Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Бобруйск.

15 июля 1812 года.

Умеем ли мы конно? Спрашивает он, Давыдов. Надо – научимся. Вот только ты сам бы сперва отпросился на такое дело. Помнится мне из послезнания, что только после Бородино отпустили Давыдова на вольную охоту.

И всё мгновенно встало на свои места. Пазл сошелся. Теперь стало понятно, зачем он здесь, отчего весь такой свой в доску и зачем выспрашивал детали. Действительно, кроме природных донских казаков, бойцов лучше нас – уже злых, обстрелянных в глухих белорусских лесах, – для основы летучего партизанского отряда было просто не сыскать.

Что ответить?

– Ваше высокоблагородие… – окинув взглядом всех наших бойцов, по праву старшего, а то, может, и бати, начал отвечать Потапыч. – Мы же в свой полк рвемся, пехотные мы, штыком колоть обучены, по штуцеру молотком стучать. Куда нам к вашим, к конным-то? Старик, а в пояс вам поклонюсь, офицеру славному, не взыщите за отказ.

Потапыч, как мне показалось, излишне театрально осел на одно колено, всем своим видом показывая, что он чуть ли не вконец одряхлевший, немощный старик. И вот откуда у него это тонкое понимание момента? Или на уровне сугубо мужицкой интуиции он так безошибочно действует?

Знаменитый партизан откровенно засмущался от того, что сейчас этот резко сдавший, седой солдат, кряхтя, пыхтя и показательно хватаясь за поясницу, собирается ему в ноги кланяться. И прозвучало это от старого служаки не как унижение, а как исключительная мера уважения к старшему по званию.

Вот умеет этот далеко еще не старый, хотя явно пожилой фельдфебель выкрутить ситуацию таким образом, чтобы, как говорили в моем будущем, и рыбку съесть, и… косточкой не подавиться.

– Нам бы, батюшка, – продолжал вдохновенно играть свою роль Потапыч, перейдя уже на сугубо неуставные, доверительные обращения, – нам бы всем с корнетом остаться. Уж больно мы сроднились с ним, обстрелялись вместе. Вот с ним бы и шли, так били супостата, что французские хвосты только виляли бы, убегая за Неман!

Давыдов очевидно был обескуражен таким напором. Тут бы, по уставу, следовало сурово попенять фельдфебелю за эдакие вольности в обращении. Но подполковник сам себя загнал в эту ловушку. Он сам же и выбрал этот доверительный тон общения с простым людом. Давыдов и создал обстановку, при которой ему было явно неловко сейчас менять личину, вытягиваться во фрунт и строить из себя строгого, застегнутого на все пуговицы штаб-офицера.

А я тем временем уже полностью разгадал хитрый план Потапыча. Чуть что, если подполковник его и одернет, – он всегда может сослаться на возраст: извините, бес попутал старика, контузия гудит, в голову ударила не та жидкость. И всё, взятки гладки! Не будет же Давыдов сейчас, на глазах у всего бивуака, наказывать плетьми славного ветерана за всего-то аргументированный отказ.

– Вот гляжу на вас, ваше высокоблагородие, а словно в глаза смотрю самому Александру Васильевичу Суворову! Батюшке нашему, с кем довелось мне служить во имя Отечества на Рымнике, еще при матушке-государыне Екатерине Алексеевне… – добил гвоздь по самую шляпку Потапыч.

Не скажу, что Давыдов окончательно поплыл и вовсе растерялся, или, как девица красная, принимал такие лестные комплименты. Но сравнение с самим великим генералиссимусом Суворовым пробило даже его гусарскую броню.

Подполковник неловко кашлянул в кулак и явно заторопился уходить. Как мне показалось, именно этого своими театральными репризами, которые прямо сейчас демонстрировались неискушенной солдатской публике, Потапыч и добивался. Выдавить начальство с позиции без единого «выстрела».

Я бы с огромным удовольствием и дальше смотрел на то, как смекалистый старый солдат, повидавший в жизни немало порохового дыма, вежливо, но непреклонно вынуждает офицера покинуть наше импровизированное собрание. Но, если честно, какой толк мне был во всех этих разговорах? Тем более было видно, что солдатики, отдыхающие у составленных в козлы ружей, все равно жмутся и в присутствии высокого начальства не могут вести себя как обычно.

В этот момент мой взгляд, скользнув сквозь сизый дым костров, резко выцепил в полумраке красивую женскую фигуру. Чуть вдали, там, где стояла наша дальняя фуражная телега с мундирами поляков и французов, облокотившись на большое деревянное колесо, в прекрасном расположении духа красовалась Аглая.

Пользуясь моментом замешательства офицеров, а также тем, что фокус всеобщего внимания был намертво прикован к распинающемуся Потапычу, я бесшумно скользнул в тень и направился к ней, обходя лужи и конский навоз.

– У тебя всё хорошо? – негромко, с ходу спросил я девушку, приблизившись вплотную.

– А что мне станется? Я сестра солдата и дочь солдатская, – вздернув острый подбородок, ответила она. Аглая явно гордясь собой, прям подбоченилась.

– А с чего ты дочь солдатская? – спросил я, но тут же улыбнулся, понял задумку.

– Но как мне еще выходить одной в лагерь, чтобы не прикрыться тем, что за моей спиной хоть кто-то стоит? Тут намедни нарисовался один офицер… молодой да дерзкий, с золотым темляком на сабле. Начал выпытывать, кто я, да чьих кровей буду. Всё норовил в шатер на вечер пригласить…

– Когда это… намедни? Мы тут всего-то день? – удивился я.

– Ой, да будет… Долго ли?

Она посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц, всем своим видом давая понять, что так и не смирилась с тем, что я прилюдно назвал ее сестрой и, кажется, действительно считаю таковой. Намеренно ли она это делала, или у женщин подобное поведение заложено неосознанно и передается с молоком матери? Но сказано это про «молодого да дерзкого офицера» было явно с одной-единственной целью – чтобы я заволновался, заскрежетал зубами и начал ревновать.

И я действительно заволновался. Вот только дело было вовсе не в ревности.

– Было бабе скучно, так купила порося, – сказал я, вспоминая присказку своей бабушки.

– А?

– Вот нужно было мне к тебе, сестра, в братья набиваться? Только и проблем, да переживаний прибавил… – сказал я и поспешил добавить: но не жалею…

– Так это я поросенок? – возмутилась она.

– Так получается, что я баба? – спросил я.

И мы засмеялись. Но так, сдерживаясь, закрывая ладонями рот. Чего привлекать к себе внимание других.

– Узнала чего? – спросил я, понизив голос и бросив быстрый взгляд по сторонам.

– А как же не узнать, если все такие говорливые, словно бабы на ярмарке? – хмыкнула Аглая, поправляя выбившийся из-под платка локон. – Про нас, говорят, споры ходят разные у начальства, или как его…

– Командования.

– Во и у него тоже. Но никто из полковников к себе брать не хочет вас. Ни пехота, ни кавалерия… По нам это, по вам… Дикие мы для них. Вы… Еще и говорят, что пленных добивали, чуть ли не… глупости, конечно.

– Я понял. От партизанщины все воротят нос, им бы гладкий строй да устав. А что по нашему корнету удалось узнать?

– На этой… как ее… гапибавке он.

– На гауптвахте? – поправил я, усмехнувшись про себя тому, как крестьянский язык корежит немецкие военные термины.

– На ней самой. Сидит в бревенчатой избе на краю лагеря, еще с двумя проштрафившимися офицерами. Часовые у дверей строгие. Говорят денщики меж собой, что арестантов и повезут дальше под конвоем. Никто разбираться в их вине пока не будет, генералам не до того. А завтра или послезавтра войско уже должно сниматься с бивуака и выходить форшмаршем в сторону Могилева, – заговорщицки сообщила моя персональная шпионка.

Мне вдруг остро захотелось обнять Аглаю – крепко, как старший брат может обнять младшую сестру за отлично выполненное дело. Но я одернул себя, подумав, что пока не время и этот жест может расцениваться девушкой несколько иначе.

А вместо объятий я замер, пораженный мыслью о том, насколько же дырявая безопасность в нынешнем русском войске. Если простая девица, пусть и бойкая на язык, красивая, но могла прийти к штабу и спокойно, походя, разузнать всю подноготную: когда армия уходит, куда марширует, где содержат арестованных офицеров…

Уверен, что задайся она целью узнать, где сам император Александр Павлович или Багратион любят выходить на вечерний променад «до ветру» в одиночестве… Она бы и это выведала! Для французского шпиона или наемного убийцы, которого теоретически мог бы подослать Наполеон, получить нужную информацию было бы просто плевым делом. Никакой контрразведки. Беда…

– Умница моя. Горжусь такой сестренкой! – всё же не удержался я и, шагнув вперед, коротко, но крепко прижал девушку к себе.

– Вот же дал Бог братца на мою голову! – попыталась иронично усмехнуться она, слегка отстраняясь, но щеки ее предательски вспыхнули в свете костров.

Я перевел взгляд в сторону. Двое гусарских офицеров, включая Давыдова, уже отъезжали от нашего костра, растворяясь в сумраке. Пора было действовать, не оставлять же корнета, путь хоть бы знает, что мы за него. Я тут же решительно направился к Потапычу.

Хотя нет. Чего с ним шептаться по темным углам, если мое предложение должно быть одобрено всем нашим разношерстным солдатским обществом? Мы же, почитай, вольная артель. Никто за нас ответственность брать не хочет.

– Вот так, братцы, – громко начал я, выходя к свету костра. – На гауптвахте он сидит, в избе. И я считаю, что мы своих на произвол судьбы не бросаем. А его благородие корнет, хоть и немец по крови, да наш по духу! Сколько раз вместе под пулями ходили! Надо его из беды выручать или хоть подсобить чем… – закончил я свою зажигательную речь перед честным собранием.

И тут я с удивлением понял, что на меня из-под насупленных бровей смотрят как-то недоуменно. И даже… снисходительно. Вот бывает такое неловкое чувство: человек, которого в принципе уважают многие, вдруг ляпнет какую-то очевидную глупость. С кем не бывает, сморозил чушь по незнанию. Вот так смотрели сейчас на меня ветераны.

– Это добре, что Аглая разузнала, где точно та гауптвахта стоит. Спаси Христос, дочка, – прокашлявшись, дипломатично начал Потапыч. Всем своим видом старый фельдфебель демонстрировал, что ему несколько неловко за то, что я тут распинаюсь с прописными истинами. – Но, Платон… пока ты коня на реке купал да скребницей чистил, мы тут даром времени не теряли. Посылали уже Емельяна к обозу. Кабы он у маркитантов или у жидов-торговцев купил барской снеди – колбас там, сыру, да коньяк добрый выменял для благородия. Уж скинулись деньгой-то, не оскудеем. Ну и как ты мог подумать, что того не сделаем? Нехристи мы что ль какие?

– Так… а чего ж мне-то ничего не сказали? – вырвалось у меня.

Наверное, голос мой в этот момент прозвучал, как голос обиженного ребенка. Но действительно вышло как-то неловко. Я тут, понимаешь, выдал такую, не без пафоса, речь. Собирался словно бы убеждать прожженных солдат в том, что нужно помочь офицеру, нужно его подкормить, пока наш молодой орел томится в темнице.

А они… Они мало того, что сами всё порешали в рабочем порядке, так еще и оказалось, что уговаривать их было не нужно! Уговаривать ветеранов не бросать своего командира – при их-то понятии о чести – это даже в какой-то степени обижать людей. Вон, даже не из наших скудных собственных запасов сухарей решили посылку передать, а выменяли что-то из деликатесов! Офицеру ведь статус блюсти надо даже под арестом.

Я в очередной раз почувствовал себя несколько… не из этого времени. Чужаком, который всё еще не выучил местных правил игры. Ничего, как в картах: нужно начать играть, а там уж правила интуитивно освоятся.

– Емельян в коммерциях больше нашего понимает, чем даже врага бить. Хотя и врага бьет штыком исправно, – подал голос Усач, подкидывая сучьев в костер. – Провиант-то мы добыли. А вот как всё это добро передать корнету через караулы? Вот это вопрос вопросов… Завидит офицер дежурный, заберет, там его право будет. Схарчат ведь часовые всё, до благородия и крошки не дойдет.

Я задумался. Мой взгляд невольно скользнул по Аглае. В голове начал складываться дерзкий план. Нехорошо, конечно, думать о том, чтобы использовать женщин в подобных целях… Но ей ведь, по сути, почти ничего и не угрожает. Если она проявит свое актерское мастерство, часовые только слюни пустят.

– А сколько, братцы, караульных по уставу должно быть у гауптвахты? – деловито спросил я.

– Эх, Платон… – вздохнул Потапыч, качая седой головой. – Вот воюешь ты исправно, баталии придумываешь, как вести правильней. Засады ставишь, как сам черт. А устав гарнизонной службы знаешь плохо. Не гоже это! Буду я с тобой его учить, пока весь наизусть не вызубришь, как молитвенник… А караульных у офицерской гауптвахты положено…

* * *

– Вот же егоза! – восхищенно выдохнул Ванька, не сводя глаз с удаляющейся девичьей фигурки.

Аглая, вмиг преобразившись, наполнилась какой-то первобытной, колдовской шаловливостью. Она шла к избе гауптвахты, плавно и дразняще виляя бедрами, от которых просто невозможно было отвести взгляд. И даже из-под простого сарафана и наброшенной поверх шали можно было без труда угадать, сколь изящные и волнующие формы имеют эти пленительные изгибы женского тела.

Мы же, словно заправские диверсанты – или, как называли таких сорвиголов в этой эпохе, «охотники» – сидели в засаде за грудой трухлявых бревен и, затаив дыхание, следили за тем, как реагируют и куда смотрят караульные.

Я поймал себя на мысли, что эта вылазка – весьма неплохая, в сущности, тренировка для нашей команды. Боевое слаживание, так сказать. Мало ли, может, когда-нибудь нам придется точно таким же образом, крадучись в ночи, снимать часовых у дверей особняка, где заночевал какой-нибудь французский генерал маршала Даву. Или Мюрат… Хочу Мюрата… в смысле… пленить.

Сестренка выдавала… Ванька рядом со мной аж плотоядно облизнулся, точь-в-точь как мартовский кот, учуявший миску с жирной сметаной.

– Хороша баба… Ох, хороша! – сокрушенно зашептал он, теребя лямку подсумка. – Может, в кости её раскинем меж своими, а, Платон? Или жребий потянем? А то как же так: эдакая сладость рядом ходит, и никому не достается… Мед, а не девка.

Я медленно повернул голову. Заметил, как Усач, который был с нами третьим «диверсантом», тоже выжидающе уставился на меня в темноте. Очевидно же, что Ванька выступал сейчас от лица всего нашего нехитрого солдатского коллектива, решив вот так, «на дурачка», прощупать почву и разузнать мой настрой. Аглая объективно не могла оставлять мужчин равнодушными, тем более в походных условиях, где женская ласка ценилась на вес золота.

Надо было расставить все точки над «i». Здесь и сейчас. Иначе поползут шепотки, которые разрушат всё доверие.

– Я при всех назвал её сестрой, – чеканя каждое слово, шепотом произнес я.

– А потом она уже все уши прожужжала нам про это. Пчелка медовая, – попытался отшутиться Ванька, хотя его голос дрогнул под моим тяжелым взглядом. – Ну, ты ж как старший брат… подобрал бы уже ей жениха из наших, а? Чего добру пропадать?

– А ты прям готов жениться? Под венец с ней пойдешь? – прошипел я.

Краем глаза я продолжал контролировать обстановку у избы, превращенной в гауптвахту. Реакция караульных на появление Аглаи, наконец, последовала. Они покинули свой сбитый из грубых досок «домик» в виде будки, коряво выкрашенной в черно-белыми полосами. Надо же, тут, в городе, который занимает армия на неделю, не больше, но гауптвахта с будкой.

И вот одуревшие от скуки и караульной службы гренадеры даже сделали пару шагов, покинув свои посты у будки, и приблизились к девушке, которой вдруг, «совершенно случайно», понадобилось кокетливо поправить сползшую с плеча шаль прямо в полосе света от факелов.

– Ну… не прям уж жениться, а так… приласкать, – Ванька попытался глуповато улыбнуться.

Я резко, всем корпусом развернулся в сторону этого балагура. Моя рука железной хваткой легла на его воротник, притянув к себе так близко, что наши носы едва не соприкоснулись.

– Значит так, Иван, – я был предельно серьезен. – Коли я назвал её сестрой, то в обиду её никому не дам. И вы не псы кобелиные, чтобы под хвостом у сучки вынюхивать и от похоти голову терять. Усекли? Относитесь к ней как к родной крови. Аглая – девка добрая, смелая и умная. Она найдет, чем отплатить нам всем за защиту, и помимо того, что ты себе уже в греховных помыслах нарисовал!

– Всё… Сразумел. Не гневись, Платон. Бес попутал, – пошел на попятную Иван, отведя глаза.

– Вот и хорошо, – я разжал пальцы и выпустил его воротник. – А теперь – тихо. Я впереди, вы – след в след за мной. Вперед!

Я скомандовал так, словно мы и впрямь выходили на ликвидацию вражеского дозора в глубоком тылу.

Сперва мы двигались медленно, перетекая от тени к тени, стараясь не брякнуть «амуницией» – бутылками, что были в корзине. Потом пошли более уверенно, когда со стороны крыльца послышались густые, раскатистые басы покинувших свои посты часовых, пытавшихся заигрывать с Аглаей. А после раздался и строгий, но срывающийся на юношеский фальцет окрик их дежурного командира, выскочившего на крыльцо.

Таясь за углом небольшого ветхого дровяного сарая, примыкающего к гауптвахте, мы рывком приблизились к заветному оконцу с тыльной стороны избы.

– Мадмуазель… Как вы здесь очутились в столь поздний час? – донесся до нас восторженный голос караульного офицерика.

Говорил он на чистом, салонном французском языке. И Аглая, к моему изумлению, ему что-то тихо, с придыханием отвечала! Паузы, которые повисали между ее фразами и пылкими репликами молодого дворянина, давали ясно понять: наша «сестренка» своими манерами и красотой ввела доблестного русского командира в состояние полнейшего, восхищенного ступора. Главное, чтобы она сейчас не переиграла и не навлекла на себя беду. Офицеры – народ горячий. Ну так я уже решил, что, если что… время суток уже темное. Вырву девицу.

Но пока, пользуясь этой идеальной шумовой завесой, мы быстро и бесшумно прижались к стене. Окно гауптвахты было маленьким, забрано крест-накрест толстыми жердями, но, при большом желании и некоторой сноровке, наш сухощавый корнет вполне мог бы сквозь него протиснуться. Никакого стекла или даже натянутого бычьего пузыря в раме не было, изнутри тянуло сыростью и запахом табака.

– Ваше благородие… Господин Линар! – позвал я шепотом, практически высунув голову в этот черный, неприветливый проем.

– Ты кто такой, каналья, что сон благородных господ нарушаешь⁈ – рявкнул из глубины избы незнакомый, хриплый голос, в котором слышались начальственные нотки.

Послышались тяжелые шаги – этот человек явно направлялся к окну. Я на всякий случай быстро убрал голову из проема и прижался спиной к холодным бревнам. А то, чего доброго, схватят за шею сквозь прутья, прижучат, поднимут крик – и пиши пропало. И без того наш отряд в подвешенном состоянии.

– Белявин? Платон, ты, что ли, это? Младший унтер-офицер? – раздался вдруг второй, до боли знакомый голос с легким немецким акцентом.

Это был НАШ корнет. Есть встречи, которые чувствуешь, что правильные. Разумом не понимаешь, но чувствуешь. Вот сейчас – правильная встреча.

От автора:

Алекс Волков, шеф-повар из Парижа, возрождается в теле сироты Веверина в суровом средневековом мире. Его оружие – кулинарная магия и ум, меняющие судьбы! /work/465818

Глава 20

Бобруйск.

16 июля 1812 года.

– А… это к вам, господин корнет? – с явным, густым разочарованием и некоторой брезгливостью протянул первый, хриплый голос.

У меня прямо сердце тоскливо защемило, когда я осторожно заглянул обратно. Внутри просторной, мрачной избы, для нормального освещения которой требовалось бы никак не меньше дюжины свечей, горели лишь два жалких, коптящих сальных огарка. В их тусклом, мертвенно-желтом свете, пробиваясь сквозь клубы табачного дыма, к решетке приблизилось осунувшееся, бледное лицо корнета Линара.

Мундир на нем был помят, эполеты потускнели, но в глазах плясали отблески несломленной гордости. Про отблески я может себе и надумал. Но не хотел я воспринимать нашего офицера, как смирившегося с участью.

Но было чертовски приятно видеть, что этот немец рад меня видеть.

– Ваше благородие… Я знаю, что на судилище вы легко могли сбросить несуществующую вину на меня. Сказали бы, что солдат не уследил, и с вас бы взятки были гладки. Но по своему благородству и честности вы не сделали этого. И я… мы все это ценим, – начал было чуть ли не исповедоваться я, перейдя на проникновенный полушепот, но тут же был перебит тем самым хриплым голосом, который услышал здесь первым.

– Ба-а! Послушать, так и не унтер чумазый пришел, а какой благородный офицер в штабном мундире речи толкает, – желчно, но с явной толикой интереса заметил неугомонный арестант из глубины избы. – Ты откуда такой речистый взялся, служивый?

– Будет вам, капитан. Оставьте человека в покое, – осадил его Линар, придвигаясь ближе к решетке. И уже обращаясь ко мне, добавил: – Полно тебе, Белявин. Нынче в армии и без нас хватает несправедливости, интриг да напраслины. Но это не значит, что следует уподобляться подлецам и марать себя бесчестьем в делах своих, чтобы спасти шкуру.

Он говорил так, как сказал бы ему я сам. Мудро, с достоинством.

– Передавайте, братцы, харчи! Время не ждет! – шепнул я своим, решив, что вместо того, чтобы распускать нюни и исповедоваться, лучше поскорее передать провизию и уносить ноги.

Ванька, сопя от усердия, стал подавать мне небольшую плетеную корзину. Она со скрипом, но всё же благополучно пролезла меж толстых жердей оконца. А вот со второй, более объемной корзиной, возникла заминка – она застряла. Пришлось быстро потрошить ее и передавать трофейные пузатые бутылки, тугие свертки с колбасами, шмат соленого сала и краюхи мягкого белого хлеба вручную, поштучно.

– Ого! Вот это дело! – радостно, забыв про великосветские манеры, заметил тот самый хриплый голос.

Капитан? Как его называл корнет. Оказывается, персонаж стоял прямо за спиной корнета и сейчас жадно, как оголодавший волк, принимал у Линара еду и выпивку, складывая богатство на подоконник.

– Вот это солдатская смекалка! Вот такими бы орлами я по командовал! – приговаривал он.

– Спаси Бог, Платон. И передай всему нашему обществу мою сердечную благодарность, – серьезным, глухим тоном произнес корнет, стиснув прутья решетки. Мне на миг показалось, что в его голосе прозвучал надрыв, а в неверном свете коптилки по впалой щеке скользнула скупая мужская слеза. Но он тут же взял себя в руки: – Сами-то там как? Не забижают? Вы смотрите там, а то интенданты обманут.

– Нас, ваше благородие, теперь еще попробуй обидь! Сами кому хочешь усы общиплем. Интендантов прогнали, – за моей спиной хвастливо, но искренне раздался голос Ваньки.

Линар грустно усмехнулся.

– Если сложится всё для меня благосклонно и не сошлют в рядовые куда в иное место… я сделаю всё, чтобы к вам вернуться. В своем полку после того судилища среди штабных интриганов мне делать нечего.

– Есть немало добрых и честных офицеров в русской армии. И среди ахтырцев их много. Не разобрались они сгоряча, ваше благородие, – твердо сказал я, глядя ему прямо в глаза, в которых или отблескивали дальние факелы, или огонь огрызка свечи, а влага только усиливала блеск.

Он не рыдал, не плакал. Он явно был огорчен, но и впечатлен, что в наших лицах нашел своих людей. А вот тот, кого он считал своим, тот поручик… Да свинья он. Еще встретимся, разберемся. Земля-то круглая!

– Но знайте: мы будем только рады вновь под ваше начало стать. Вы – наш командир, – сказал я.

А после резко отпрянул от окна, вжавшись в бревна, и тревожно поглядел себе за спину, в сторону крыльца.

Караульных всё еще не было слышно и видно, но не стоило слишком уж переоценивать магический эффект появления шикарной женщины. Армейская дисциплина – штука суровая.

Тем более, я всерьез волновался за Аглаю. Не должны, конечно, на глазах у всех скрутить в охапку и потащить за угол, чтобы обесчестить – всё же офицер рядом. Но мало ли как и кто может ее обидеть, пока мы тут провиант передаем! Армия вроде бы не разлагается, но… О – ответственность.

Мы в ответе за тех, кого сестренками называем!

– Пойдем мы, ваше благородие. Караульные долго отвлекаться не будут, хватятся скоро, – торопливо сказал я в окно и добавил, уже отворачиваясь: – Крепитесь. Если хоть что-то будет от нас зависеть – непременно подсобим.

– Завтра утром нас уводят под конвоем. И вся армия сниматься с бивуака будет, – донесся до меня вдогонку голос корнета. – Сохраните себя в боях, братцы. Даст Бог – свидимся.

Мы таким же манером, плотно прижимаясь к шершавым бревнам здания, которое давало отличную густую тень, пошли обратно.

В этот момент, после этого короткого ночного разговора, немец-корнет окончательно стал для меня своим. Тем самым настоящим, боевым командиром, которых солдаты в беде точно не бросают. Которых всеми силами, рискуя собственной головой, вытягивают из любых, даже самых безнадежных передряг.

Он говорил человечно, он искренне желал нам добра. А такую искренность со стороны офицера в этой жестокой эпохе нужно ценить и поощрять… Как именно вытащить его из-под ареста в наших реалиях, я пока даже не представлял. Но клянусь, я что-нибудь придумаю!

– Ступайте к нашим, живо! Я догоню, – скомандовал я Усачу и Ваньке, когда мы отдалились от гауптвахты на безопасное расстояние.

А сам, сделав небольшой крюк между палатками, решительным шагом направился к тому месту у крыльца, где, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя эфес шпаги, молодой прапорщик всё еще общался с Аглаей. Его караульные стояли рядом, опершись на ружья. И даже в непроглядной темноте ночи я кожей чувствовал, как они исходят слюной и люто завидуют своему удачливому офицеру.

– Вот ты где, сестра! А мы уж с ног сбились! – нарочито громко, грубоватым крестьянским басом рявкнул я, выходя из тени и привлекая к себе внимание.

Клацнули ружейные замки. Караульные, как ужаленные, тут же вскинули тяжелые мушкеты и направили тускло блеснувшие штыки в мою грудь.

– Братец! – Аглая ничуть не испугалась, наоборот, в ее голосе зазвучала наигранная радость. – А мне тут господин офицер любезно предложил составить ему общество у костра, чтобы я не мерзла!

Она захлопала ресницами, словно наивная дурочка, которая совершенно не понимает, что именно ей предлагает не слишком решительный, но гонимый гормонами молодости офицер в ночном лагере. Сыграно было блестяще.

– Ваше благородие, не велите казнить! Дозвольте неразумную сестру увести в обоз, – я стянул шапку и изобразил испуганного, но упрямого мужика. – А то батя, она ж дочка солдатская, там гневаться начинает, кричит, куда, мол, ушла егоза среди ночи, позорит на старости лет!

Я старался, чтобы мой голос звучал очень наивно, по-деревенски, но при этом в нем сквозила твердость брата, пришедшего за своей кровью.

Офицерик замялся. Прощаться с такой красавицей он явно не хотел, бурлящие гормоны толкали его на подвиги, но и связываться с разозленным папашей из обозных, поднимая шум у гауптвахты, было чревато гауптвахтой уже для него самого. Не досуг ему подумать, что тут может делать солдатская дочь? Все же война, отступление…

Хотя я видел и женщин, и детей, которые были в военном лагере. Кто такие?

– Ступайте… Но в следующий раз, коли увижу ее возле гауптвахты на своем дежурстве, велю посадить на солдатскую скамью за бродяжничество! – строго, пытаясь сохранить лицо перед подчиненными, пригрозил прапорщик.

– Не допустим, ваше благородие! Не извольте сомневаться! Глаз не спустим! – играя глуповатую радость, говорил я.

Я решительно шагнул к Аглае, крепко взял ее за руку, словно нашкодившую маленькую девочку, и потянул за собой в темноту. Мне даже пришлось слегка дернуть ее силой – сестренка, видимо, всерьез увлеклась игрой и вдохновилась той почти абсолютной властью, которую ее красота сейчас имела над растерянным молодым дворянином.

– Всё хорошо? Не ушиблась? – отрывисто спросил я, когда мы, наконец, нырнули в спасительную темень между высокими колесами маркитантских фур.

– А лучше никогда и не было! – с придыханием ответила сестрица.

Ее глаза лихорадочно блестели в лунном свете, грудь тяжело вздымалась. Она словно испытывала дикий, пьянящий восторг от всего происходящего, от этой игры со смертью и офицерскими амбициями. Не получится ли, что сестрица адреналиновая наркоманка?

Мы очень быстро, петляя заячьими следами, вернулись в свой лагерь. Как оказалось, на нашем отшибе еще сохранялась относительная тишина. А вот весь остальной необъятный военный лагерь русской Второй Западной армии уже глухо бурлил, как котел на медленном огне.

Даже если не знать о том, что уже завтра на рассвете основная часть полков, ведомых генералом Багратионом, снимется с позиций и отправится дальше в свой тяжелый, изматывающий отступательный марш, только по одним этим звукам и суете можно было всё безошибочно понять. Во тьме лязгали шомпола, где-то вполголоса матерились артиллеристы, осаживая лошадей, скрипели немазаные оси, пахло дегтем, конским потом и оружейной смазкой.

Мы, как дети, загулявшие допоздна, тут же подошли к Потапычу. Да и что делать-то? Вон, все уходят, а мы?

– Ну, коли всё доброе и все живы, то давайте спать! – прокряхтел Потапыч, выколачивая пепел из глиняной трубки о каблук сапога. – Сдается мне, братцы, завтра день будет шибко жарким. И это я сейчас не о солнышке толкую… Коли по самому утру с нами не решится, то уйдем вслед полка нашего, Пятого егерского. Будет, сынки и… дочка. Всем спать!

Я так и порывался сострить, чтобы наш «батя» на ночь глядя сказку рассказал для успокоения нервов. Да вот только, судя по суровым, обветренным лицам вокруг, всё происходящее лишь для меня одного еще могло казаться в какой-то степени мрачной сказкой. А для этих людей – оторванных от домов мужиков в зеленых мундирах – это была самая что ни на есть суровая реальность.

Я действительно ловил себя иногда на пугающей мысли о том, что всё это нереально. Что это морок, горячечный бред, и в какой-то момент я просто проснусь в своей мягкой постели в двадцать первом веке. Это была естественная защитная реакция моего подсознания. Потому как вот так вдруг, без предупреждения, провалиться в кровавый 1812 год… Человеческая психика должна была как-то выстраивать барьеры, чтобы попросту не надломиться и не сойти с ума от такого хроно-перемещения.

Нет… это мое время! Теперь мое. Когда есть сестрица, батя, офицер человечный, даже вон Ванька – и тот свой. И мир МОЙ! И война МОЯ!

* * *

– Иди сюда! – вполголоса скомандовал я Аглае и решительно взял ее за холодную руку.

В долгих переходах, в лесу, она, как правило, ночевала на одной из обозных телег. Но сейчас эти самые телеги мы расставили так, что они образовали нечто вроде сплошного забора. Мы инстинктивно отгородились ими от остального огромного лагеря, словно от враждебной стихии.