Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Но тогда всё повторилось бы на следующей дороге. И на следующей. Разбитые солдаты, брошенные раненые, толпа вместо армии.

Нет.

– Сельчане и мещане, что с нами шли, уже в лесу, а мы? – размышлял вполне здраво корнет. – С дороги уходить. Но телеги оставлять, как раненых и погибших везти тогда?

Но тут его рука вновь стала болеть, что очевидно, как он чуть только ударился о телегу и тут же скрутился, приседая на корточки.

Выждали немного времени, пока офицер хоть как в себя не пришел и не выпрямился, при этом был заплаканный. Но не хныкал, держался. Слезам только не прикажешь.

– Ваше благородие, – сказал я корнету. – Снять с пленных оружие, трофейных лошадей навьючить, запрячь в телеги добрых, коней, часть телег оставить и уходить. Через тридцать минут полк будет здесь.

Корнет устало и болезненно усмехнулся.

– Вашбродь, там это… у ляхов нашли. Может выпьете, да полегчает? – участливо спросил Потапыч, передавая открытую бутылку офицеру.

Он отпил, закашлялся, часть жидкости брызнула из его рта. Послышался через множество других, аромат коньяка. Я даже сам слюну сглотнул. Но корнет бутылку не оставил. Второй его глоток был уже выверенным, жидкость пошла по офицерскому пищеводу, наверное, и согревая и убирая дрожь.

– Выражаю удовольствие, фельдегерь, – сказал он.

– Рад стараться, – лихо ответил Потапыч.

– Ты уже второй раз за день решаешь за меня, Белавин, – рассматривая бутылку в руке, говорил офицер.

– В первый раз вышло неплохо, ваше благородие, – попытался я сказать лихо, шутливо.

– Это я ещё решу. – Он опёрся здоровой рукой о телегу и поднялся. – Оружие собрать! Лошадей в упряжь! Через пять минут выступаем!

– Куда, ваше благородие? – спросил Потапыч.

– А вон… разумника и спросим, – усмехнулся корнет, начиная несколько хмелеть.

– К армии Багратиона, – ответил я раньше корнета. – Хватит отступать каждому по отдельности. По дороге соберём всех, кто отбился от своих, и приведём в строй.

«Или ты на кого сдашь командование?» – подумал я, подозревая и другие мотивы офицера.

Корнет медленно повернул ко мне голову.

– Смелый ты сегодня, Белавин. При ком ином… при офицере, за слова такие и плеткой полосну, так и знай.

– Головой приложило, ваше благородие, – вновь я решил перевести в шутку, в том числе предоставляя возможность и корнету сохранить лицо.

Несколько егерей усмехнулись. Даже Потапыч расправил седые усы.

Корнет посмотрел на дорогу, на поднимавшуюся пыль и махнул здоровой рукой.

– Слышали младшого? Идём к Багратиону. Всех отставших и способных держать оружие забираем с собой. Как там еще по дороге будет…

Солдаты молчали, но теперь в их лицах не было прежней обречённости.

Если уж мне выпало оказаться в этой войне, я пройду её вместе с ними.

Сегодня мне повезло: рядом оказался офицер, который сумел выслушать рядового. В следующий раз мог попасться другой. Тогда меня отправят чистить котлы или накажут за разговоры не по чину.

Чтобы защищать Россию не в одном случайном бою, мне требовалось право отдавать приказы. Офицерский чин, а вместе с ним – дворянство. Для сына солдата путь почти закрытый.

Почти.

Если я действительно хотел помочь России выстоять, придётся сделать невозможное возможным. Стать офицером, подняться выше и провести этих людей через всю войну.

Для начала требовалось пережить ближайшие полчаса.

Глава 4

Южнее Несвижа

30 июня 1812 года

– Нужно кончать с врагом, собрать трофеи и уходить с тракта, – жестко, диктуя свою волю, сказал я еще на тракте.

Говорил я не корнету, понятно, что тон с ним не может быть таким категоричным. Но егеря, несколько пехотинцев, что еще оставались с нами, все они, очень желательно, чтобы привыкали к моим приказам. Нужны люди, которые будут думать моими нарративами. Так легче примет решение и наш офицер.

Я честолюбивый человек? Да, немного, как мне кажется. Но за свою прошлую жизнь нередко встречал таких сказочных дебилов, которым приходилось временно подчиняться, в том числе и в армии… Не хотелось, чтобы и сейчас это было.

Корнет? Достойный, с поправкой на молодость. А вот остальные… Представляю, что все, ну кроме меня и корнета, не умеют даже писать, читать, сложить дважды два. Как таким подчинятся и ждать от них адекватности? Но может я ошибаюсь? Все же не машина, а человек. Хотя и машины часто ошибались в моей первой жизни.

В это время корнет пошел выяснять с казаками. Те раздевали убитых поляков до исподнего. А нашему офицеру это не понравилось. Нельзя, по его мнению, уподобляться врагу.

Не согласен с ним. Все ресурсы, что только можно унести, нужно забирать с собой. А тут и рубаха, снятая с улана на пользу. Как минимум, когда остановимся на продолжительный отдых, порву на лоскуты и прокипячу, чтобы перевязки раненным делать.

– Часть телег придется бросить, предварительно сняв колеса. Добро и порох навьючим на трофейных лошадей. По лесной чащобе с фурами мы не пройдем, конфедераты нас нагонят, – продолжал я, под одобрительные кивки Потапыча командовать егерями, ну и некоторыми еще пехотинцами.

Мимо проходили два казака, которые только ухмылялись, слушая мои приказы. Они тянули еще одну партию трофеев в узлах из мундиров поляков.

– Станичники, а вы не с нами? – спросил я их.

– Токмо ты не зазнавайси, солдатушка. Мы ешо ахвицеру покорны, а не тебе… А трофеи заберем, потом послухаем байки твои, – сказали станичники, подтверждая, что с ними мне легко договориться не получится.

И еще так колоритно вытирая нож, с которого капала кровь.

Для станичника перерезать горло поверженной вражине зазорным не считалось – у иррегулярной кавалерии понятия о правилах ведения войны были, скажем так, весьма специфические и куда более практичные. Да и по карманам богато расшитых мундиров прогуляться – святое дело. А у этих гонористых шляхтичей-уланов было чем поживиться.

Вскоре нашлось и лишнее, страшное доказательство тому, что мы все сделали правильно и ни о каком рыцарском милосердии речи быть не могло. У мертвых поляков по лядункам да за отворотами доломанов обнаружилось в общей сложности более полусотни чужих обручальных колец. На иных, если приглядеться, бурели засохшие пятнышки крови. А одно колечко казак и вовсе вытащил вместе с отрубленной фалангой. Значит, курвы, прямо с пальцами у убитых и пленных резали. И ведь не гнушались серебром, порой и не самым чистым, с примесями.

Не задерживались. Очень скоро отправились в лес.

Идти было скверно: тяжелые фуры с ранеными вязли по самые оси, солдатам то и дело приходилось браться за топоры, рубить подлесок и гатить дорогу валежником. Но наш юный командир словно и не замечал ни непролазной грязи, ни стонов позади. Гарцуя в седле, он на голубом глазу вещал о том, как лихо командовал обороной и как блестяще смог одолеть проклятых поляков.

Выпил парнишка чуть лишнего. А бутылку с французским коньяком попробуй отбери. Уже и рука не болит. Ну так анестезия.

– Вот так и бить нужно супостата! – говорил он в никуда и одновременно заострял свой взгляд на ком-нибудь из солдат.

Я улыбался. Но делал это так, чтобы не было видно, конечно. Сколько таких ребят я встречал в прошлой жизни на войне. Это его первый бой, ну или первый, когда что-то – да считай, что все – решал парень. Так что нужно ему похвастать.

Не глупый. И главное, основное решение, что он принял – назначить меня командовать – это и есть мудрость. Вопреки всему, сословности, воинскому чину, но мы победили. Так что не настолько несправедливо он считает себя победителем. Хотя…

Усатые ветераны, тянувшие лямку не первый год, лишь переглядывались. Многие криво усмехались в суконные воротники и вполголоса отпускали едкие солдатские шуточки. Но нет, не по злости. Молодой, чуть выпил «обезболивающего» коньяка, ему даже завидовали.

– А на обчество отчего, Потапыч горилки хварнцузской не поставил? Не по-христиански то, – бурчали егеря.

– А кто тебе сказал, леший ты усатый, что я не придержал ржавой хфранцузской водки? Будет час, выпьем, – отвечал фельдфебель.

– Вот то дело, – раздалось коллективное удовольствие.

Много ли нужно солдату для радости? Сладостное ожидание того «часа» со шкаликом французского пойла, взятого трофеем у польских уланов.

– Так что, Потапыч? – вдруг вынырнул из-за сосен наш корнет, гордо выпятив грудь и звеня шпорами. – Была ли при твоей долгой солдатской жизни такая славная победа, как нынче, под моим командованием?

– Да куда ж там, ваше благородие! Истинная виктория! – не моргнув глазом, елейным голосом запел Потапыч, стягивая бескозырку. – Как проведает государь-император про вашу храбрость, так тотчас орден Анны на шею пожалует, да деревенькой с душами наградит!

– Ты и лис, фельдфебель! Как скажешь, так… – рассмеялся корнет, но было видно, что от славы и от деревеньки он точно не отказался бы.

Старый лис явно подыгрывал нашему командиру, умудряясь при этом из-за его спины пару раз подмигнуть мне и состроить рожицы, что у старика получалось презабавно.

Мы шли. Тяжело, хоть часто и с улыбками и шутками, чтобы скрыть усталость. Я уже не обращал внимания на свою боль. Так, неприятность, не боль вовсе. Думал…

Я молод телом, ефрейтор, то есть солдат, то есть неудобное наименования звания младший унтер-офицер, почти что рядовой, но чуть больше – для начала очень недурно, если не брать в расчет, что я не дворянин, не кадровый офицер. И уж тем более не очнулся где-нибудь в Зимнем дворце, на пуховых перилах рядом с императорскими покоями, чтобы в доверительной беседе нашептывать Александру Первому на ушко, как правильно бить Бонапарта и поднимать Россию с колен.

Справился бы я с ролью серого кардинала? Тот еще вопрос. Но неведомая сила, перенесшая мое сознание в эту эпоху, таких роскошных авансов не раздавала. Крутись как знаешь, в крови и грязи.

Вместе с тем, хуже было бы стариком возродиться. А так, хоть какой бонус – молодость и вся жизнь впереди.

Об этом думал я, когда мы удалялись с места боя, стараясь не размышляя о причинах, следствиях. Планов не строил. Нужно больше информации для этого. Пока идти.

Буквально через три версты от места бойни мы окончательно бросили телеги, предварительно срубив топорами оси, чтобы не достались неприятелю. Тяжелораненые, которых мы пытались вывезти, к этому моменту уже отдали Богу душу.

Я пробовал… скорее, чтобы совесть свою очистить, врачевать. Но как можно было раны чистить, если нет бинтов, даже чистой материи? Нет времени, ибо в скорости нашей залог выживания тех, кто может идти собственными ногами

Какой-нибудь водки, не говоря о спирте, нет, чтобы дезинфицировать нож. Коньяк? Да, но опять вопрос во времени. Можно в огне, но… его еще развести нужно, время потратить и подставить всех под удар. Можно было бы. Но для этого останавливаться нужно на день, не меньше.

И ступать по лесным корням, шишкам, спускаться и подыматься в канавах, пробираться через заросли, в том числе и через кусачие лапы большого малинника, ежевичник… доконало это. Я ведь сам до конца не пришел в себя, но уже напрягаюсь, иду со всеми, изредка только за три версты приседал минут на пять на телегу, пока они были. Остальным неходячим мы наскоро сообразили волокуши и носилки из жердей и шинелей, а кого-то перекинули поперек трофейных седел.

Мы плелись еще три часа, словно издыхающие черепахи, уже иссякло приподнятое настроение от победы. Руководствуясь холодным, циничным расчетом человека из будущего, для других невероятно быстро прошедший путь от «молодца в бою» до «нехристя».

– Платон… то ж ты повел нас тропами этими, – пытались во мне найти виновного люди.

– Кто знает дорогу, вперед, за ним и пойдем, – огрызался я.

Но таких не было. И шли…

Я имел неосторожность вскользь заикнуться: неплохо бы умерших прикопать тут же. Поставить крест, отпеть их, как-нибудь, ибо как положено не получится из-за времени, да и священника не найти в глухом лесу. Но для жизни других, нужно это сделать, ибо тяжело еще и мертвых нести на себе, пусть даже и перекладывая тела на лошадей… Раненные – понятно. Тут сам умри, но донеси товарища. А сколько нам еще нести убитых? Неделю? Две?

– Да как ты? Вот так, не по-христиански? – вопили казаки.

– Нельзя! Не позволю! – противился и корнет.

При этом он оглядывался. Не его это решение. Но тут хватало у парнишки ума, может инстинкта самосохранения. Он-то немец, лютеранин, как я уже понял. Чтобы не обвиняли в предательстве, в том, что «не свой», даже офицер вынуждено был еще большим поборником православных традиций и норм, чем даже сами адепты православной веры.

– Ну ладно быть соборованию, можно же и молитвами, что мы знаем обойтись. На войне жа. Но вот так, зверью оставить христиан? Отроют. А копать глубоко как? И лопат нет, – даже Потапыч был против.

А я их не понимал. Нам же выживать. Они же нас сковывают. Но на меня обрушился такой шквал ярости, что я едва не поплатился жизнью. Потапыч зашипел на меня, как целое кубло потревоженных змей, а солдаты угрюмо взялись за приклады фузей. Здесь, в 1812 году, мой прагматизм вдребезги разбился о святое солдатское братство. Ну и фактор религиозности нужно учитывать.

Шли вслепую. Компаса ни у кого из наших не водилось. Ориентироваться в чаще по сторонам света – наука, которую в мое время знал каждый советский школьник (в той системе образования этому учили на совесть). Но на практике доверять свою жизнь тому, что муравейник вроде как всегда более пологий с юга, а мох на стволах растет с севера – так себе замена верной магнитной стрелке. Деревья здесь росли криво, а мох лез отовсюду.

Оставалось полагаться лишь на чутье солдат и скупое солнце сквозь кроны. Скорее всего, мы упрямо забирали на северо-восток.

– Что делать будем, ваше благородие? Может, всё же похороним павших? Сами молитвы над их головами прочитаем, как умеем, – не выдержал я в какой-то момент, когда еще два часа были пройдены и мы остановились на короткий привал.

При таком темпе мы не то что за отступающей армией Багратиона не поспеем – мы безнадежно увязнем в глубоком тылу французов. Что там делать? Разве что партизанить. Нет, тут иной дух и отношение к жизни нужно. Корнет все же привыкший к подчинению другому, быть младшим в бою, в офицерском собрании, в регулярных войсках.

Да и цель у нас была иная – выйти к своим. По крайней мере, наш корнет на словах не рассматривал никаких иных вариантов, кроме как идти на соединение со Второй Западной армией Багратиона.

– К Барклаю не хочу! – рассуждал корнет. – Не любят де Толли. Что это за отступления? Нет, я к Багратиону, к Орлу пойду.

Вот так… И я не был против. Даже сам подначивал. Где Вторая армия Багратиона окажется в ближайшее время, я примерно знал. Нам к Бобруйску, в сторону Могилева, но ни в коем случае не в город, который, пока мы подойдем, должен быть занят французами. А вот передвижение Первой армии Барклай-де-Толли было больше по прямой и угнаться сложно, да и не знал я… и болота там сплошные.

– Так на привале копать могилы? – настаивал я.

– Кто прочитает? Ты с солдатами говори. Там же свое это… обчество.

– Вашбродь, так я. Отходные молитвы знаю, выучил уже. Скольких похоронил, – моим союзником неожиданно оказался Потапыч.

А ведь раньше отказывался.

– В какой деревне и схороним, – все равно не решился корнет. – Или рядом с ней, чтобы христиане могли найти могилы и упригожить их.

– Вот то дело. А то не поймут православные, как оно. А если кто иной Богу душу отдаст? Так же, зверью на корм? Не по божьему это, – бурчал Потапыч.

Но оно может и правильно. Деревни-то где? Я бы похоронил в лесу. После, когда после войны заработал бы денег и дорогу проложил к памятнику…

Передвижение давалось невыносимо тяжело. Казалось, что час назад было сложно идти и ноги налились свинцом, но все познается в сравнении. Когда мы за восемь часов непрерывного хода (а по ощущениям – так и за все двенадцать) отмахали дай Бог семь верст – и это даже со скидкой на густой лес! – я понял, что мы обречены. С таким успехом можно просто сесть на пень и ждать, когда русские войска уже, наконец, погонят Наполеона прочь из России, чтобы выйти им навстречу.

Только лишь то, что и французам, или их союзникам будет не менее сложно и обнадеживало. Да еще и найти наши следы. Тут нужно понимать лес.

На бивак встали прямо в лесной чаще. Только что на небольшой поляне расположились.

– Ты чего не спишь? А ну-ка давай! – когда я крутился и уже как пару часов не мог сомкнуть глаз, спокойно, только-только похрапывающий, говорил сонный Потапыч.

Я не стал говорить, что под симфонию в исполнении волков не особо идет сон. Еще сочтет, что я что-то не так делаю, думаю неправильно. Нужно быть осторожнее. Если все спокойны, то и мне должно, а то еще скажут, что бес в меня вселился. И так порой могут словечки проскользнуть, что хоть под землю заройся.

Но этот хоровой вой почти рядом, а порой казалось, что в шагах ста… Нервы щекотало, конечно.

Но когда я понаблюдал, что остальным не по чем – некоторые ветераны храпели так раскатисто, что легко могли посоревноваться в громкости с серой стаей, – то пару часов все же подремал, тревожно, но все же.

– Ну так же нельзя, Потапыч! Кто проспал свое дежурство? – говорил я.

Три трофейных лошади были загрызены волками. А оставляли же караулы, чтобы следили за живностью, ну и за людьми.

– Да чего ж тебе болей всех нужно-то? Ахфицер так и тот…

– Кто? – жестко припечатал я, вставая. – Кто проспал?

– Казаки… их время было…

Хотелось пойти морду набить. Но тут не моя епархия. Хотя… как возможность будет вызвать бы из тех «дежурных» кого кулаками помахать, чтобы науку усвоили. Хотя…

– Станичники… вы не подчиняетесь, – и все же я отправился высказать свое негодование. – Но дозор кто проспал?

– А ты не шуми… своим обчеством разберемся. Не ахвицер, – одернул меня один из них.

– Таких… бить нужно, – сказал я.

Уже рядом со мной появились егеря, казаки подтянулись к своему переговорщику.

– А ты спробуй! – с вызовом ответили мне.

Был готов, но…

– А ну всем собираться на выход! – зычно, не таким уж и молодым голосом приказал корнет.

Мы еще попилили взглядом друг друга с казаком, но разошлись. Да, эмоции то мои праведные. Вот только к чему сейчас такое «воспитание» приведет? Еще бы корнет среагировал, да Потапыч. Или я неправильно отнесся к ситуации? А как же иначе?

Утро наступило серое, промозглое. Казалось, вставая с сырой земли, я был еще более разбитым и уставшим, чем накануне ночью.

Но мы стиснули зубы и вновь потащились вперед. А там уже проснуться в пути окончательно.

– Ты должен был дежурить под утро? Слушай, казак, нужно как-то разведку организовать, – вполголоса сказал я, поравнявшись с одним из казаков.

– Нет, не я… – явно соврал мне станичник.

– Да ты остынь уже, Платон. Кровь твоя горячая! – отчитывал меня Потапыч, когда я сделал очередную попытку узнать хотя бы того, кто неисполнителен.

– Лады… – принял я, успокаиваясь. – Но заметили, небось? Следов человеческих всё больше становится. И кострище старое мы прошли, и привал, возможно, охотничий. Я давеча даже срезанные ножом грибы приметил. Кто-то тут лисички собирал. Чернику-ягоду снимали, тоже видно это. Поселение где-то неподалеку должно быть.

– Ну так… как прикажет его благородие, так и пойдем поглядим, – уклончиво ответил казачок, разглаживая мозолистой ладонью куцую бороденку. Глаза его при этом хитро блеснули.

Ничего не было налажено. Мы шли вслепую, навстречу своей гибели. Без ума, арьергардов, разведки… точно нарвемся. Корнет понимал это, скорее всего. Но тут еще сложность была в его неопытности и неумении говорить с людьми. Казаки – они ведь сами себе на уме. И егеря не так уж и стремятся беспрекословно подчиниться.

– А ну, солдат, куда пошел⁈ – рявкнул я, заметив, как один из егерей, закинув тяжелый штуцер за спину, деловито направился в сторону густого орешника.

– Так по нужде… И это… ты чего? Чай не офицер! – простодушно отозвался боец, озвучивая эту железобетонную солдатскую причину оставления строя.

– Оправляться на привалах должно! В походе строй ломать не сметь! – процедил я, явно уже теряя остатки терпения.

Солдат насупился, пробормотал что-то нелестное в усы, но всё же втиснулся обратно в то жалкое подобие походной колонны, которое мы из себя представляли. И это, на минуточку, был егерь из моего родного десятка, где я по уставу имел право слова, после Потапыча, но все равно.

Еще шестерых линейных пехотинцев я тоже мог держать в узде – те хоть и тяготились тем, что им приходится подчиняться унтеру, но субординацию блюли. А вот с приданными казачками и тремя легкоранеными гусарами, которые терлись возле корнета и не отходили от него ни на шаг, была полнейшая вольница. Эти усатые герои всем своим видом старались продемонстрировать, что пехотной «мазуте» подчиняться не станут. Но в бою не подвели, что им в плюс. И сражались не на конях, пехотном строю.

В какой-то момент я быстро подошел к корнету. Ну в конце концов, должен же он понимать!

– Ваше благородие, чую, нет, знаю, что здесь должно быть поместье. Лес уже не такой дикий, видно, что его под расчистку рубили. Следы человеческие всё гуще, вон и колеи накатанные виднеются, – доложил я, улучив момент, когда пузатая бутылка у начальства всё же показала дно.

– Вот и славно! Тогда идем в усадьбу, хоть отобедаю прилично, – искренне обрадовался он, явно предвкушая барский стол с накрахмаленными скатертями, однако прозвучало рациональное. – Нужна разведка. А то придем… Бонжур месье, а там и кофия не сварят.

– А ежели в поместье французы уже обитают? Вернее, их фуражиры. Что скорее всего так и есть, ваше благородие, – подхватил я его мысль, которая была, собственно тождественна с моей.

– Ну-у… да, – многозначительно и протяжно изрек он. – Сходи! Да прознай, кто тут хозяин. Если фамилия не литвинская, ни польская, так и хорошо. Ну и осмотритесь. Надо же, в пылу боя и не упредили, что телегу с припасами увели мещане… У нас нынче провианта почитай, что не осталось. Может все же и кофий выпью.

«И хруст французской булки… тебе в шею багетом» – подумал я, не понимая все же настроения командира и его намерений, ну кроме того, чтобы идти на соединение с Багратионом.

Стержень в нем чувствуется, но явно же расслабился. Но все равно… бесит. В будущем даже офицеру можно было дать совет, если имелся свой опыт и логика. А тут… А как это чувствовать себя представителем подлого сословия? Подлого? Никогда не был особенно за большевиков, хоть и считаю себя советским человеком, а сейчас… Никак я не могу смириться со своей долей.

Больше я ничего не спрашивал. На меня и так уже зло зыркали. Я – унтер, понятно. И младшие унтеры были и среди егерей, и среди представителей линейной пехоты. Но все они безынициативные, солдат вовсе не заботит, что происходит и к чему это может привести. Так что я тут, как бельмо на глазу, как темнокожий в рязанской семье. Вроде и свой, но есть нюанс и вопросы к маме.

– Пошли, братцы, сходим в дозор, – хмуро бросил я своим егерям. – Ни на кого тут положиться нельзя. В конной рубке все лихие, а как пехом в лес сунуться – так гнилые. Ну или просто не хотят ничего делать без приказа.

Мои штуцерники тоже не горели желанием лезть на рожон и делать хоть одно лишнее движение. Но, в отличие от гусар, казаков выбора у них не было – я их непосредственный командир. Многие с тоской посмотрели на Потапыча, ища в авторитетном старике защиты: мол, урезонь этого неуемного, не хотим мы бегать, и так через силу ноги волочим. Но старый лис Потапыч неожиданно оказался на моей стороне, молча проверив затравку на кремневом замке ружья.

– Осторожно там… – напутствовал старый солдат.

– Доложить тотчас же, не задерживаться, – неожиданно рядом оказался конно корнет.

А он еще тот плут, оказывается. Подслушивал, да держал меня на виду. Не глуп. Еще не бесил бы меня так… Унять бы мне свою спесь. А еще и относится нужно к положению не так, что я тут временно. Я надолго. И сражаться за Родину нужно. Точка! Иные интерпретации – ошибка.

Значит разведка. И что-то мне подсказывает, что мы увидим там то, мимо чего не пройдем. Вот чувствую это тем местом, которым недавно сидел на пне.