Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

В сторонке у походных котлов, в которых уже булькал жидкий кулеш, возилась Аглая. Она хлопотала над обедом, изредка бросая тревожные взгляды в мою сторону. А на нее, не отрываясь, пялились все уходящие казаки. Смотрели жадно, тяжело сглатывая, как свора голодных мартовских котов смотрит на крынку сметаны, стоящую на столе, но которая точно предназначается не им, а для поедания хозяйских пельменей.

Не удержались бы, оставшись с нами, точно натворили бы дел с девкой… А мне потом со всеми ими разбираться.

Но все же было несколько тягостно смотреть в спины казакам, с которыми уже свыкся, в бою был. Упадническое настроение старался в себе давить прессом оптимизма, но что-то все менее успешно.

Станичники споро свернулись и быстро умчались прочь, стараясь не смотреть нам в глаза, словно им действительно было совестно за свое поспешное решение. Впрочем, от этой их стыдобы нам образовался внезапный профит. Одна из тяжелых крестьянских телег, из-за которой мы еще недавно до хрипоты спорили при дележке, так и осталась сиротливо стоять на месте. Донцы словно бы «забыли» ее вместе с трофейным провиантом и личными вещами французских мародеров.

Расплатились за бегство? Зная их – это ну очень щедро.

– Я пойду в штаб и узнаю всё. Переодеться только мне надо из этого тряпья, – уверенно заявила Аглая, подойдя к нам с Потапычем, едва пыль из-под копыт улеглась на дорогу. – Не откажут же господа офицеры барышне, всё расскажут.

Я озадаченно переглянулся со старым фельдфебелем.

– Тьфу ты! Еще не хватало, чтобы я на старости лет за бабьи юбки ховался, – недовольно пробурчал он, сплевывая в траву.

Но… я не верил, что какой офицер польститься на преступление, как только увидит девушку. Это вон казак прямолинеен. А офицеры-дворяне обходить будут, да усы накручивать.

– Иди, сестренка. Если получится – век благодарны будем, – кивнул я. – Но слушай крепко: ежели какая штабная сволочь приставать начнет или лапы распустит – сразу кричи и беги к нам. Будь он хоть обер-офицер, морду в кровь расшибу. И еще… если что, то начни говорить на французском. Сразу же к тебе обходительнее станут. Но если что… убью.

Сказал – и сам поразился. По законам военного времени, поднять руку на офицера – верный расстрел. Но я чувствовал, что сделаю это не раздумывая. На таких нервах я бы сейчас действительно, не моргнув оком, дошел до самого Багратиона и высказал князю в лицо всё, что думаю об этой абсурдной ситуации.

И надо же было такому случиться… Едва Аглая переоделась и, сияя природной красотой, женственностью и той самой чертовской манящей силой, которую в моем будущем назвали бы сексуальностью, упорхнула к штабным шатрам, как на сцене нарисовались новые лица.

– Итак-с, всё по описи вы повинны сдать нам! – гнусаво провозгласили два подошедших пухлощеких субъекта.

– Да у нас тут не бивак, а Невский проспект или Арбат, столько народу ходит, – пробурчал я, но тихо, чтобы никто не слышал.

Они были в мундирах, но странных, без четкого полкового шитья. Темно-зеленые, но сразу же бросалось в лицо – нет эполет. Комиссионеры.

Типичные тыловые крысы, интенданты без нормальных знаков отличия. Вот хотел бы нарисовать интендантских жлобов, так с них и рисовал бы. Пузатые, с поросячьими глазками, что чуть заплыли, но так и бегают, выписывая хитроватые виражи. Дресс-код у них такой что ли? Берут только измеряя величину пуза?

Вели себя эти стервятники предельно высокомерно, брезгливо морща носы. Они тут же принялись шарить глазами по нашим повозкам, а один, особо наглый, бесцеремонно подошел и стал сдергивать холстину, прикрывавшую отвоеванное оружие и личные трофеи, которые мы уже честно распределили между собой.

Заметив этот грабительский жест, я рефлекторно опустил правую руку на кожаную лядунку на поясе. Там, на самом дне подсумка, туго завернутые в тряпицу, лежали мои драгоценности: золотые кольца и прочие увесистые побрякушки, снятые нами с мертвых поляков и спесивых французов. Отдавать добычу тыловым боровам я не собирался.

У меня вовсе были мысли по поводу некоторого прогрессорства, или как должно называться то, что я хотел бы немного опередить время, пока что лишь в части оружия, да и то для близких, но все же. И без начального капитала, как я думал, нечего и вовсе дергаться. Ну и так… деньги нужны.

Я подошел к ним чуть ближе. Иные солдаты стороной стояли, глазели, но ничего не говорили. Вот уж это раболепие перед мундирами. Впрочем… никаких знаков различия.

– Милостивые государи, а может, вы для начала соизволите предоставить хоть какое-то казенное предписание, дабы совать свои носы в имущество, которое вам не принадлежит? – ледяным тоном процедил я.

Подобравшись, я как пружина шагнул им наперерез. Резким, выверенным движением буквально вырвал из пухлых пальцев этого непонятного типа край плотной рогожи и аккуратно, но с силой накрыл телегу, надежно скрывая от их сальных глазок лежащее там добро.

– Офицер, который привел вас сюда, ныне под арестом, а посему всё имущество, что вы награбили, подлежит строжайшему учету провиантской комиссии! На то я сейчас же выпишу вам бумагу, – взвизгнул один из них, с наглым упорством делая шаг ко мне и вновь пытаясь откинуть ткань.

– Я не знаю, кто вы такие, какая тыловая крыса вас сюда прислала и где ваши предписания с печатями. Пока не будет приказа от командования, лично согласованного с моим командиром, полковником Иваном Федоровичем Паскевичем, всё это имущество останется при нас. Оно добыто в штыковом бою, ценою крови и жизней русских солдат и офицеров. И мы здесь – единственные распорядители последней воли тех командиров, что почили на поле брани, – я шагнул вплотную, нависая над интендантом и жестко глядя прямо в его бегающие глазки.

Почему так вел себя? Вот о подобном мы говорили во время реконструкций. Таких вот дельцов я знаю. Это комиссионеры – интенданты по сути.

Подошел и Потапыч. Он был хмурый, не угодливый, как перед офицерами, даже жесткий.

– Вы не читали «Учреждение по управлению большой действующей армией»? Там все прописано. Что в бою взяли – наше! – решительно сказал он.

– Оружие обязаны сразу же сдавать, – комиссионеры не сдавались, хотя было видно, что обескуражены.

Наверно вот так, подойти и взять на испуг солдат – считалось плевым делом. Но не на тех нарвались.

И я тут же вспомнил это «Учреждение».

– Оружие сдается за деньги. Где наше серебро? И без приказа полковника Паскевича или кого-либо вышестоящего мы не подчинимся вам, – сказал и я.

А потом моя напускная дипломатия дала резкий крен. Впрочем, слова больше и не понадобились. За моей спиной угрожающе захрустели ветки. Бойцы, уставшие и злые, бесшумно сомкнули ряды. Кто-то многозначительно поигрывал пудовыми кулаками, а кто-то с сухим лязгом, от которого у любого интенданта мороз пойдет по коже, взвел кремневый замок на ружье. Два пухлощеких маркитанта, решивших нахрапом и мошенничеством отжать наши трофеи, мигом оценили диспозицию и торопливо попятились назад.

– А ты, мил человек, по добру-поздорову пошли бы к Лешему. Али мне куда подальше послать? – казалось, что Потапыч уже на все махнул рукой и пошел ва-банк.

За нашими с Потапычем спинами стояли уже бойцы, которые, с предельно серьезными и решительными лицами направляли штуцеры на интендантов. С одной стороны – на душе поет звонко птица. Наше братство! С другой стороны – а не спутал ли я звонкое птичье пение с карканьем вороны, которая предвещает еще большие проблемы, чем те, что у нас есть?

Глава 18

Бобруйск

15 июля 1812 года

Напряжение, казалось, было таким, что того и гляди, заискрится. И я напрягся, даже не смотря на мои воспоминания, как у реконструкторов отрабатывались подобные моменты и что даже те, кто отыгрывал рядовых, по сценарию могли по матушке посылать таких вот комиссионеров. Мало ли, как воспринимают потомки правила и модели поведения предков.

Но то, что в глазах пришлых стервятников появился отчетливый страх и что они даже не пробовали больше взывать к дисциплине… Все тут правильно.

– Вы еще пожалеете об этом! Как есть разбойники – что ваш офицер, что примел, что вы сами! – истерично выкрикивал один из них, когда оба дельца, не солоно хлебавши, трусливо ретировались прочь.

– Я сейчас ему! – театрально всполошился Ванька, словно бы дернулся вдогонку.

– Ну давай! – сказал Потапыч, еще и рукой показал направление.

– И что? Сдерживать не станете? – спросил балагур.

– Да ну тебя, шут гороховый. Знаю, что не дурень ты… А енти кусать не могут, не клыкастые…

– Но засосут до смерти, если что, – вырвалось и у меня.

Напряжение тут же сошло на нет. Братцы, как только представили – боюсь подумать даже что именно – так зашлись смехом, что некоторые солдаты, проходившие в метрах двухстах от нас, стали оборачиваться и морщиться, силясь посмотреть, что тут у нас вообще происходит.

– Не робейте, братцы, всё образуется, – попытался я приободрить своих, поворачиваясь к строю. – А коли нет, так через пару дней плюнем на всё, уйдем в леса и будем воевать сами по себе.

Я искренне рассчитывал, что эта лихая фраза будет воспринята благосклонно, чуть ли не с громогласным «Ура!». Вот только повисла тяжелая пауза. По всей видимости, люди до одури устали скитаться по буреломам, спать в сырости среди муравьев и клещей, которых мы ежедневно вытаскивали друг из друга. Один из наших солдат давеча уже отдал Богу душу – в моем времени сказали бы, что от энцефалита, а здесь это называли «лесной лихорадкой» или еще какой заразой. Возвращаться в зеленую чащобу дураков не было.

Да и я, признаться, ушел бы в партизаны только от полной безысходности. Хотя теперь я куда лучше понимал Дениса Васильевича Давыдова, который, к слову, должен был обретаться где-то здесь, неподалеку. С его-то вольнодумным характером сам Бог велел оказаться подальше от штабного начальства и бить врага так, как велит чутье, а не устав.

– Как дела ваши, братцы? – раздался вдруг со стороны дороги раскатистый, бравый отклик.

Когда мы обернулись, отходя от злополучной телеги, то поняли: то никого, то от гостей отбоя нет. Гарцуя на разгоряченных конях, к нашему биваку приближались два кавалериста. Судя по характерным коричневым доломанам, расшитым желтыми шнурами, это были офицеры Ахтырского гусарского полка. Почти такие же мундиры носил и наш арестованный корнет. Разница была лишь в том, что на плечах одного из всадников тускло поблескивали витые эполеты подполковника.

«Вспомни черта, а он уже и копыта вытер», – сардонически подумалось мне, когда я всмотрелся в лицо офицера и понял, кто именно к нам пожаловал.

Да, это был он. Тот самый Денис Давыдов. И у меня к этому человеку накопилась масса очень неудобных вопросов. Как такой офицер – кристально честный, вольный рубака, каким его рисовал советский кинематограф и историки всех мастей, – мог допустить, чтобы нашего корнета вот так просто взяли и бросили под арест? Отчего-то я «узнал» его. Уж больно похож был Давыдов на актера, что сыграл его в фильме «Эскадрон гусар летучих».

Настроение даже немного приподнялось: поговорить и увидеть легенду – уже хоть ложка меда в бочке дегтя, что на нас за последний час выкатилась.

– Ну, братцы, чего носы повесили? – весело, я бы даже сказал, заразительно улыбаясь, спросил всадник. Тот самый, в котором я с первого взгляда заподозрил подполковника Дениса Васильевича Давыдова.

Ментик его был изрядно запылен, шнуры потускнели от бивуачной копоти, но карие глаза горели живым, неукротимым огнем. Еще он был без головного убора, и кучерявый.

– Ваше высокоблагородие, так небось вы и сами знаете не понаслышке, и уж точно не со слов тыловых сплетников, что именно приключилось-то, – сумрачно прогудел старый егерь Потапыч, не поднимая глаз и ковыряя шомполом золу у костра.

Разочарование, перерастающее в апатию – вот настроение моих товарищей. Даже высокий – в смысле чина, а так-то Давыдов коротышка, офицер не добавил активности. Резко как-то от веселья и даже счастья, что выжили и выбрались, да еще и с прибылью, сменилось на растерянность.

– Да, случилось… А о том много судачить не станем. Одно скажу: коли от меня зависеть будет, корнета вашего славного в обиду не дам. Но откель вам, солдатам, знать, какова она изнанка да кухня офицерская? Чай и устав довольно не изучили. А тут законы… – как мне показалось, совершенно искренне, с легкой ноткой досады проговорил подполковник. – По себе не судите.

Он лихо, с коротким звоном кавалерийских шпор, спешился. Окинул цепким взглядом стоявшего ближе всех егеря – это был наш Ванька Балагур. Немой вопрос гусара был ясен: кто примет поводья?

Ванька, не будь дураком, солдатскую науку знал туго: тут же подскочил, почтительно перехватывая повод взмыленного чубарого донца. Получил медяк.

Вот же… я ведь такое воспринимаю, как унижение. А Ванька и обрадовался. И солдаты посмотрели на полковника с уважением, а на Ивана с завистью. Какой там номинал медяка, что еще и завидовать? Тем более, что все из нашей, егерской, солдатской банды уже не бедные. И серебро имеется из трофеев и медь звенит в подсумках.

– А что, братцы, никак солдатский кулеш поспел? Может, и накормите гостя? – Давыдов повел носом и, как мне показалось, весьма жадно покосился на два закопченных медных котелка, булькающих над углями.

Я к тому времени уже успел уяснить одну нехитрую армейскую истину: разговоры о еде на бивуаках звучали куда чаще, чем о самой войне. И чем наш лесной партизанский рейд отличался от солдатский обычной службы, так это трофейными харчами и приварком, о котором мало какие солдатские артели похвастать могут.

Если с поляков, разгромленных гусар, удалось стрясти лишь заплесневелые сухари да немного каменного от старости сыра с вяленым мясом, то разгром французских фуражиров дал нам в котел такой навар, что ложка стояла. Порой казалось, что гречневая крупа и сочные куски свинины варились не в воде, а непосредственно в кипящем топленом жиру.

– Каша! – осуждающе напомнил Потапыч.

Один из егерей, спохватившись, бросился к костру и принялся остервенело помешивать деревянной ложкой начавшее было подгорать варево. Аглая наша запропастилась, а мы в своих мрачных думах о судьбе командира едва не прозевали готовку.

«Ну и куда я ее отпустил?» – тут же промелькнула мысль. – «Но это же было ее решение».

Вот только сердце стало чаще стучать. Назвал сестренкой, так пуще прежнего начал о ней беспокоится.

К счастью, ничего критического не стряслось… С кашей! А что с Аглаей, так пока и думать не хочу. А хочу уже отправиться следом за ней.

Но пока… Запах от костра пошел такой умопомрачительный, густой и мясной, что у меня в животе призывно заурчало, а слюноотделение увеличилось десятикратно. Оказывается уже давно не ел… Да с прихода сюда и не харчевался.

Тут же рядом с котлом возникла глубокая глиняная миска. В нее щедро, с солидной горкой, навалили горячей каши, да еще и выудили со дна котла самые увесистые, лучшие куски разваренного сала.

Подали сперва Давыдову, потом его молчаливому спутнику-офицеру. Удивительно, но оба так жадно принюхались, что едва ли не закатили глаза от удовольствия, принимаясь за еду. А я-то, наивный, всё же думал, что продовольственное снабжение офицерского состава, тем более в элитных частях русской армии, куда богаче нашей походной каши. Впрочем, сытнее этого блюда в осеннем лесу даже не придумать. Гречка пропиталась жиром и разварилась так, что буквально таяла во рту.

А еще Аглая каких-то травок, ведьма этакая, нарвала, добавила, и каша еще и пряной стала. Очень вкусно. Голодному человеку – божественный нектар.

На пару минут, под дружное чавканье и треск сырых поленьев в костре, мы даже забыли о том, каково нынче наше незавидное, подвешенное положение.

– Хорошо, видать, вы пощипали француза, сноровисто. Вот это я уважаю, – проговорил подполковник с набитым ртом, утирая усы тыльной стороной ладони в кожаной перчатке. – Хотя в штабах немногие со мной в том соглашаются. Но я так скажу: когда солдаты так сытно харчуются, то с них и спрашивать в бою можно поболе. И учить справно, не боясь, что на марше от бескормицы падать начнут! – продолжал он нахваливать наши харчи.

Я сидел молча, было разрешено офицерами, а мы так и не сопротивлялись, расселись на притащенных поваленных деревьях. Вкусно… и яростно наворачивая свою порцию, я почти не замечал, как горячее месиво обжигает нутро – или, скорее, блаженно согревает его. Однако в мыслях крутилась подозрительная иголка: как-то уж больно гладко стелет этот командир. Неспроста он тут.

– А кто тут, братцы, тот самый младший унтер-офицер, за которого головой поручился корнет Карл Иероним Линар? – внезапно спросил Давыдов, отставляя миску.

Спросил вроде бы всех, но при этом цепкий, пронизывающий взгляд его темных глаз уперся почему-то именно в меня.

А может, просто потому, что все остальные егеря и пехота, как по команде, повернули головы в мою сторону, сдавая с потрохами?

– Я, ваше высокоблагородие, – коротко признался я.

– Да ты сиди, чего уж встрепенулся, словно на смотру перед государем, – усмехнулся Давыдов, когда я машинально, по выработанной еще в той, прошлой жизни привычке, резко вскочил на ноги, вытягиваясь во фрунт. – Да и не мой ты солдат. А коли хотя бы половина из того правда, о чем ваш, нет – наш корнет с жаром рассказывал… Коли ты и впрямь ему во всем был верным помощником в свалке, то это вполне позволяет тебе посидеть у одного костра рядом со мной.

– Ну не только ж я… Вон, фельдфебель Потапыч… – сказал я.

И только сейчас вовсе подумал, что я так и не «вспомнил», как Потапыча зовут, как его фамилия. Упущение.

Повисла неловкая пауза. Все напряженно ждали, как поведет себя этот нежданный, свалившийся как снег на голову гость.

Но было интересно наблюдать за растерянностью мужиков. В присутствии офицеров, да еще и целого подпола, все стали такие… манерные, ели медленно.

Но… эстетика поедания солдатского кулеша не приходит вдруг. Потому и чавкали, и смешно сдерживали отрыжку. Облизывали ложки, как… прости Господи… не с крестиком на груди о таком думать.

Даже мысли о том, куда там подевалась Аглая, как это нам сообразить, чтобы посылочку корнету отправить… Даже они отошли в сторону на миг, мгновенье… минуту.

Жизнь – она ведь везде жизнь. И на войне тоже! Как трава пробивает асфальт, так и жизнь. И скоро мы жили. Вот посмотрели друг на друга, шепнул я пару скабрезных шуток про наш эстетизм, подхватил мой юморной запал Ванька…

И уже скоро все смеялись – жили! Может быть, чтобы завтра многим умереть? Но это будет завтра.

Захотелось в нужник… нет, не по той нужде, для чего он создан. Подумать, поразмышлять. Усталость накатывала. Но тут были гости, и нельзя не уважить. Как оно еще в жизни придется?

– Вы только взгляните, Александр Николаевич, – вдруг хмыкнул Давыдов, которого вся эта напускная чинность у костра, тоже начала изрядно забавлять. Он толкнул локтем своего спутника. – Гляньте, как герой-то наш кашу поедает. Локтей не расставляет, в полный рот не напихивает, манерно так несет… Может, мы и не к солдатскому костру подошли, а на каком-нибудь балу у царственных особ в Царском Селе находимся?

И оба офицера искренне, в голос расхохотались. Да так заразительно, что невольно и у меня на измазанном сажей лице проступила улыбка.

А вот побратимы по оружию посмотрели на меня так, словно бы видели в первый раз. Что? Заподозрили, что я не свой?

– Ик! – сочно икнул я, потом еще и специально обмазался кашей, облизался…

Отрыгнуться не получилось. А честно старался, аж голова закружилась. Посмотрел на ложку, но… учитывая некоторые ассоциации, что ранее возникали в моем воспаленном воображении, решил ее не облизывать.

– Вот! Сразу видно, что младший унтер-офицер! – сказал Давыдов, вновь рассмеявшись.

А вот его товарищ посмотрел на меня странно, словно бы заподозрил в том, что я скрывать должен всю свою новую жизнь.

– Ну будет вам… – сказал Давыдов.

Мне тут же стало понятно, что он прощупывал нас. Или скорее все же расположить. И уже солдатушки бравы ребятушки, навострили свои ушки и готовы внимать словам подполковника, как проповеди священника. Манипулятор. Но я не стал бы в этом обвинять. Разве же сам я безгрешен?

– Ну, а как всё там происходило-то? Братушки, что приметили, что видели – всё говорите, – Давыдов внезапно посерьезнел, отставив миску, и в отблесках костра его темные глаза уже лишились смешинки. – Как били фуражиров? Сколько их было, при каком оружии? Бойкие ли были ребята, или так, труха древесная? Всё до капли расскажите. По каким дорогам они ходили, какие обозы тянули?

Эта пулеметная очередь вопросов меня несколько успокоила. Я ведь правильно понял подход товарища… м-да… господина подполковника. Из всех присутствующих у костра, наверное, только я один знал наверняка: именно Денис Давыдов после Бородинского сражения организует летучий партизанский отряд. И будет кошмарить французов на коммуникациях и в тылу так беспощадно, что сам Наполеон прикажет расстрелять этого «черного дьявола» на месте. Ему от нас нужны были не байки, а разведданные. Как враг ведет себя: состав их команд, повадки, маршруты.

Полились солдатские рассказы. Особенно блистал наш Ванька-балагур.

– И, значит, прет он на меня, тесак наголо! А я хвать оглоблю… Гляжу, а он уже без кивера своего, башка голая, а на лбу-то… батюшки святы, рога пробиваются! – заливался соловьем Ванька, активно жестикулируя.

– Да что ж ты, олух царя небесного, брешешь господам офицерам⁈ – смеясь, но и краснея, одергивал нашего весельчака старый Потапыч.

Потапыч смотрел на Ваньку, ну как может только отец, когда его сын несколько куралесит. И стыдно за поведение сыночка, но ведь своя кровинка, свой засранец. Да и смешно…

– Так, может, и привиделась с перепугу! А может, то сам Господь показал мне те рога, указывая, кто в войске антихриста чертом служит! – не сдавался выдумщик, ссылаясь на гуляющий по армии слух о том, что Синод предал Бонапарта анафеме.

– За тобой, егерь, хоть записывай, а потом книжицы смешные издавай, – вытирая выступившие от смеха слезы, проговорил товарищ Давыдова.

И этого получилось рассмешить. Значит уж точно добром и жизнью веет от нашего теплого костра. Не обжечься бы, не сесть ближе.

Я смотрел на них и поражался. Как же мало нужно этим суровым людям эпохи кремниевых ружей и штыковых атак, чтобы вот так, искренне смеяться над смертью. Как же тяжело рассмешить пресыщенного человека в моем будущем. Наверное, для этого нужно быть именно таким: более открытым, по-детски наивным, не отравленным цинизмом. Хотя и здесь, и там – везде хватает несправедливости.

– Ну всё, будет, позубоскалили, – Давыдов резко, словно отрубил, оборвал смех. Лицо его вновь стало жестким. – Нету у меня времени лишнего. Давай ты, унтер, рассказывай. Да лучше доложись по всей форме, а то снова рассмеемся, а толку для дела от того не прибавится.

Он посмотрел на меня тяжело, испытующе. А егеря и другие бойцы нашего подразделения, которые подошли на смех, ну и на кашу, удивились. Как детям сказали прекращать мультфильмы смотреть и направляться спать.

– Первое столкновение было вынужденным. Польские уланы… – начал я свой доклад, стараясь говорить сухим штабным языком.

Но нельзя было и перебарщивать. А то где это я научился быстро и четко, а еще и максимально информативно докладывать.

Выдавал только суть: тактика врага, дистанции, калибры, – именно то, зачем, по моему мнению, кавалерийский офицер вообще интересуется стычкой в лесу. Но делал это несколько неуклюже, как мне казалось. Корнету Линару я бывало и более четкие доклады делал.

– Так говорите, их было всего два десятка? Французов? И не шибко-то сторожились, ходят по нашим землям как по своим бульварам, не боясь ничего? – настроение Дениса Васильевича резко поменялось в худшую сторону. Желваки на его скулах заиграли, говорил он зло, сквозь зубы.

– Так и есть, ваше высокоблагородие. Идут нагло. Но там, у местечка Мир под Несвижем, им еще можно было так расхаживать. А вот уже здесь, в коренных губерниях, где русских людей больше, а поляков, готовых им прислуживать, куда как меньше, – не будет им никакой опоры. Местные припасы прятать начнут, а многие крестьяне и вовсе сами с топорами да вилами в леса уйдут. И бить супостата из засады – это уже не разбой вовсе, а благородное, государственное дело, – закончил я свой почти получасовой доклад, закинув в голову будущего командира партизан ту самую, главную идею.

– Да… А ты и впрямь, младший унтер-офицер, мог бы иному безусому корнету указывать. Бойко и на удивление справно говоришь, по-офицерски, – задумчиво протянул гусарский подполковник.

Давыдов на мгновение замялся, обменялся с сидящим рядом товарищем быстрым, многозначительным взглядом, а затем хитро усмехнулся в усы:

– Вот что, братцы, скажу я вам: может так и случиться, что, как вы верно изволили выразиться, пойду я вскорости разбойничать супротив этого антихристова войска. И вот гляжу я на вас… Поступите ко мне под начало? Конно ходить умеете?

Вот так вопрос. Что ответит обчество?