорю, а могу и показать, и остановить.

– Готовьтесь к вылазке! Вот там, ночью и покажете, какие вы воины, – сказал я.

Да… и мне нужно будет показать, какой я… Волнительно, если уж быть откровенным. Идем словно палкой ворошить осиное гнездо. Крепко думать нужно, как от этих ос потом сбежать.

Глава 11

Юго-Восточнее Минска, неподалеку от Бобруйска

10 июля 1812 года

Разведка, которая была проведена ранее нашими егерями и казачьими дозорами, указывала на то, что особого контроля за пленными оккупанты, а это были явно прусаки, не осуществляли. Их лагерь, по всей видимости, был временным, разбитым наскоро, и они не ожидали нападения или попыток побега. Прусские солдаты были известны своей педантичностью, но сейчас, в глубоком тылу, они, видимо, расслабились.

А может потому еще пресловутой дисциплины не было, что пруссаки тут вынуждено. Хотя это их и не на грамм не оправдывает. Но должны же они чувствовать укор чести, что русские проливали кровь за Пруссию, что они впервые не дали Наполеону победить с явным преимуществом при Прейсиш-Эйлау. А тут… пришли такие «легион СС». Вот как ни крути, но у меня постоянно всплывают ассоциации со Второй мировой войной.

Точно мы не знали, но догадывались, что непосредственно линия соприкосновения между французской и русской армией уходила далеко. Хотелось бы, чтобы не дальше, чем на тридцать вёрст, но это только лишь наши хотелки. На самом деле, ещё как бы не сто вёрст пилить до того места, где кипели настоящие бои и где можно было найти основные силы русских войск. Это означало, что мы были в глубоком тылу противника, что делало нашу задачу еще более рискованной, но и давало некоторый шанс на успех, если действовать быстро и бесшумно.

Партизан не наблюдалось. Такого массового явления, как окружённые русские военные части, пробиравшиеся к своим, тут тоже не было. Не сорок первый год. Так чего же опасаться каких-то нападений в тылу? Видимо, прусаки рассуждали именно так, и это играло нам на руку.

Нам с одной стороны повезло, с другой – это было ещё своеобразное испытание, когда ветер дул в нашу сторону. Нас не должны были почуять кони, которые под усыпным контролем… Именно что усыпным, ибо трое прусаков сидели на пучках вырванной травы и спали. Картина была поразительной: молодые парни, почти дети, мирно сопят, забыв о дозоре.

Или разговор, что во все времена в немецкой армии был главенствующим правилом порядок, не совсем точная информация, либо это не совсем те немцы, а настоящую прусскую армию ранее разгромили французы. Спящие парни были молодыми, по мне так и вовсе детьми.

Где-то весело шумели немецкие унтер-офицеры, жаря на железных прутьях умопомрачительно пахнущее мясо. Запах был настолько аппетитным, что даже сквозь всю опасность, что-то внутри меня ёкнуло, напоминая о голоде.

Я указал рукой, что мы ползём дальше и не трогаем спящих. Они именно спали, а не дремали, поэтому спокойно мы смогли проползти мимо в полевой лагерь прусаков, не привлекая внимания.

Русских пленных держали в загоне, как скот. Хотя какие-то то ли одеяла, то ли разрезанные шерстяные ткани им дали, и опять же – все спали. Особенно если целый день на воздухе и утомиться физическим трудом, да ещё и явно же недоедать, конечно, спать хочется. Их сон был глубоким, тяжёлым, сродни забытью.

Тут же, рядом с загоном, располагались две палатки. Утренняя разведка помогла нам понять, что в одной палатке сидят те, кто должен смотреть за пленными, а в другой – три офицера, уже русских. Вот к ним относились совершенно иначе. По крайней мере, я видел, как прусские солдаты прямо на подносах несли еду для русских офицеров. Сословность во всей своей красе проявлялась даже в условиях плена.

Не скажу, что мы передвигались тихо, но явно не громче смеха и разговоров метров в пятидесяти от нас, возле того места, где начинались тремя рядами палатки оккупантов. Общая беспечность врага была нашей лучшей маскировкой.

– Наша цель только офицеры… – сказал я шёпотом, убеждаясь, что каждый из моих людей услышал и понял.

Удивительно, как просто у нас получилось подойти к тем палаткам, что расположились прямо возле загона для людей. Весь лагерь казался погружённым в сонное оцепенение, нарушаемое лишь редкими смешками и треском костров.

Казалось, что дело уже практически сделано, оставалось только разбудить русских офицеров и увлечь их за собой. Но тут…

Неожиданно полог одной из палаток распахнулся, и на прохладный ночной воздух вышли два прусских унтер-офицера. Они, видимо, направлялись к месту, где жарили мясо, или просто вышли по нужде. Замерли, осматриваясь, и в их движениях уже читалась некая настороженность.

Я поднял руку, указывая на них. Два казака из тех, что пошли с нами на это дело, тенями мелькнули к врагу. Все успели что-то почувствовать, начали разворачиваться, но тут же получили синхронно, будто бы и не людей резали, удары в шею. Два удара, а потом ещё и под рёбра – для верности. Казаки подхватили падающие тела и аккуратно, словно любимую женщину, опустили на пожухлую траву. Ни звука, ни стона.

Усач с тремя егерями ворвался в палатку, и оттуда послышалось недоумение на немецком языке: «Wer seid ihr? Was macht ihr hier?» – кто мы и что мы тут делаем. Вот если бы он закричал сразу, оценив обстановку, дело было бы иначе. Его растерянность дала нам драгоценные секунды.

Я уже заходил в палатку с русскими офицерами. Внутри было темно, только тусклый свет проникал через щели в полотне.

– Ваше благородие, господа офицеры, просыпайтесь! – тормошил я каждого из трёх, стараясь говорить достаточно громко, чтобы они услышали, но не слишком, чтобы не поднять шум.

– Вы кто такие? – быстрее всех сообразил и подобрался Капитан, его глаза уже осматривали меня, пытаясь понять происходящее. В его голосе была смесь настороженности и надежды.

У них даже знаки отличия не были сорваны. Это говорило о том, что прусаки, хоть и держали их в плену, всё же соблюдали некие правила ведения войны в отношении офицеров.

– Пришли вызволить вас, – сказал я, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности.

Все трое уже сидели и смотрели на меня сонными глазами, а один – такими испуганными. Тот самый гусар, который был сослуживцем нашего корнета. Я считал, что только за ним мы и пришли.

– Вы что, кого-то убили? – спросил капитан, его голос звучал резко.

– Да, ваших надзирателей, – сказал я, и этот разговор мне уже не нравился. Слишком много вопросов, слишком мало дела.

– Уходите немедленно, – сказал поручик после того, как он переглянулся с капитаном. – Мы слово чести дали, что не уйдём.

Египетская сила! Да что ж за хрень такая?

– Вы ещё присягу давали русскому государю! – не выдержал я и зло вымолвил.

– А ну, солдат, развернулся и пошёл! – прошипел капитан, его тон не допускал возражений.

– Господин поручик, меня послал к вам господин… Что мне ему ответить, что вы остаётесь верны своему слову чести? – спросил я у третьего, того самого товарища нашего корнета. Это был последний шанс.

Он замялся, но потом твёрдо произнёс:

– Долг сильнее… Тем паче что я давал слово чести служить до смерти.

Два других офицера уставились на поручика как на ничтожество. Было видно, что тому неприятны такие взгляды, но он тут же встал и подошёл к выходу из палатки.

– Что встал, унтер? В моё распоряжение поступаешь, – жёстко и пренебрежительно фыркнул поручик, уже выходя из палатки.

– Так точно, Ваше благородие, – сказал я, хотя весьма хотелось дать хорошую оплеуху этому типчику. Признаться, и двум другим офицерам тоже хотелось дать, чтобы они немного пришли в себя. Что за нахрен «слово чести» не бежать из плена? А как же служба? И ведь видно, что они не трусы какие, чтобы жить в тёплой палатке с обильным питанием и благодарить бога, что не приходится кровь проливать.

– Что ж, уходите. Бог вам судья, что вы нарушаете данное слово. Мы не будем поднимать крик, – сказал капитан, отворачиваясь.

Еще бы… Это уже было бы явным предательством.

– Впрочем, господа, да, вы правы, – сказал тот, о спасении которого просил наш корнет.

Стал и не пускает меня из палатки. Тут еще и вся обстановка… Спешить нужно. И то, что я не понимал, как можно оставаться в плену, даже если и слово дал, если твои товарищи прямо сейчас умирают на поле боя, если твое Отечество в опасности. Сидеть на заднице мирно? Мол, слово дал? Кому? Врагу, который свои слова не сдержал? Пусть Тильзитский мир между Россией и Францией и без того трещал по швам. Но факт – они нарушили его открыто, пришли завоевывать нас.

Я думал, мне придётся даже подтолкнуть поручика, чтобы он быстрее зашагал прочь. Он как будто бы и нарывался на это, остановился у выхода из палатки. Злость меня обуяла.

– Да как вы смеете! – громко, сильно громко сказал он.

Не так я толкнул его, как он возмутился и прямо выпал из палатки.

«Что за спектакль?» – подумал я, предполагая, что придется или силой тащить поручика, или оставлять.

– Не смейте меня бить! – громко сказал поручик.

А ведь я только чуть было не спотыкнулся об него. Хочет, чтобы показался чистеньким? Мол, что слово нарушает вынуждено, под напором дикого младшего унтер-офицера? Да плевать мне! Любой ценой нужно выполнить приказ и сохранить своих людей.

Так что я был готов еще и откровенного пинка под зад дать этому, с позволения сказать, офицеру, но тот… как дал старт, словно лось по кукурузе, побежал в сторону леса, не замечая никаких препятствий.

– Клоун! – вырвалось у меня.

Тут же всполошились все прусаки, которые только что веселились у костра. Крики, топот, звон оружия извлекаемого – лагерь оживал.

– Уходите! Уводите офицера! Я уйду с тройкой, как по второму плану. Готовьте прикрытие. Ефим со мной, – скомандовал я, не теряя ни секунды.

Ох, и несет меня нелегкая на приключения. Вот только в кино одно, а тут можно так «наприключаться», что и совсем-совсем мертвым стать. Но разве же это должно остановить меня?

Я посмотрел на то, в каких скотских условиях держат русских богатырей. Сердце защемило. Свои… а русские своих не бросают. Тем более, что сейчас я видел в этом смысл и для успеха всей операции.

– Уходите! – кричал я, нанося сильнейший удар по одному сонному пруссаку, который дремал у входа в «загон» с людьми. – Православные, бегите в лес и дальше прямо…

– Бах! – разрядил я один из своих пистолетов в бегущего пруссака.

Тут же, Ванька, бывший рядом со мной, лихо, с остервенением, стал ломать загон. И успешно. Не сразу, но к нему присоединились проснувшиеся трое русских воинов, оказавшихся в плену. Руки их были связаны, но они грудью, падая телом на доски и бревна, разрывали не самую прочную конструкцию.

Еще пруссак… Он был не один, двое его товарищей остановились и спрятались за грубо отёсанными досками загона, даря немного времени.

Я открыл «загон», я разрубил веревки, которыми были связаны люди. Все… дальше спасение пленных – дело самих племенных. Хотят ли они таковыми и оставаться, или долг свой перед Отечеством выполнить? Да и вообще… как скот содержатся.

– Бах-бах! – прозвучали два выстрела.

В это время мимо меня пробегали русские воины, желающие сбежать из плена. Один из них был сражен ружейной пулей пруссаков. Потом еще выстрелы, я видел, что трое русских воинов остались лежать между «загоном» и лесом.

– Уходите за овраг, к тем кустам, и быстро! – приказывал я своим бойцам и тем спасённым из плена русским воинам, которые уже добежали до опушки леса.

Каждый жест, каждое слово должны были нести уверенность, иначе этот хаос разорвал бы наш хрупкий план.

– А ты куда? Не нужен второй план, справимся и так. Уйдем! – Усач, крепкий солдат с бурыми усами, по-дружески толкнул меня плечом, и я едва удержался, чтобы не ответить ему такой же заботой.

В его вопросе сквозила искренняя тревога, что даже в этой суматохе тронуло меня. Они становятся для меня своими. Я, думаю, тоже для них свой.

Я посмотрел в сторону прусского лагеря. Они не бежали на нас, да и мало там было людей, которые готовы к бою. Да и выстрелы, которые прозвучали в сторону скапливающихся пруссаков поохладили их пыл. Ну и я не заметил в темноте, может и офицеров с ними не было, как и приказов. А вот тут прусская дисциплина была нам на руку. Пусть ждут приказов, а мы успеем убежать.

Сбивались в десятки, значит не отстанут все же… План Б, без других вариантов.

Заслон был готов. Там собрались егеря и примкнувшие ранее к нам пехотинцы, несколько казаков. У каждого по два и более штуцера или гладкоствольного ружья. Но стрелять они не могли. Прямо на них устремились бывшие пленные.

А вот пруссакам ничего не мешало стрелять по толпе. И они это начали делать. Пока не шибко организованно, не залпами, но уже по крикам и звукам падения было понятно, что до леса добегут не все русские воины.

Тяжело было осознавать это, тем более убегая впереди, словно бы прикрываясь живым щитом из пленных, которые бежали за моей спиной. Но не останавливаться же мне!

Зазвучали тревожные горны, застучали барабаны. Весь прусский лагерь должен был прямо сейчас превратиться в большой муравейник. Но я это не видел, догадывался.

– Вперед, братцы! Быстрее! – кричал и я, и другие бойцы моей группы.

Но люди бежали даже не пределе своих обычных возможностей. Адреналин и жажда жизни, увлекали их, заставляли не чувствовать боль, бежать быстрее, чем когда-либо. Казалось, что спасительный лес очень близко, но как же он оказался далеко, насколько же тягучим стало время.