Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Между Несвижем и Минском

1 июля 1812 года

– Офицер-то наш матёрым волком того и гляди станет, – усмехнулся Потапыч, потирая жесткую, давно небритую щетину на подбородке. Он сидел на влажном от росы поваленном дереве, его старая егерская шинель казалась частью лесного пейзажа, скрывая в себе запах пороха и давних походов.

Я смотрел на старика, и он казался мне персонажем, что живет в этом лесу. Не хватало, конечно, окладистой бороды, а так Леший, как есть. Как я себе этот дух леса представляю. Рядом мох был, так одним цветом с мундиром.

– Жениться тебе, Потапка, нужно, – сказал старый солдат. – Да молодой еще солдат, не позволят. Но смотрю, что прыти у тебя много. Когда мужик с бабой, и разума больше, он с уд в голову перетекает.

И тон был такой у него, словно всерьез так считает.

– Будет тебе, дядька, шутки шутить, – сказал я, ловя себя на мысли, что «поймал» не свою, «чужую» эмоцию, смутился, как мальчишка от таких откровенных замечаний.

– Прав ты, сержант. Дал корнет поручение, а сам и ушёл, будто мы тут целое штабное собрание без него устроим, с картами и циркулями, – это уже высказывался казак Авсей.

– Умно… мы тут надумаем, а командир-то он… Хитро, как взаправдишный офицер. После скажет, какой молодец… а не срастется, так мы дурни сиволапые, – сказал Потапыч.

– Когда вернётся, как пить дать, покажет, что мы все дурни, – казак, широкоплечий, с закрученными чёрными усами, перестал оглядывать меня проницательным, чуть ли не голодным взглядом, как на жертву, и согласно кивнул старому солдату.

Я промолчал. Помимо очевидного, я видел в поступке корнета иную подоплёку. Почти уверен, что он посчитал нас неспособными к разработке сколь-нибудь сложных операций, но при этом полагал, что наши инициативы так или иначе подчеркнут его собственную компетенцию.

Он вернётся и покажет нам, что мы действительно дураки, и его план, что бы он там ни задумал, пусть даже и просто уйти, окажется единственно верным. Это и дисциплину подтянет и уважение к офицеру взлетит.

Такой вот он, наш молодой барин. Но этот офицерский трюк, пусть и задевал мое самолюбие, предоставлял и возможности, свободу мысли. Свободу, за которую на войне часто платят головой.

– Фуражиры должны быть жирные, как гуси на панском подворье, – с хищным прищуром проговорил казак, явно предвкушая лёгкую добычу и поживу. – Имеем возможность их побить, значит, должны это сделать, пока они не уволокли всё добро своему ампиратуру-антихристу.

– Ты бы, станичник, выгоды свои хоть бы скрывал! – Потапыч, старый егерь, погрозил ему пальцем. – На войне мы, вот и должны бить врага, а не брюхо своё набивать. Честь имеем.

– Ешо один ахвицер выискался… честь у него…

Я продолжал молчать. Что-то мне на диво сильно понравилась тактика корнета, если, конечно, он её действительно придерживался, а не это был плод моих усталых фантазий. Пусть поговорят эти двое, пусть поспорят, выплеснут свои идеи. А я послушаю. На основе их мыслей, быть может, что-нибудь дельное придёт в голову и мне. Солдатская смекалка порой острее офицерской выучки, когда речь идёт о деле, а не парадных учениях.

– Завал можно сделать на земле, на дороге, из тех же срубленных стволов, что бурей повалило, – казак махнул рукой в сторону заросшего буреломом участка. – Один выстрел из фузеи делать, еще тогда, когда мы будем на рысях подходить и посечём их всех саблями, они опомниться не успеют. Гвалт, паника, и дело с концом!

Не сказать, чтобы бестолковая идея у Авсея созрела. Просто слишком уж в лоб, да ещё и рассчитанная на чистое везение. Противник должен удариться в панику. А что если нет? Одного залпа из фузей мало, больше нужно поразить врагов, да сильно замедлить, чтобы не отскочили, если конными будут, да не вернулись уже в строю. А мы на открытой местности будем уже, без завалов из телег.

Потапыч посмотрел на меня, его взгляд словно вопрошал: «Ну, Платон, твоя очередь критиковать донского рубаку.» Я никаких эмоций не проявил, продолжал слушать, позволяя его взгляду скользить по моему невозмутимому лицу, на котором, должно быть, читалась лишь вселенская усталость.

Седовласый фельдфебель поёрзал на поваленном дереве, словно ему в штаны злые кусачие муравьи пробрались. Хотя, насколько неважно пахли все, даже, к сожалению, пока и я, муравьи могли бы и задохнуться от химического оружия в штанах русских богатырей.

А что если это использовать? Нет, уверен, что у французов химикаты не хуже, может и позадористей.

Шутка, конечно, но почему бы хоть и мысленно, но не улыбнуться, пока Потапыч критиковал план казака.

– Вот откуда ты будешь знать, где они вообще пойдут? – теряя терпение, вживаясь в роль чуть ли не штабного офицера армейского уровня, не выдержал Потапыч, его голос стал чуть громче, выдавая накопившееся напряжение. – А если разделимся, так точно ни к чему доброму это не приведёт. Рассыплется отряд, и по одному нас перехватят, как зайцев. И ты не забывай, что у нас, у егерей, есть ещё дальние штуцеры. Можно же пострелять их и вовсе с большого расстояния, снять самых дерзких, а потом уже пойти в атаку, имея на руках ружья с примкнутыми штыками. Это тебе не шашкой махать в открытом поле, тут лес, тут своя наука.

Они оба замолчали. Казачий задор, набиравший обороты, и егерская праведность, противостоявшая ему, вдруг иссякли. Загоревшийся было запал «штабной работы» быстро угас, оставив после себя лишь горькое послевкусие нерешительности. Тишина давила, нарушаемая лишь редким щебетом неведомой птахи да шорохом листвы. Лес жил своей яркой, летней жизнью.

Хлясь!

Казак сочно прихлопнул комара у себя на щеке. Кому иному такой вот удар мог бы дух вышибить, а тут комар. Не погорячился ли я обещать казаку рожу начистить?

– Разведку что ли нужно проводить новую, чтобы понять, куда они пойдут? Ну как мы тогда успеем? Они не будут нас ждать! – бурчал себе под нос казак, его обычно самоуверенное лицо теперь выражало лишь досаду. – А если не поймем, куда хфранцуз пойдет?

Он посмотрел на восток, куда могли пойти французы, скорее всего. Но тут была немалое поместье, несколько дорог сразу вели к ней. Мало ли куда…

– Мы местного привели, – словно невзначай сказал я, нарушая молчание, чуть понизив голос, чтобы не показаться слишком резким. – Привели да не опросили его. – Я смотрел на них, ожидая реакции. На лице Потапыча мелькнуло понимание, а казак…

– Ну так иди, опроси! Толку от тебя всё равно пользы как от козла молока! – словно бы отмахнулся от меня казак.

– А ты часто козла доишь? – рассмеялся Потапыч. – Тебе поведать, что это не молоко?

Я думал, что казак рассердится, был даже готов встать на защиту крестного. Но… Они заржали, как кони, даже громче.

– Ступай! – продолжая смеяться, махнул рукой Авсей.

– Э, нет. Так не пойдёт! – Я усмехнулся, и в моей усмешке, кажется, было больше льда, чем тепла, хотя шутка с козлом была и мне смешной. – Тебе и твоим казакам идти в разведку и самим допытываться того, куда пойдут французы. Нечего меня отсылать, если и сами ничего не предлагаете. Или ты думаешь, французы сами, по доброте душевной, нам всё на блюдечке принесут? Казак, ты же не в трактире, чтобы тебе бесплатно наливали, тем более враги.

– Вот точно, как оказия выйдет, почешу свои кулаки о тебя! – сказал уже недовольный станичник.

– Вместе и спросим того местного, – сказал я.

Уже скоро, спустя лишь пару минут, парнишка, тот самый местный, Ефим, которого мы привели, стоял рядом с нами, его глаза настороженно оглядывали нас, словно ожидая подвоха. Он, кажется, до конца не понимал, что от него хотят, но на худом, обветренном лице читалась готовность помочь, лишь бы не получить по шее. А может и другая мотивация была.

– Понятное дело, дядьки, что они на Бобруйский тракт пойдут, – говорил парень, его голос был прост и невыразителен, как само собой разумеющееся, указывал рукой на юг. – Вон, туда, к большому тракту. Другой дороги там нет, чтобы столько обозов тащить. Не пройдут же. Наш барин точно так направит их, он с ними, как с родичами дружбу ведет.

– Так и мы это ведаем, – казак, широко расправив плечи, состроил мину всезнающего мудреца, покровительственно кивнув головой. – Куда ж еще, как не на Бобруйский тракт.

Потапыч лишь усмехнулся в бороду, вскинув одну бровь. В его взгляде читалось: «Ведаем, говоришь? А пока парень не начал говорить, ты только что бурчал о Полоцке, что туда идти нужно да о том, как бы нам не разделиться в лесу.»

– Да и Аглая говорила, – парень вздрогнул, словно от толчка, и его взгляд помутнел, уходя куда-то вдаль, за поросшие ельником холмы. – Её же пан, наш помещик, последнюю к нам в лес отправил, а она ушла, бабы в лесу чуть не разорвали ее. Думал, пан наш, как водится, хвастать ею, что она французский знает… Кукушка ночная, развратная, – казалось, что парень сейчас должен был сплюнуть от негодования и брезгливости по отношению к той, что явно греет постель помещику-барину.

Но он сжал кулаки, в голосе прорезалась едва уловимая дрожь, смесь обиды и невысказанного детского осуждения.

– Ушла она от баб, что те выгнали…

– Да будет тебе о бабах! Мал ешо, – сказал казак Евсей и закрутил ус в похабной улыбке

Вспомнил чего?

Я внутренне усмехнулся. Парню-то нравится та девица, это точно. Но общественное мнение… Мальчишка, осуждающий помещичью наложницу, тут же словно бы, уходя из реальности, погрузился в мир своих бурных подростковых фантазий.

Присутствующие – угрюмый казак и видавший виды егерь – дали возможность парню утонуть в своих грезах, короткий момент, когда мальчишеская ревность смешалась с ещё неосознанным влечением.

Но время не ждало, и я взял опрос в свои руки, решив вернуть всех на грешную землю.

– Когда французы будут уходить? Говорили об этом? Или кто из мужиков догадался? Сразу после ночлега или только к полудню соберутся? – посыпались от меня вопросы, словно картечь. Я старался говорить чётко, разделяя каждую фразу, чтобы не запутать его. – Сколько у них телег будет? На пальцах покажи. Большие ли обозы? Пили ли они «хлебное вино» когда были у вас? Крепко ли угощались? С самого ли утра заявились к вам или ещё поспать удалось? Спали ли вообще, или всю ночь на ногах были? Кто ими командовал – офицер чином повыше, или так, какой-нибудь сержант, что сам под мухой?

Нужно было знать не только количество противника, сколько их там душ и сколько груза они волокут, но и его психологическое и физическое состояние. Так, например, если они сонные, не выспавшись после ночного пира, да ещё и с похмелья, то наверняка даже самые строгие команды офицера – а он и сам, явно же, не из железа сделан – будут ехать и дремать. Спотыкаться на каждом шагу, не разбирая дороги.

А это уже немалый плюс для нас. Ведь нужно ещё не только схватиться за ружьё, но ещё опомниться, выйти из дрёмы, привести себя в чувство. Такое может дать нам лишних тридцать секунд, а это, как минимум, одно перезаряжание ружья. А значит, ещё один залп, который, при правильном расчёте, может стать решающим и переломить ход всего дела.

Парень оказался на удивление наблюдательным, особенно оживился и «вспомнил», когда Потапыч не понять откуда извлек два сухаря, а казак подал местному бурдюк с водой. Мне оставалось только дружелюбно улыбнуться. Мотивация едой. У самого живот начинал трели выводить, требуя топлива.

Местный паренек, смышлёный, усидчивый, отвечал на вопросы, если они, конечно, были поставлены правильно. Он припоминал детали, которые взрослый человек мог бы и не заметить: цвет мундиров, обилие перьев на шляпах, даже количество лошадей в упряжках и какая кобыла показалась строптивой.

– Есть где место на дороге, с двух сторон чтобы были небольшие возвышенности, холмы, – спросил я, а парень начал задумчиво водить пальцем по земле, чертя невидимые линии. – И лес, чтобы можно было там укрыться, зайти незаметно. А ещё лучше, чтобы место это было таким, чтобы мы по лесу смогли быстрее туда пробраться и иметь… ну, час… запаса

Парнишка замялся, его лицо выражало досаду, не сразу я догадался, что он просто не мог до конца понимать, что такое час, и как ориентироваться по времени с такой точностью.

– Час это чтобы иметь один шаг в тени по времени, в своём запасе. Пришли, спрятались, а они ещё не скоро, – уточнял я, поражаюсь дремучести.

Парень думал долго, напряжённо морща лоб, бурчал про какие-то урочища, куда в старину охотники ходили, но сам же после и отрицал, что это было бы хорошее место для засады, указывая на слишком открытые места или глубокие овраги.

– В пяти верстах отсюда есть небольшая деревня, считай, что как хутор, невеликая она, тоже нашего помещика, – его взгляд прояснился, когда он наконец вспомнил что-то. – Так вот, на выезде с неё есть Кондратово поле. Дорога там идёт по низине, она, хоть и широкая, да по сторонам канавы, а на холмах жниво, нынче там овёс посадили, стебли ещё торчат, жёлтые, по пояс, кусты. Укрыться можно, а видимость добрая. Лучшего места тут не сыскать! И срезать путь можно отсюда – это полторы версты, но по лесу. Чащоба, но я знаю тропы. Я выведу! – Сказал парень с такой убеждённостью, что отступать уже не приходилось.

Потапыч закашлялся, словно подавившись дымом невидимой трубки. Затем, как только, наверное, могут смотреть отцы на своих детей, которые только что добились каких-то неожиданных успехов, например, правильно сложили сложные кубики, он посмотрел на меня. В его глазах читалось нескрываемое одобрение и даже что-то вроде гордости. Моя хитрость с корнетским «уходом» и этот опрос оказались куда продуктивнее их прежних препирательств. Того и гляди, а меньше придется отвлекаться на споры с другими, должны ли они прислушиваться ко мне.

– Вступай, отрок, позовём тебя, когда понадобишься, – сказал Потапыч, его голос был глухим, но мягким, почти отеческим.

Затем Потапыч перевёл взгляд на нас, сперва на казака, который теперь выглядел заметно присмиревшим, после на меня, и его тон стал жёстче.

– Ну а теперь, давайте решать, как бить будем этого супостата. И не просто бить, а так, чтобы до Парижа все знали, как мы их упокаиваем, – забавно было видеть такой огонь в глазах и рвение от немолодого Потапыча.

Уже минут через сорок, когда солнце стало клониться к западу, пронзая лес косыми лучами, мы позвали корнета.

Он не сразу пришел. Казалось, кому-то подражал, отчитывал кашеваров за то, что пригорела каша, и что воду можно было бы найти куда как почище, а то эта, дескать, «немного тянет тиной», даже после того, как она была вскипячённая. Он разглагольствовал, явно не своими словами и выражениями, то слово «братцы» бросит, то «козламордые нехристи». Потапыч с казаком переглядывались, но молчали, потягивая просохшее горло водой. Нам пришлось ещё немного подождать, пока все эти экзекуции с кашеварами закончатся.

– Ну? Господа не офицеры, не штабисты, не… к чему пришли? – наконец повернулся к нам корнет, его взгляд скользнул по нашим лицам с неприкрытым высокомерием.

Он явно ожидал, что сейчас мы опростоволосимся, предъявив какие-нибудь детские прожекты или вовсе пустое место.

Подобный тон не понравился никому. Потапыч лишь чуть заметно нахмурился, а казак сжал челюсти. Но никто и не показал своего недовольства так, чтобы офицер имел шанс подобное распознать. Потапыч, взглянув на казака, коротко кивнул ему, мол, начинай говорить. Казак, наверное, куда как с большей смелостью идёт на врага с саблей наголо, чем готов отвечать за принятые решения.

– Я… енто… тут, стало быть… вот кто придумал, тот и скажет, – пробурчал станичник, махнув рукой в мою сторону.

При этом он не смог скрыть самодовольную улыбку, которая так и читалась: «Вот, козламордый, подставил я тебя, сейчас ты будешь выглядеть исключительно глупо, по-любому корнет раскритикует». Ему, видимо, не терпелось посмотреть на мою реакцию.

– Добро, – уверенно сказал я, и эта уверенность явно не пришлась по нраву казаку, чья улыбка тут же сползла с лица.

Корнет стоял, подбоченившись здоровой рукой. Подбородок был задран кверху, демонстрируя его спесь, может и высокомерие. Парень входит во вкус власти. Только комары и заставляли такое вот изваяние морщиться, дуть через куцые усы, прогоняя насекомых, бывших везде, и возле рта, и показывать, что человек жив. Еще и вкусный, раз комары нас не кусали столько, как вились у лица корнета, роем.

«Молодой он, дворянин… понятно дело, что внимание все ему. Комарихи… ведь только самки кусают…» – удивительно, но ощутил небольшой укол ревности, как комариный укус.

Но и такая смешливая мысль не сбила, и я уже докладывал о наших предложениях. Но по мере того как я говорил, эта спесь постепенно передавала главенство в настроении офицера глубокой задумчивости, сдобренной немалой толикой удивления.

Я подробно изложил ему наш план: засада на Кондратовом поле, где дорога идёт по низине, а по бокам холмы со жнивьём, дающие укрытие. Про фугас подробно описал, как можно использовать взрыв. Рассказал про возможные пути отхода и преимущества позиции, о том, как использовать знание местного парня о тропах, чтобы незаметно подойти и занять позицию раньше французов.

– А доверять тому крепостному можно? Что он дурень знать-то может? – спросил корнет, когда я закончил.

Весь план был ему изложен даже в подробностях и с вариантами развития событий. Авсей и Потапыч рты разинули, когда я еще и анализировал, и прогнозировал, что может быть, если то, или иное не получится.

Некоторые мои предложения корнет недоверчиво хмыкал, но молчал, вникая в детали. Всё-таки доставало ума и рационального мышления этому молодому корнету, чтобы прислушиваться к дельным советам, пусть даже они исходили от низших чинов и основывались на словах простого крестьянина.

– Ваше благородие, а что с нас останется, если мы будем там, да ничего у нас и не выйдет? – сказал Потапыч, в очередной раз мастерски вмешиваясь в разговор. – Ну, пойдут они иной дорогой, ну, будут столь сильны и готовы к нападению, что вы, как мудрый наш Отец родной, приказ на начало атаки не отдадите. Мы ведь лишь разведку провели, да предположения сделали. А решение, Ваше благородие, только за вами, вам и карты в руки. – Его слова звучали не без лести и хитрости, явно задевая нужные струны характера корнета, льстя его самолюбию и превознося его как единоличного вершителя судеб.

– Ничего и не будет… Выходим, – казалось, что и не думая, приняв заранее решение, громко провозгласил корнет.

Глава 8

Между Несвижем и Минском

1 июля 1812 года

Не прошло и двух с половиной часов, как мы были уже на месте, на краю Кондратова поля. Один из егерей, самый молодой и ловкий, на которого тут же указывали все, как только встал вопрос, кому же залезть на самое высокое дерево, уже имел возможность обозревать далёкие перспективы.

Скоро он подтвердил, что самих-то французов не видел, но признаки того, что они идут где-то в верстах трех с половиной от нас по дороге, имеются. Пыль поднималась столбом над лесом, стайки птиц взлетали.

И началась работа… Нет, она продолжилась. Мы и до сообщения, что фуражиры идут, уже кое-что успели сделать.

Трудно, конечно, копать, не имея лопаты. Приходилось ножом вгрызаться в твёрдую, утрамбованную землю наезженной дороги. Наши сабли и егерские штыки тоже пошли в ход, разрыхляя почву. Но адреналин уже начинал поступать в кровь, горячим вином разливаясь по жилам, и понимание, что в любой момент работы нужно будет прекращать, так как из-за поворота дороги начнет выходить авангард французских фуражиров, заставляли работать интенсивно, без передышки. Оставлять ямы не закрытыми – это уже поражение. Заподозрят ранее того, как мы начнем действовать – это или дополнительные потери у нас, или даже поражение.

Впрочем, особо глубокие ямы нам копать не приходилось. Главное было сделать хоть какие-то препятствия. А колья, которые нужно в эти ямы вбивать, были вытесаны прямо по ходу, не останавливаясь, когда мы сквозь лесную чащу, между двумя болотами, по тропе, что показал нам местный парнишка, выбирались к месту засады. Да какие колья? Колышки скорее, чтобы в полуметровой ямке, кто туда вступит – человеческая ли нога, или конское копыто – было чувствительно, но вряд ли стоит рассчитывать на смерть врага нерасторопного.

Однако, нам нужно создать атмосферу паники и поражения, безнадеги.

Копали все. И казаки, и егеря, и пехотинцы, больше держащиеся нас, егерей, с недоверием относящиеся к донским станичникам.

– Бочку давай! – потребовал я от Усача, который каждые десять минут сменял меня, продолжая заниматься тем же, вгрызаться в землю.

– Его благородие разрешили⁉ – усомнился усатый егерь, в моём приказе.

Но я, весь в пыли, таким уничижительным взглядом посмотрел на него, что тот поморщился и уже безмолвно пошёл к телегам, стоящим в метрах ста от места засады, чтобы принести тот самый бочонок с порохом.

Скоро я, открыв бочонок, заложил туда оказавшуюся в нашем обозе картечь, просыпавшуюся из нескольких зарядов, расплавившихся на солнце. Стояла такая жара, что и воск плавился. Поражающих элементов было не так-то много, потому решил ещё и десяток-другой небольших камушков сюда же цепануть.

Закрыл плотно крышку. А потом уже порохом из патронных сумок просыпал дорожку. Бикфордова шнура у нас не было, так что приходилось обходиться подручными средствами.

– Идут! – моментально разнеслась информация по дороге и склонам.

– Слався Господь Бог и хранительница Руси Пресвятая Богородица, почитай, что закончили, – сказал Потапыч и все, как по команде стали креститься.

Дерево было уже повалено, ямы выкопаны, а колья вбиты. Мы молниеносно, только что осенив себя по три раза крестом, взобрались на склоны холмов, на которых росли невысокие деревья, прежде всего ели. Так что немного пришлось поколоться и рукам, и лицу, но это были такие мелочи, которые даже не замечались, купированные увеличением в крови адреналина.

Спрятались. И даже корнет, который отказывался на сырую землю ложиться, ни в колотящийся овёс, ни в кусты, а стоял в полный рост, и его не должно было быть видно с дороги.

Бревно же, которое преграждало путь не должно спугнуть. Чтобы увидеть это поваленное дерево, нужно было подойти на изгиб дороги метров на двадцать. Идеальное место для засады подсказал нам Ефим. Вообще он сообразительный малый.

Все замерли, ждали, было слышно, как жужжат шершни, осы, стрекозы перед глазами пролетали. Но на них не обращали внимания солдаты. Настолько они изготовились к решительному моменту.

Потому, когда недалеко, в метрах десяти от меня, вдруг неожиданно из кустов выпрыгнул заяц, я сам чуть было не надавил на спусковой крючок, и не произошёл выстрел.

– Фу ты, нечистая! – пробормотал Потапыч и перекрестился. – Найду, сожру!

Сказано это было, когда фельдфебель смотрел в мою сторону. Вот и думай…

А потом снова тишина и ещё двадцать минут ожидания. Хотя кто его знает, насколько это растянулось по времени. Часов-то по понятным причинам у меня не было. А каждая минута могла показаться за десять.

И вот они появились. Впереди шла телега, на которой, как мне показалось, было вооружение, и рядом с ней пешком, на своих ногах, бодро шагали, с оружием в руках, шесть французов. Была опасность в том, что фуражиры могут растянуться, и когда первые попадут в ловушку, то другие будут слишком далеко и смогут развернуться и уйти. Но нет, колонна шла бодро, не растянуто, несмотря на то, что была немалой, особо ничего не опасаясь.

А собственно, чего они могли бы опасаться, если партизанского движения пока что ещё нет в этих землях? Насколько я знал историю, оно не очень-то и будет развито здесь, это туда, уже к Восточной Беларуси, за Витебск, к Могилёву, там будут первые стихийные партизанские отряды из местных жителей, не говоря уже о Смоленщине.

А практика оставлять целые гусарские сотни во французском тылу, как это действовал Денис Давыдов, ещё не применялась. Местные помещики не боялись «цивилизованных» французов, говоря, порой и думая, с ними на одном языке. Иные так и вовсе «переобувались» и начинали восхвалять Наполеона пуще прежнего. Так что бояться французам было нечего, вот и идут относительно беспечно. Хотя стоит сказать, что некоторые правила безопасности они всё-таки соблюдали.

Мы одновременно с Потапычем повернулись в сторону корнета. Наша лёжка была метров на десять ближе, у самого склона холма, но стоящего гордо и повелительно офицера мы видели отчётливо.

Теперь только от него зависело… И нам нужно было либо прямо сейчас срываться с места и уходить отсюда, потому как ещё немного времени, и наши ловушки могли сработать, обнаруживая засаду, либо начинать действовать.

Словно бы прочитав наши мысли и ещё немного поиздевавшись, вытянув паузу, корнет убедительно кивнул головой.

– Начинаем! – это уже сказал я ещё секунд через двадцать, когда в голове стали складываться время подхода и появление первых волчьих ям.

Они были неглубокими, полметра, замаскированы. Но самая главная ловушка и то, что должно прозвучать громко и ошеломить остальных, дремлющих в повозках французов, как и гарцующего рядом с ними на коне их офицера, – это взрыв.

Я ещё немного помедлил. В голове бурлила фантазия, как должен гореть порох, насколько это будет быстро и дойдёт от меня до бочонка, вкопанного в разрыхленную вокруг него землю. К сожалению, точных выверенных цифр знать было не суждено.

– Поджигай! – скомандовал я одному из пехотинцев, который уже держал огниво наготове, намереваясь высекать искру.

Удивительно ловко и уже со второго раза ему это удалось. Дорожка из пороха зашипела и стремительно стала скатываться вниз по оврагу.

Её не сразу, но, когда огонь стал переходить и на сухую траву, заметили… Французы начали кричать один одному, показывая пальцами, но при этом всё ещё находясь в тех самых повозках и явно не понимая, к чему всё идёт. Есть у человека некоторые замедления в принятии решения, особенно когда мозг не готов к чему-то неожиданному и необычному.

Так что секунд шесть на то, чтобы понять, вовсе, что это: горит порох, это трава или ещё что-то. Ещё секунд десять на то, чтобы осознать и придумать, зачем тут вообще порох горит. Любознательность многих ещё подтолкнула к тому, чтобы они стали выворачивать головы и смотреть вперёд повозки, чтобы увидеть, а где эти бочонки пороха стоят вообще.

– Стоять! Засада! – на французском языке выкрикнул офицер.

Но было уже поздно.

– Ба-бах! – оглушительный взрыв показался мне таким, что любой, кто в низу должен быть контуженным.

А ещё и огромное облако пыли поднялось. Свистели, разлетаясь и чаще находя плоть, картечины, камни, щепа от разрывающихся телег.

Как глухие удары, впопыхах посыпались выстрелы в сторону французов. Я заметил, как из одной из телег вынырнула не военная фигура… женская, спряталась под телегой, вжимаясь в землю. Нельзя отвлекаться…

Задачу свою егеря знали, и они должны были своим высокоточным оружием выбить авангард, который единственное, кто мог оказать хоть какое-то сопротивление.

Какие-то кони понесли, врезаясь в другие телеги. Началось столпотворение, затор, в котором оказались люди. Лошадь офицера получила несколько картечин себе в брюхо и уже завалилась на бок, подгребая под себя наездника.

Мне показалось, что корнет медлит, а именно он должен был отдать приказ на атаку. Самое время, чтобы выскочить и на самом склоне, быстро построившись в подобие линии, дать залповый выстрел.

– Вперёд! Чего медлите⁈ – дождались мы приказа, да еще и с упреком.

Я вышел на самый край холма, сел на колено и в оседающем облаке пыли и сгоревших пороховых газов смог увидеть отчаянно жестикулирующий силуэт человека, стоящего уже на дороге и явно командующего другими.

Его слов было не разобрать: стояла такая какофония звуков, криков, стонов, что только здесь, немного поодаль, в метрах семидесяти от эпицентра творящегося хаоса, можно было слышать слова лишь своих.

Плавно выжимаю спусковой крючок. Курок ударяется в пороховую полку, воспламеняется порох, немного обжигая щёку теплом. В плечо изрядно лягнуло, но я уже вставал в полный рост, оставляя штуцер на земле и беря в руки заряженное гладкоствольное ружьё с примкнутым штыком.

Успеваю заметить, что моя пуля сбивает с ног вражеского унтер-офицера, и тот кубарем летит прямо под копыта бесноватой лошади, безуспешно пытающейся встать на дыбы и скинуть с себя ярмо.

– Всем встать! В атаку! Нельзя лежать! – кричит корнет и ногой пинает одного из солдат, который то ли растерялся, то ли получил лёгкую контузию от рядом прогремевшего взрыва.

Туман войны из облака пыли и сгоревших газов начинает относить в сторону, но два плутонга уже стоят на склоне холма и ждут лишь только приказа корнета, чтобы выстрелить в сторону врага. Это не прицельный выстрел, но все они сгрудились так плотно, что половина пуль точно должна найти свои цели.

Вместе с другими я также выжимаю спусковой крючок, а потом, стараясь держать равновесие, начинаю спешно спускаться вниз по крутому склону холма.

Краем зрения замечаю, что арьергард фуражиров, где было от силы пять французов, и они оказались чуть в стороне, пострадал не сильно. Двое из оккупантов спешно заряжали ружья, а другие уже улепётывали прочь.

Но на них обращать своё внимание не было смысла никакого. Там по дороге уже должны заходить в атаку казаки, и их задача была завершить разгром противника. Правда, препятствие в виде крупнорогатого скота и коней, которым явно не понравился звук взрыва, и они тоже суетились, казакам не в помощь.

Да разберутся, не маленькие.

Я один из первых оказался на дороге. Здесь уже можно было разобраться, где люди, где кони. Первым делом я подбежал шагов десять к французскому офицеру и выбил у него из рук пистолет, который он, будучи прижатым своей лошадью, всё-таки изловчился и из седельной сумки достал, направляя оружие в сторону одного из наших бойцов.

– На! – с криком мощно ударил ногой в голову вражескому офицеру, чтобы тот как минимум временно потерял сознание и не мешался.

Французский авангард был почти уничтожен, солдаты деморализованные, не успели взять оружие. Егеря, которые только что сделали ещё по одному выстрелу, добивали тех, кого могли увидеть, облегчая работу другим бойцам.

Нас было меньше, но это только до первого взрыва, а теперь мы ошеломляли своим напором, своим умением работать штыком.

Навстречу мне и оказавшемуся рядом ещё одному бойцу из линейной пехоты неожиданно по-русски, с оглоблей наперевес, вышел один здоровый, под метр девяносто, француз. А говорили ещё, что люди в это время коротышки…

Он махал своим деревянным оружием так лихо, что не подпускал никого ближе к себе. Я переложил ружьё в левую руку, а сам потянулся за пояс, где был у меня пистолет. Он заряжен, неудобно висел кверху, но это неудобство компенсировалось тем, что прямо сейчас я мог произвести выстрел. Правая рука быстро нащупала рукоять, и я, резко дёрнув, выхватил его. Ружьё в левой руке поднялось, отвлекая великана, а я вскинул пистолет, почти в упор целясь в грудь французу. Грянул выстрел.