Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Южнее Несвижа

30 июня 1812 года

– Белавин, умный? Знаешь, что делать? Давай… командуй пока… я оправлюсь… Бой давать! Я видел, что они делают, они пленных не берут. У нас кроме меня и дворян… офицеров нет, всех вырежут, а меня чести лишат, – сквозь сжатые зубы и боль говорил корнет.

Несколько смутило «чести лишат». Вот уж это тлетворное влияние…

Но смысл понятен. Кивнул ему и тут же…

– Телеги с ранеными – вперёд. Людей, что впереди, предупредить. Пусть уходят с дороги в лес, только там и спасение будет. Кто не уйдет, тот обречен. Нам же следует развернуть поперёк дороги телеги и связать оглобли. Первая линия – за телегами. После залпа отходит на два шага, вторая встречает штыками. Штуцерных, частью, отправить в лес, чтобы били офицеров и лошадей с фланга. Казаков спрятать за обозом и придержать до тех пор, пока польские уланы не потеряют строй.

Корнет несколько секунд смотрел на меня.

– Ты откуда такой умный взялся, Белавин?

– Головой приложило, ваше благородие. Видать, на место встала.

Потапыч шумно кашлянул в кулак, пряча то ли усмешку, то ли возмущение.

– Дело говорит, ваше благородие, – произнёс он. – Дорога узкая. Конным тут не развернуться. А будет препятствие, так гляди и отвернут они. Ну или постреляем.

Корнет оглянулся на приближавшуюся пыль и принял решение.

– Фельдфебель, делать, как Белавин сказал! Егерей разделить на две линии. Лучших стрелков – в лес. Казакам передать: ждать сигнала. Белавин, останешься при мне. За первый залп отвечаешь ты. Сигнал казакам тоже дашь ты. Ошибёшься – взыщу, коли выживем. Пока идёт бой, команды Белавина считать моими. Кто не понял?

Приказ исходил от корнета. План был мой, у офицера хватило ума принять и пересказать. Для младшего унтер-офицера уже больше, чем следовало ожидать. Корнет распрямился, словно боль чуть отпустила. Потапыч оскалился в седые усы. А солдаты впервые перестали оглядываться и начали двигаться к телегам.

– Вот то по-нашенски! – радостно сказал Потапыч. – А то всё бредём, как швед опосля Полтавы, битыми собаками.

Старый солдат согнулся к моему уху, потом нахмурил брови, выровнялся и жестом призвал меня «уши поднести». Я усмехнулся и сделал так. Старость, особенно такую, с хитрой «изюминкой» я уважал.

– А мы уж думали, что корнет – немец, да еще и все на французском говорил, как были еще ахфицеры иные живы… А он наш, – шептал Потапыч, по-православному говорит.

– Потом поговорим, Потапыч! Телеги ставить нужно! – крикнул я, слезая с телеги. – Всем! Быстрее!

– Эка начальство безбородое выискалось. И для кого Потапычем кличут меня, а для кого и «господин фельдфебель». Ну да ладно, не господского стана я. А ты давай, может когда и в господа выйдешь, смышленый жа, да и грамотей, не чета мне. Вот, как батька твой, та только турецкая пуля его… – усмехнулся Потапыч, но его тон звучал, как гордость отца за сына, с грустинкой. – Чего, шельмы зеленые повстали? А ну, выполнять!

Голова закружилась, и меня повело. Но я быстро упёрся ладонью в борт и удержался на ногах. Боль, тупая, ноющая вернулась, но которую можно и нужно терпеть и не ныть. Вот только и мысли наконец выстроились в привычном порядке. Когда рядом появлялся враг, мир снова становился понятным: местность, люди, оружие, время – чужое. Радости это не приносило. Только ясность, что я должен делать. Жить! По чести, со своими понятиями неравнодушного человека. Родина Мать зовет? Призвала.

– Быстрее! – крикнул я, мысленно стряхивая лишние мысли.

Но все смотрели на корнета. Ждали приказа от него, как это годами вбивали – слушать офицера.

– Да! Делать! – выкрикнул тот, но голос дал петуха.

Мальчишка, но наделенный властью. Не глупый, смущенный, с большой рукой… Сам засмущался, что нехотя вышло «пропищать» приказ.

Сперва нехотя, но когда и другие солдаты стали вторить приказы, уже быстрее, работа закипела.

Скоро дорога была перегорожена двумя телегами. Враг не спешил, может собирался с мыслями, или заряжали пистолеты, спорили… не важно все нам в плюс.

И работали мы справно. На удивление, но толпа превращалась в воинское подразделение, вопросов не задавали. Зыркали исподлобья, но делали. Приказ повторять не пришлось. Люди расходились по местам привычно, хотя ещё минуту назад казались толпой. Значит, разбили их недавно. Выучку пока не выбили. А злость, которую я читал в лицах, говорила за то, что и дух растерян не был.

Прав был Лермонтов, когда писал в своем стихе: «Мы долго молча отступали. Досадно было, боя ждали…» Вот оно, наше «Бородино»! Ну если разведка, которая появилась и спешно ушла, приведет поляков. А если их придет пара сотен? Все равно нужно давать бой.

Не только относительно здоровые бойцы становились в строй. Один из раненых, белый от потери крови, сполз с телеги и потребовал поставить его у колеса. Другой передал ему заряженное ружьё.

– Разок стрельну, да хоть отомщу за обчество свое, где полег каждый, с кем кашу делил, – сказал раненный, держась у телеги явно из последних сил.

Корнет не хотел быть безучастным, не сразу, но спрыгнул на землю, пошатнулся, но удержался, опершись здоровой рукой о телегу. Тут же я, с другими егерями, из тех, что остались с телегами, а не пошли искать огневые точки в лес, перевернул и нашу телегу, сперва бережно положив на землю тело мертвого майора.

– Ваше благородие, вам бы в середине остаться, чуть поодаль, – сказал я. – Оттуда всю оборону видно.

Корнет недобро прищурился. Понял, что его, такого нерешительного, я просто посылаю подальше?

– Командовать мной вздумал, младший унтер? Ты чего возомнил? – осклабился тот.

– Советую не свалиться раньше поляков. Кто же командовать станет? – говорил я.

Разве логики в том не было?

Потапыч снова закашлялся. Показалось, что он так намекал мне, что я уже перегибаю палку.

– Я останусь там, где сочту нужным, – отрезал корнет. Затем помолчал и встал за центральной телегой. – А ты, Белавин, держись рядом. После накажу. Нынче нужен… говорливый… Штыком от тебя сейчас пользы меньше, чем головой. Будешь приказы мои оглашать. Голосистый же.

Земля уже мелко дрожала. Я помнил, как глухо, мерно отзывается земля, когда недалеко скачут всадники. Был на реконструкциях, знаю. По дрожи почвы можно было примерно определить расстояние, а кто поопытнее, так и число всадников. Времени оставалось меньше минуты. А сколько их? Мы не успели выстроить все, что только можно.

Гражданские, обыватели, что были в колоне, далеко не ушли. Вон, бегут в лес, покидав часть имущества, но пока что легкая добыча для вражеских конных.

– Полусотня, ваше благородие, – прислушавшись, сказал Потапыч корнету, словно бы мысли мои прочел.

– Спаси и сохрани, Господи нас, – сказал корнет и дернулся было перекреститься, вот только рука была перевязана, а левой не сподобился.

Неужто православный? Нет, немец же он, как все говорили.

Работа ещё кипела, второй ряд телег подтянули, скрепляли верёвками. Старики и бабы уже бежали в лес со всей прыти, оставляя даже телеги на опушке. Но это правильно. Если прольется кровь, а она прольется, то это военное преступление, проигравших всех нас зачистят. Так что нужно выигрывать.

Я посмотрел на баррикады. Уже точно не перепрыгнут такую преграду даже лихие кавалеристы. Не успели мы все же закончить все приготовления, как из-за поворота лесной дороги, поднимая густое облако пыли, вылетела полусотня конных.

Мой первый бой в этом мире, в этом теле. Видимо, мне и не получится поработать ни к какой из своих жизней по мирной специальности.

Враг приближался… сердце стало биться чаще. Я посмотрел по сторонам. Лица бойцов были сосредоточены и ни у кого паники я не увидел. «Богатыри – не вы!» Нет, уже и мы. Будем соответствовать. «Плохая им досталась доля!» Так писал Лермонтов. Получится ли эту долю хоть сколько изменить? Солдату, пусть и взошедшему на одну ступеньку выше в чине, сложно.

Но есть враг – вот он, набирает скорость для атаки. Будем драться!

Не сразу и понять, кто это прет на нас. Говорили, что поляки, но пыль стояла такая, что хоть глаз выколи. Пылинки и мы подняли своей деятельностью, так что я немного щурился, словно солнце слепило. Это еще хорошо, что солнце затылок грело, а то вовсе не рассмотреть было, куда стрелять. Кстати, для врагов это крайне плохо, им то приходится смотреть в сторону яркого солнца.

Не союзники, не наши, нет ошибки. Это были враги, и шли они не для того, чтобы поздороваться и не для того, чтобы спросить короткий путь на Москву. Нас собирались убить.

А скоро и я смог рассмотреть внешность конных. Уланы в своих щегольских рогатых конфедератках, с развевающимися на ветру красно-белыми флюгерами на длинных острых пиках – ляхи. Атакующие приближались, и рассмотреть можно было даже эмоции на лицах первых.

Решительные, озлобленные, мстительные. Те, кто помнил еще разделы Речи Посполитой, кто, наверняка, уже успел повоевать за Наполеона и до вторжения на земли Российской империи. Но мы на своих землях, однозначно, чтобы там поляки не думали себе.

Они шли на рысях, по четыре в ряд, чтобы поместиться на вполне большой дороге. Красивые, статные, словно бы перед девицами красуются, собранные и уверенные в себе. Ещё бы – растянувшийся санитарный обоз с калеками! Лакомая цель. А скажут, что чуть ли не полк русских размотали. Не скажут… некому будет.

Из-за телег противник должен был видеть едва ли десяток защитников. Остальные егеря уже скрылись среди деревьев, а казаки присели за дальними повозками. Их кони рядом, они словно резерв. Со стороны наша баррикада казалась последней отчаянной попыткой нескольких раненых задержать неизбежное. А может даже и выгадать время, предоставляя своей жертвой возможность гражданским, обывателям, скрыться в лесу подальше от дороги.

Командир уланов придержал коня, быстро осмотрел дорогу и отправил часть людей в неглубокий овраг, тянувшийся вдоль опушки. Значит, дураком он не был: собирался ударить одновременно в лоб и с фланга, обходя заграждения.

– Приготовиться! Штуцерным брать офицеров! Остальным ждать выстрела Белавина! – приказал корнет, потом обратился ко мне. – Ты вразумел? Поймешь, когда бить?

– Так точно, – браво отрапортовал я.

«Ай, молодец!» – в тоже время успел с некоторой иронией подумать я.

Впрочем, зря, наверное, я так. Вон как скрутило парня. Он схватился за раненную руку, даже уронив саблю. Клинок был тут же подхвачен с земли, но боль в руке парня не оставляла. Куда ему командовать?

Нас было человек двадцать из тех, кто уже стоял за баррикадами. Рядом корнет. Еще семь, или восемь, я не успел заметить точно, в лесу. Надеюсь, что враг не заметил, как они как будто бежали сперва с гражданскими, а уже потом заняли позиции.

– Позвольте снять командира, ваше благородие? – спросил я.

Догадывался, немного же эпоху знал, что такие дела, как стрелять по офицерам врага, – неоднозначно бравый поступок.

Корнет коротко кивнул. А понял ли он, что я спрашивал? Как мне показалось, скажи я ему, что можно я на сеновал с вашей невестой, кивок согласия был бы такой же. Не думаю, что это потому, что дурак… Похоже, что только на силе воле он и держится.

– Убей это… мэрдо, фис де пют, – выкрикнул, как кричал при боли, корнет.

А если ругаться на французском, так вроде бы и не ругаешься? «Дерьмо», «сукин сын» – это звучало с уст корнета. Но понял, оказывается. А мне хотелось поддержать парня. Но как подойти и сказать: «Держись, малой!» И я сам такой же малой, или почти, может на год какой старше командира. Ну и сословность, армейская субординация. Да и какая тут поддержка? Офицер? Пусть соответствует.

– Ну давай, Платон, у тебя рука твердая, начинай, уже близко они, пора, – сказал Потапыч и подал мне штуцер, взятый с убитого стрелка.

У нас было немало штуцеров, к сожалению… Это означало, что потери большие.

Я проверил кремень, полку и только после этого положил оружие на край телеги.

– Ты с чего штуцер проверяешь? Да что мы, разве жа не понимаем, как заряжать дуру эту? – показалось, что моей проверкой Потапыч даже оскорбился.

Я не ответил, поудобнее взял «дуру», держа ствол к верху. Из нарезняка вряд ли пуля выпадет, ее даже молотком забивают, но на всякий случай. Стрелять с него было сложно. Это даже не егерский, укороченный штуцер.

Польские уланы не останавливались. Они уже вошли в узкий участок дороги: справа начиналась сырая низина, ведущая к озеру, слева стеной поднимался лес. Развернуться всей колонной теперь не получилось бы. Передние могли только идти вперёд или смять тех, кто напирал сзади. Все правильно. Без боя не разошлись бы никак.

Заметив, явно успев оценить, нашу импровизированную баррикаду из телег, командир уланов картинно взмахнул саблей.

«Позер, мля!» – подумал я.

Трубач привстал в стременах и выдал короткую, рваную, злую трель. Выровняв строй, часть уланов спустилась в небольшой овраг, а основная группа перешла в галоп. Те, что сошли с дороги, стали отставать, там топко, сыро, кочек много и ямок. Как словно бы мы готовились и сами накопали препятствий и воды налили. Дома и родная земля помогает бить врага. РОДНАЯ!

Я припал к колесу перевёрнутой телеги, укладывая тяжёлый гранёный ствол штуцера на рассохшиеся доски. В нос ударил густой коктейль из запахов конского навоза, дорожной пыли и кислого страха, исходящего от раненых, даже от корнета. Похоже придется привыкать мне к острым запахам.

Те бойцы, что рядом, могли стрелять, другие, вторая линия, прямо сейчас судорожно сжимали ружья, но и топоры, тесаки, копья были под рукой. Оружия разного было немало, людей не хватало.

За нами стояли конные казаки, они уже были в седлах, ощетинившись пиками. На миг бросил взгляд на станичников. Их лица были суровы и словно бы обиженные. Отстали от Платова, видать, который где-то здесь должен был давать бой французам и прорываться ко Второй русской армии Багратиона. Но помирать просто так явно не собирались. И не сбежали. А могли.

Старший казак поглядывал в нашу сторону. Формально он ждал приказа корнета. Знак, по договорённости, должен был дать я. Как вестовой, или заместитель. Пусть так. Главное – дело.

Потапыч встал слева от меня, хотя корнет отправил его во вторую линию. Но сил у нашего командира чуть хватало, чтобы он стоял выпрямившись и сжимал в левой руке саблю. Морщился при этом от боли, слезы уже не вытирал.

– Ну же! – выкрикнул корнет.

– Нельзя стрелять, подпустить нужно, – ответил я на крик командира.

– Да… подпустить нужно. По лошадям нужно… сломать строй, – бормотал офицер.

– Не стрелять! – заорал я, срывая голос, перекрывая нарастающий грохот копыт. – Ждать!

– Да! – выкрикнул корнет.

Но никто не обратил внимания. Все ждали первого выстрела, смотрели, как смерть накатывает на наши укрепления. Нет здоровых людей, кто бы не боялся смерти. Есть сильные люди, которые действовать, даже когда есть страх.

Пятьдесят шагов. Тридцать. Я уже отчётливо видел перекошенные от азарта лица уланов, летящие из-под копыт комья земли, пену на губах разгорячённых лошадей. Смерть летела на нас, скаля зубы. Земля ходила ходуном.

Командир уланов шёл чуть впереди. Его я и выбрал.

Вдох… выдох… плавно выжимаю спусковой крючок.

– Бах!

В плечо лягнуло, меня ощутимо повело в сторону, вовремя подхватил Потапыч.

– Платон… куды ж ты, ослабленный…

А я смотрел на врага… Пуля ударила в грудь командирской лошади. Та рухнула на полном скаку, выбросив всадника под копыта следующих рядов.

– Первая линия – пали! – выдавил я из себя.

Залп ударил почти слитно. Передние лошади уланов рухнули, загораживая дорогу. Несколько уланов вылетели из сёдел, остальные налетели на них, ломая строй.

– Вторая! Пали!

Я кричал, перекрикивая грохот от пальбы. Стреляли мы, отвечали пистолетными выстрелами поляки.

– Вжух! – рядом, слева пролетела пуля, уходя в сухую землю.

Потапыч дёрнул меня вниз, и следующая пуля выбила щепу из борта ровно там, где секунду назад была моя голова.

«Не попала бы!» – подумал я, но быстро, чтобы в то же мгновение скомандовать:

– Первая линия, назад! Вторая – штыки!

Егеря отступили за второй ряд так слаженно, словно повторяли привычное учение на плацу. На их место шагнули солдаты, пехота, с примкнутыми штыками. Рядом с ними встал и раненый, которого сняли с телеги. Он едва держался на ногах, однако ружьё не опускал. И вот этот был готов продать свою жизнь за дорого. Глаза были полны решимости. «Богатыри, не мы…»

Посмотрел на корнета, его глаза. Он решил приставить саблю к телеге, но взять пистолет в руки. Может и правильно.

Странно… глаза людей вижу, а от дыма и пыли было не видно собственных рук. Что уж тут говорить про то, чтобы понять, кто вообще поражён, кто живой, кто стреляет. Крики, ржание коней, маты и поминание святых. Но мозг словно бы подчищал картинку добавляя фантазией недоступное для зрения. Так в бою бывает, когда видишь многое, но даже не поворачиваешь взгляд, как и у опытных водителей в будущем.

Слева, из леса, сухо затрещали штуцеры. Егеря били по тем, кто пытался обойти телеги через овраг. Один улан слетел с лошади, второй развернул коня, третий всё-таки вырвался на обочину и закричал остальным следовать за ним.

– Лезут! – прокричал кто-то рядом. – На телеги взлезают!

Похоже бой ожесточается. Но не для того же я здесь, чтобы погибнуть менее чем через час, как осознал себя? Или для того? Мысли прочь! Бей ляхов!

Глава 3

Южнее Несвижа

30 июня 1812 года

Уже было слышно, как к нам, как те шакалы неуклюжие, падая, подымаясь, стараясь удержаться на перевернутых телегах, лезли польские уланы.

– Второй ряд держать строй! Укол – шаг назад! Первый ряд заряжает! В лес передать: огонь ближе к дороге! – приказывал я, беря гладкоствол, стоящий заряженным рядом.

В чем преимущество, так в оружии. У нас было его много. Немало зарядили и поставили у телег.

– Слышали Белавина! Огонь ближе к дороге! – повторил корнет громче, словно бы приходил в себя. – Смотрите на лезущих на телегах.

Команду подхватили и передали вдоль телег. А корнет водил пистолетом из стороны в сторону, не решаясь его разряжать. Не револьвер, не Макаров, только один выстрел и его нужно сделать наиболее эффективно.

Уланы упёрлись в баррикаду. Лошади шарахались от дыма, крови и острых оглобель. Копья, выставленные вперед, воткнутые в землю впивались в поляков, в их лошадей. Всадники спрыгивали на землю, лезли через повозки, кололи пиками между досками, порой используя их, как шест, опору, чтобы не упасть.

Раненый егерь у колеса успел выстрелить почти в упор. Улан, уже готовившийся спрыгнуть на наши позиции, свалился на телегу, однако его пика успела вонзится солдату в ключицу. Егерь выпустил пистолет и медленно осел на землю. Наш герой упал замертво. Второй раненый богатырь подхватил его оружие и занял освободившееся место.

Один из уланов взобрался на перевёрнутую телегу прямо передо мной. Пика скользнула по колесу, почти достав Потапыча. Только тогда я выхватил тесак. Началась первая в моей жизни смертельная схватка на белом оружии.

С тесаком я управлялся хуже, чем с привычным оружием, огнестрельным или с ножом. Улану приходилось ещё труднее: он стоял на шаткой телеге и не мог нормально развернуться.

Удар, он увернулся. Пика устремилась на меня сверху. Шаг в сторону, она втыкается рядом, застревая надежно в земле. Улан тут же начинает извлекать саблю из ножен, но это секунда, две… это много времени. Я занял удобнее позицию, успел отбить один выпад другого поляка, который спрыгнул рядом. Того заколол штыком в спину Потапыч.

Мой же противник, сгибаясь, находясь еще на баррикаде, попробовал достать меня саблей, но я уже тряс телегу. Так что улану оставалось сконцентрироваться только на том, чтобы устоять в тряске, как при шторме. И все равно он изловчился и устремил на меня свой клинок. Вынуждено, не выверенно, словно бы отмахнулся им.

Я отбил его саблю в сторону, рубанул врага по кисти и толкнул плечом в ноги. Он свалился прямо к егерям, которые, пусть и ценой жизней соратников, но расправились уже с пятью уланами. Этого «паденца» сразу же закололи. Он стал на секунду словно бы еж, утыканный полными праведного гнева русскими штыками.

Справа закричали. Шесть или семь поляков всё-таки выбрались из оврага и пытались зайти нам во фланг. Вот только для этого им пришлось растянуться цепочкой, потеряв скорость и строй.

Я оглянулся на казаков. Они по-прежнему стояли за телегами. Кони били копытами, чуя близкий бой. Старший из казаков смотрел на корнета спокойно и выжидательно. Звучали выстрелы, звенела сталь. Опять все в дыму, но глаза, взгляд, я различал их, я догадывался, как и куда кто смотрит.

Раньше бросить их в атаку было соблазнительно. Но неправильно. Пока уланы сохраняли строй, пока они не стали лезть через телеги, не потеряли динамики в своем фланговом обходе, утопая в грязи, уланы могли встретить казаков пиками.

Теперь перед нами толпились пешие, раненые и сбитые с лошадей враги, а те, кто пытался отступить, мешали следующим рядам.

– Ба-бах! – слаженный залп егерей с тремя солдатами линейной пехоты прозвучали, как словно бы салют победы.

Становилось ясно, что боги войны на нашей стороне.

Я повернулся к корнету. Тот стоял, прижав раненую руку к груди, и смотрел туда же. Сабля рядом, но в руке пистолет, уже второй. Наши взгляды встретились. Он понял, чего я жду, и кивнул.

– Казаков? – спросил он коротко.

– Да! – еще короче ответил я.

В следующую секунду его лицо стало серым. Корнет пошатнулся и тяжело осел возле колеса. Потапыч бросился к нему, но времени уже не оставалось, чтобы и мне обращать внимание на недомогание офицера. Ещё несколько мгновений – и уланы выбрались бы из давки, или собрались бы с мыслями и силой, которой у них еще хватало. Численное превосходство не у нас, скорее паритет.

– Казаки! Во фланг! Пошли! – выкрикнул я.

Ничего…

– Корнет! Приказ казакам отдай! – кричал я.

– Да! – только и ответил он, превозмогая себя.

Но старший казак оскалился, сперва словно бы с ленцой, демонстрируя, что бесстрашный и лихой, чуть развернул коня.

– Любо! – выкрикнул он.

Телеги дрогнули от топота. Казаки вылетели из-за обоза, обогнули баррикаду по узкой полосе сухой земли и ударили в уланов сбоку. Казачьи пики разили тела в расстроенной толпе.

Поляки ещё пытались сопротивляться. Один из них поднял саблю и принялся собирать людей вокруг себя, но из леса ударили штуцера, и офицера развернуло на месте, как и тех, кто уже к нему устремился. После этого строй окончательно рассыпался.

– Первый ряд – огонь!

Второй залп ударил вслед отступающим. Оставшиеся на конях уланы развернулись. Те, кто успел добежать до лошадей, бросились за ними. Но казаки уже на чеку. Лучшее, пусть не лучшее, но самое любимое, что они умеют делать, так разить убегающего противника. Остальные поднимали руки, отбрасывали сабли и прижимались к земле, спасаясь от казачьих пик.

У них все еще было преимущество, но паника… Офицеров-то выбили, а что твориться в этом белом, от сгоревшего пороха, тумане войны, не разобрать. Неизвестность страшна, особенно, когда они ждали легкую добычу, а получили бой без компромиссов.

– В штыки, вперед! – закричал я.

И первым побежал вдогонку за одним из врагов. Другие также выбирали цели, с азартом выбегали из-за баррикад и устремлялись вслед мелькающих подошв поляков, ориентируясь на их спины.

Тесак впереди, на вытянутой руке… Я не любил это оружие, я упражнялся саблей и немного шпагой на реконструкциях. Но догнать, замахнуться и рубануть врага… Много навыков не нужно. Потребуется только праведный гнев и решительность. А этого у меня хватало.

Вражина завалился прямо мне под ноги, так что пришлось перепрыгнуть через него. Не сразу остановился, но все же…

– Победа, – крутя головой по сторонам, но прежде на своего «беглеца», выкрикнул я.

Инстинктивно пытался понять диспозицию.

Бой закончился так же внезапно, как начался. Над дорогой висел густой пороховой дым. Кричали раненые, хрипели лошади, егеря добивали зарядку ружей дрожащими от напряжения руками. Были сдавшиеся. Но на кой-ляд они нам…

Потапыч стоял рядом, тяжело дыша. Корнет оставался у колеса, привалившись спиной к доскам, но старался, демонстрировал силу воли, приподнимался.

– Потапыч, нужно бы быстро упокоить тех сдавшихся. На кой-они нам? – сказал я.

Думал, что последует протест. Но старый солдат не был обременен идеями гуманизма. Такие как он, и я в этом не ошибся, более практично и цинично подходят к вопросу целесообразности. Нам пленные не нужны! А в памяти всплывало еще устойчивое понимание, что поляки на этой войне – звери похлеще французов.

Так что и рационально они не нужны, мы не регулярные части теперь, а словно окруженцы, куда нам проблемы такие? Ну и зачем вовсе брать в плен? Для чего? Кто к нам в конфедератке пришел, тому ее и на могильный крест повесить!

– Ваше благородие? Как прикажете? – спросил старик, но уже кивал егерям, чтобы те готовились.

Корнет уже был рядом, выбрался из-за баррикады.

– Алягер, ком алягер, – сказал корнет, при этом он смотрел на двух убитых наших товарищей, бывших в поле зрения, может еще и додумал о других, которые так же сегодня сложили головы. – Они майора добивали, они стреляли уже в тех, кто сдавался им! Я видел…

Наш офицер терялся. Он говорил тихо, словно бы чтобы никто еще его не слышал. Но приказ получен, точнее, одобрено рациональное предложение.

Потапыч только кивнул мне, потом подошел к пяти егерям, не говоря им ничего, хлопнул по плечам братушек, показывая направление. Еще двое бойцов поняли ранее по жестам и уже ждали других, выйдя за заграждение из телег, держа наготове ружья, направленные не стоящих уланов.

– На колени, курвы! – выкрикнул я, не понимая, почему их не поставили на четвереньки. – Руки вверх!

– Ты с чего тут командуешь? – удивился корнет. – Все… боле воли твоей нет, бой закончился.

Я пожал плечами. А Потапыч и сам уже командовал и ставил на колени ляхов. И делал это со злым, я бы сказал, что зловещим азартом.

– А вообще недурно, Белавин. Но более ты тут не… я офицер! Боле только мои приказы, – сказал он и вроде как рука корнета уже не так беспокоила. – Я ведь уже решил, что сию дорогу нам придётся уступить. Не можно идти по такому тракту, где целые полки неприятельские хаживают.

– Рано радуетесь. Выставить охранение! Собрать оружие и патроны! Раненых – в телеги! Еще есть чем заняться, срочно… – сказал я.

Слова вырвались раньше, чем я вспомнил о своём чине и статусе. Вокруг на несколько мгновений стало подозрительно тихо. Рядовой только что отдавал приказы в присутствии офицера, командовал казаками и половиной обоза.

Корнет посмотрел на меня, затем на солдат.

– Слышали Белавина? Исполнять!

Приказ повторять снова не пришлось. Но вот мне, пусть и тихо, но прилетело:

– Не сметь! – прошипел офицер. – Ты что выдумал себе, мужичье? Сейчас не время пороть тебя, но я найду… Я нынче, хоть бы и гусар, но твой офицер, иных нет. Запомни, а то быть тебе битым, Платон.

Хотелось… Ой как хотелось ответить. Но не стоило начинать полемику. Да и если уж по честности думать, то корнет молодой, но не трус, не дурак. И сабля его даже в крови, а я в пылу боя и не увидел, когда он за клинок хватался. Гляди, еще ума наберется… духа, решимости… Что-то много чего ему набираться нужно.

Но во мне говорила некоторая обида.

Вот как можно русскому офицеру, мне, капитану, ушедшему по ранению в отставку, да еще и в немалом возрасте, который и свою фирму имел, на которой «имел» подчиненных за нерадивость? Как мне? Легко подчиниться юнцу безусому? А чувствовать себя недочеловеком? Подлого сословия же я, не дворянин. А это словно бы брезгливость от «белой кости». А я знаю куда как больше, чем даже многие нынешние ученые, но куда мне засунуть свои знания и прокрутить там?

Не бездушное я существо, чтобы такие эмоции не переживать, не давить их внутри разумом.

Еще и этот адреналиновый откат, что колени подкашиваются и шум в голове вернулся с болью в лобной части…

Между тем, егеря двигались быстро и привычно. Раненые помогали тем, кому досталось сильнее. Один солдат снял с себя флягу и отдал пленному поляку, который зажимал ладонью пробитый бок. Потапыч хотел было возмутиться, но промолчал. А вот когда враг пил… Неожиданно нож впился ему в печень.

Других врагов, во все еще не рассеявшейся дымке, скрытых от глаз корнета телегами, добили штыками. Прислушался к себе. Нет, сожалений не было. Врага нужно убивать, а на войне действовать рационально, а не плодить себе проблем. И за спиной оставлять никого из тех, кто может выстрелить, нельзя. Да и я, нет мой реципиент, был убит ими. Такая вот моя месть случилась. Надеюсь, что не только в этом моя миссия в этом мире, времени.

А когда еще стал наблюдать за тем, как наших… Вон двое егерей подняли погибшего товарища и понесли к телеге. Были еще убитые, а кто получил новое, в добавок к имеющимся, ранение, и уже больше вероятности, что старуха с косой за ними внимательно наблюдает… Так что недосчитаемся с нашей медициной еще смертей. Но заниматься лечением всех и вся, осматривать, не было времени.

Казаки привели пленного офицера. Не усмотрели мы, оказалось, что не всех добили. Молодой поляк был бледен, одна штанина пропиталась кровью, и не только ею, но держался прямо, пусть и запах имел… Нет, нужно привыкать, а то от всего этого с ума сойти, какая вонь. На войне будущего ее тоже хватало, но все же меньше.

Корнет задал ему вопрос по-французски. Я разобрал, что именно. Прежний Платон знал на этом языке разве что команды, названия оружия и ругательства, услышанные от пленных и офицеров во время отступления. Я же немного говорил на французском. По крайней мере, на реконструкциях, отыгрывая русского офицера-егеря, общался на ломанном французском с интуристами, по странному для меня стечению обстоятельств, увлекающимися реконструкциями своего провала в Русской компании.

Поляк посмотрел на убитых, затем на баррикаду. Пленный нехотя ответил. Корнет выслушал его и повернулся к нам.

– Это был передовой разъезд. За ними идёт полк. Пока он стоит на бивуаке. Возможно, уже ближе, чем мы думаем, – говорил он, ища одобрения, наверное.

Над дорогой, но вдали, снова поднялась пыль. Или показалось?

Потапыч перекрестился. Корнет перестал улыбаться. Солдаты повернулись к нему. Уже подумали, что это снова по наши души, но все же пыль подняли улепетывающие уланы, четверть, не больше, их спаслось. Может еще оставались некоторое время за углом, но не решились они на новую атаку.

– Что делать-то будем, ваше благородие? – спросил вернувшийся со своего задания Потапыч.

Корнет бросил быстрый взгляд на меня. Замолчал, делая вид, что усердно думает. А может так и было.

Я мог предложить снова разбежаться по лесам. Мог попытаться спасти только тех, кто ещё способен быстро идти. После первого боя они даже не осудили бы такого решения.