Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Бах! – стреляю я, целясь в грудь французу, но с удивлением замечаю, что попадаю ему только лишь в плечо, и то по касательной: пуля пошла дальше, лишь разрезав мундир.

Однако и этого хватило, чтобы оглобля в руках вражеского бойца рухнула на землю, а усач-егерь, тот самый, который командовал стрелками, но и они уже спустились вниз, лихо делает выпад и колет вначале в ногу француза, а потом прикладом опрокидывает его на землю и добивает штыком в грудь.

Слышим свист и крик чуть в стороне. Подоспели казаки. У остатка французов, а их на ногах оставалось только шестеро, не было никаких шансов. Тем более что в этой суете они оказались только лишь с голыми руками или с ножами, но против наших штыков…

Победа… Потери? Нет! У нас нет! Если не считать трех бойцов ушибленных, а у одного легкое ранение, пуля черканула бедро. Еще у одного рука… Но будут жить, если только заразу не занести в раны.

Были еще те враги, что оставались на ногах, но без оружия, даже и ножи просили на землю, кто из них и ранен.

Корнет подошёл к нам, стоящим напротив сгрудившихся французских фуражиров. Они не стали на колени, но и явно же не горят желанием вступать в бой, словно бы мы прямо сейчас развернёмся и уйдём, оставив их здесь.

– Сопротивление бесполезно. Вы можете сдаться нам и дать слово чести, что будете вести себя достойно. В ином случае мы вас просто убьём, – сказал на французском языке наш офицер.

– Кто ему поведает, что они уже сдались? – пошутил Ванька, егерь из тех, кого я считал в своем плутонге.

Потапыч, этот вездесущий воспитатель, ногой пнул то, что иногда вместо головы становится ванькиным мозговым центром.

– Они не говорят по-русски… – сомневаясь, говорил корнет. – Я не приказываю, я только говорю, что лишние неприятельские рты не нужны нам, в наших обстоятельствах.

Я был с ним не согласен.

Не в том мы сейчас положении, чтобы брать пленных и тащить их вместе с собой чёрт на кулички, ещё не понять где и как нам вовсе искать расположение Второй русской армии Багратиона.

Я не стал смотреть на то, как наш бравый офицер принимает капитуляцию у офицера. Для меня это не жестоко – выслушать врага, но убить его, чтобы не оставлять позади себя свидетелей, тех, кто доложит и будет погоня. Убить… А вот для корнета… Парня потряхивало, и явно не только в отходняке после боя, но и от того, какие решения он принял. Не приказал, но дал понять…

– Казаки сделают, Платон, – сказал Потапыч, похлопав меня по плечам. – Ты такие грехи на душу не бери.

О душе моей заботится, как крестный отец. А то, что у меня на счету уже шесть жизней врагов?

Меня заботило несколько иное… Там, в арьергарде, я слышал не только французские бранные слова или казачий мат одновременно с упоминанием святых угодников. Я слышал плач и истерику женщин, а судя по тонким голоскам, так, наверное, девушек. Одну я даже в начале боя видел, как она укрылась, свалилась, да с завязанными руками под телегу.

И там казаки…

Нет, я не думаю, что казаки вдруг прямо сейчас стали бы их насиловать, но мой инстинкт защитника сработал раньше, чем я понял, зачем я вообще бегом направился к арьергарду. Коров и коз, которые шли следом за французским обозом, связанные между собой верёвкой, почти и не посекло. Я лишь прошел мимо одной коровы, которая все же испускала дух.

– Вы же русские православные! Вы же нам зла не учините? – громко и настойчиво, что несколько выпадало из того, что я ожидал увидеть и услышать, говорила одна из девушек.

Она словно требовала от стоящих рядом с ней и ржущих в полный голос казаков отключить их инстинкты размножения и включить разум и благородство.

Девушка была с правильными чертами лица, с удивительным природным румянцем, который придавал ей определённый шарм. В целом красивая. Той первозданной природной красотой, которая никогда не может и не должна быть побеждена искусственной. И губы у неё были пышные, налитые. Взгляд её тёмных, почти чёрных глаз был полон отчаяния, но одновременно в нём горела какая-то невероятная смелость, вызов. Она стояла чуть впереди двух других, что жались за её спиной, и её решительная поза, несмотря на трясущиеся руки, вызывала невольное уважение.

– А ну, станичники, там есть к вам задание… упокоить нужно французов. – мой голос прозвучал куда резче, чем я предполагал, прорезая балаган казаков, которые, похоже, были слишком увлечены собственными шутками, чтобы серьёзно отнестись к словам девушки.

– Нет… сами решим, – сказал один из станичников.

Бунт решили учинить?

Глава 9

Между Несвижем и Минском

1 июля 1812 года

Казаки смотрели на меня, как на врага. У молодых парней явно не та жидкость, что должна, давила за мозговую деятельность. Было приятно осознавать и видеть, что к нам подтягиваются егеря, наверняка ощущая, что я нуждаюсь в их поддержке. Но нельзя, конечно, допускать между нами драки.

– Девку коли сам покроешь, то злым буду. Я ее нашел, моя, – сказал один из казаков.

– Авсей, – обратился я к старшему среди казаков. – Ты бы станичникам объяснил, что насильничать не хорошо.

– Сама просить будет, то не насилие, денег еще дам. Французам ее покрывать можно, а нам? – пробурчал Евсей, явно прогибаясь под напором своих.

– Козла, али быка подои, а я не попрошу и денег не нужно, – грубо ответила девица.

– Хлясь! – пощечина прилетела ей по симпатичному личику, отбрасывая строптивую девицу в сено на телеге.

– Будет! – сказал я, перехватывая руку казака.

– Платон, ты… Рожу все же я набью тебе опосля.

– Ждать буду, уже кулаки чешутся, – усмехнулся я.

Казаки ушли, слава Богу. Еще немного побуравили меня взглядами, но подошедшие егеря и пехотинцы, ставшие за моей спиной и вроде бы ничего и не предпринимавшие, но своим присутствием указывающие, что могут… Ушли станичники. О таких ли ситуациях гласит устойчивое выражение, что все беды от баб? Нет, все беды от мужиков, которые не могут совладать со своим либидо.

Я же спокойно смотрю на красотку. Почти спокойно…

Она же, кажется, впервые заметила меня, и её глаза на мгновение расширились, а потом в них мелькнуло нечто, похожее на робкую надежду. Она продолжала буравить взглядом казаков, словно бы сейчас им, уходящим, в спины прилетят молнии из женских глаз, но я чувствовал, что её внимание уже частично переключилось на меня.

Ситуация становилась всё более двусмысленной. Она развернулась ко мне спиной, плечи её судорожно вздрагивали, а обрывки сарафана, небрежно накинутые на полуголые плечи, лишь подчёркивали её беззащитность. В её словах чувствовалась такая горечь и такая ненависть к собственной судьбе, что мне стало не по себе. Она была разменной монетой, «вещью» в руках барина и призом для француза, и моё появление – пусть и как освободителя – она, видимо, восприняла как очередной акт властного вмешательства в её жизнь.

Я ведь сложил два плюс два и понял, кто передо мной. Та, на кого в своих фантазиях облизывался Ефим, кого взял к себе в дом тот помещик, которому было бы хорошо наведаться, но корнет оказался категорически против.

Я оглянулся. Казаки уже были заняты делом: вскрывали ящики, пересчитывали лошадей, спорили из-за какого-то отреза ткани. Часть из них вязали руки пленным, уводя тех по одному вперед, за поворот. Что там будет? Казнь справедливая.

Корнет всё ещё стоял с видом победителя, о чем-то рассуждая с Потапычем, но до нас им пока не было дела. Никому уже нет дела. Хотя… нет, один молодой казак так и прожигает взглядом девушку.

– Аглая, – я подошёл ближе, стараясь говорить максимально спокойно, почти без эмоций, чтобы не напугать её ещё больше. – Оставь истерику. Я не собираюсь тебя ни судить, ни пользоваться твоим положением. Я сам русский солдат, и, поверь, мне сейчас меньше всего нужно осложнять себе жизнь вопросами чести, когда кругом идёт война.

Она резко обернулась. На её лице, несмотря на слёзы, всё ещё читался вызов.

– Солдат? – горько усмехнулась она, вытирая щёки тыльной стороной ладони. – А какая разница? Барин, француз, русский солдат… Вы все смотрите одинаково. Словно на кусок мяса, который можно поделить. Вон… – она указала на полную девушку, которая лежала в телеге и с ужасом смотрела на меня. – Девицей же была, а ее французы… И кто замуж возьмет?

– Возьмут, если работать будет справно. Но возможно в чем-то ты права, – ответил я, опуская взгляд на её руки, которые всё ещё подрагивали. – Но я сейчас предлагаю тебе не «волю», которой у нас у всех, считай, нет, а выбор. И никто вас не тронет, я не дам. Слово!

Аглая чуть помедлила, переводя взгляд на повозку. Вторая девушка, та, что была покрупнее, сидела, опустив глаза, и, кажется, начала что-то понимать. Или мое обещание повлияло на улучшение настроения? Улыбнулась.

– Это Катаржина, – тихо ответила Аглая. – Её везли в штаб к интенданту. А меня… меня просто хотели перепродать дальше, ближе к обозам резерва. Мы не знаем, где русские войска, мы знаем только, что нас везут в ад.

Я нахмурился. Умна чертовка. И «резерв» что такое знает. Если я оставлю их здесь, с казаками, они станут просто очередной добычей, которую поделят между собой после того, как воодушевление от победы пройдёт. Если я заберу их с собой. Нет, в данном случае не я решаю.

«И лучше бы, от греха подальше, пошли бы они обе обратно!» – это разум так говорил.

«Ты уверен? Вон какие глазищи, а у тебя здоровый мужской организм,» – говорило во мне нечто иное, чем разум.

– Слушай меня внимательно, – я сделал шаг вперёд, понизив голос до шёпота. – Сейчас здесь будет переполох. Казаки добычу делят, еще у них задание… У вас есть шанс. В той телеге, – я кивнул в сторону повозки, которую ещё не успели обчистить, – есть еда и немного одежды. Не пытайтесь бежать по дороге – там вас перехватят. Уходите в овраг за холмом, двигайтесь на восток, к реке.

Аглая смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– А почему ты помогаешь? – спросила она совсем тихо.

– Потому что я всё ещё помню, что значит быть человеком, – ответил я, развернулся и, не оглядываясь, пошёл к своим.

Краем зрения я засек движение у холмов. Тут же наставил в ту сторону свой штуцер. Но… парнишка лет восьми…

– Уходите! Вон и местные пожаловали. Часть со всего этого, взятого боем возвращаем местным крестьянам. Вот и доведете мои слова всем.

– Как офицер говоришь, – удивилась Аглая и стала рассматривать меня словно бы под другим ракурсом.

Я даже… нет, не я, а скорее эманации сознания моего реципиента, смутился.

Могу ли я так распоряжаться отбитым у французских фуражиров имуществом? Да, уже потому, что об этом мы договорились с корнетом. Нам животные не нужны, они замедлят. Взять немного мяса, соли, еще какой крупы? Это да. Тут уж наша доля за работу по уничтожению оккупантов. А живность и многое что еще – нет.

– Иди, Катаржина, приведи мужиков, чтобы забрали, что вам возвращают, – повелительным голосом сказала Аглая.

– А ты?

– Я? Чтобы меня, как вещь отдавали толпе французов? Я ведь… может и любила пана, а он… Я могу, знаю, как обихаживать раненных, я не буду обузой.

– И как тогда с казаками? – усмехнулся я.

– Кто главный? – решительно спросила она.

– Вон… – указал я на корнета, который уже поглядывал в нашу сторону, но отчего-то не подходил.

– К нему пойду.

– Иди! – сказал я, напрочь давя ревность.

Катаржина побежала в деревню, я направился к раненным. Ими никто не занимался. Пусть ранения вроде бы как и легкие, но заражение может быть, да и как не оказать первую помощь?

Я сам занялся одной из телег, которая была рядом. Мне показалось, что тут можно чего взять. Можно, но насколько же это будет правильным? Серебро… серебряные ложки, монеты, какие-то незнакомые мне предметы. Золотая брошь.

Большевик внутри меня проснулся. Нужно же чем-то объяснить то, что я собирался забрать это себе? Кто мог бы есть с серебра? Тот, у кого точно застолье не ограничивается вареной крапивой и лебедой. Вот и все… Только придется же делиться. На себе все это добро награбленное не потянешь и не нужно. Не был я в прошлой жизни крысой, нечего и начинать в новой.

– Потапыч! – позвал я крестного. – На общество.

– Вот же, леший, на общество… А иначе-то как? – бурчал скоро Потапыч, сгребая и вновь опуская серебро в сундук.

А я было подумал, что опять начнется, как с ранеными… Похоронили их в итоге, на опушке, с риском быть замеченными местными, у той усадьбы, и похоронили. Я занимался подготовкой операции, не участвовал в обряде. Слава Богу, что сейчас нам уже некого хоронить, нет потерь.

– У вас офицер… душечка, – сказала Аглая, подойдя ко мне уже скоро. – Позволил мне…

– Ты крепостная? – серьезно спросил я.

– Вольную дал, гад… продал французам с вольной, – сказала она.

– Пусть так, – я вновь боролся с желанием взять эту раздражительницу и уволочь в лес, чтобы… – Помогать будешь мне с ранеными.

Удивительно, но она не боялась крови, даже более того, имела понимание, как наложить повязку. Учил ее барин на славу. Даже не представляю, как при иных обстоятельствах девка была бы столь умна и даже с навыками лекаря. Пригодится нам. Вот только надену на нее мужской мундир, да спрячет свои черные волосы, меньше у солдат и казаков мужское нутро заявлять о себе будет. Да и у меня, чего уж…

. Обработав раны, когда наш авангард отправился по дороге вперед – пока туда и нужно было – а тройка казаков ускакала на разведку, я еще раз подошел к корнету. Ну поедом меня грызло то, что мы оставляем безнаказанным барина этих мест.

– А разве не надобно наказать предателя? Того, кто очернил имя государя нашего, императора Александра Павловича? – возмущался я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Юношеский жар праведного гнева жёг нутро, не позволяя мыслить рассудительно. Мой голос, едва не сорвавшийся на крик, дрожал от негодования. Долг, присяга – эти слова звенели в голове, отгоняя всякую мысль о субординации.

Может, нужно было бы быть немного поскромнее, понимать, что здесь и сейчас сословность представляет собой важнейшее явление, и что дисциплина в армии ещё усложнена именно этим. Что не моё это дело… но совесть кричала:

– Но как же, ваше благородие, оставлять предателя на свободе и не попинать ему? Он же смеётся над нами! Над присягой!

Корнет насмотрел на меня жёстко, его взгляд, казалось, сверлил насквозь, явно ожидая, пока я закончу и выскажусь до конца, чтобы скорее не ответить на мои вопросы, а определить тяжесть моей вины. В его глазах читалась усталость бывалого офицера, что повидал не одно такое «праведное» рвение.

– Я не позволяю ни тебе, ни кому иному возвращаться в поместье и что-либо требовать с того помещика, – голос его был ровен, но он посматривал на девицу, что стояла в стороне и явно же, курва, специально крутилась на виду. – Когда прибудем в расположение Второй армии, я всё распишу, как было, и пусть кто и должен этим заниматься, тот и займётся. Это вопрос не твоего, Платон, усердия, а законного порядка.

– Как будет угодно, ваше благородие, – сказал я.

Ну хотя бы так, сообщить «куда следует». Немного от сердца отлегло.

– Иди, переоблачайся! – корнет махнул своей рукой.

Он уже был в мундире французского офицера, который на нем ну никак не сидел, висел скорее.

– Да что ж такое-то? – когда я подошёл, шут и балагур Ванька скорчился в три погибели, оттягивая и оттягивая ткань на самом что ни на есть интимном месте.

Его лицо было багровым от натуги и смущения. Французские мундиры, что мы надели, были на наши русские плечи действительно узковатыми, скроенными под более изящных, на наш взгляд, французов. К этому нужно было привыкнуть, наверное, как привыкают к новому седлу или непривычно крепкой водке. Вон наши пехотинцы ведь в подобных ходят, чуть ли не пришитых к телу, да и у егерей крой штанов был чуть свободнее, но всё равно не чета нашим, удалым, шароварам.

– Не такое большое у тебя там хозяйство, чтобы столько неудобства было, – пошутил Потапыч, не без ехидцы, наблюдая за мучениями Ваньки.

– А енто у него на девку, что оставили при отряде, – еще один подшутил.

– Да не… на кобылу командира…

И яростный взрыв смеха, подхваченный всеми, кто был рядом, а потом ещё и пехотинцами, которые стояли чуть поодаль, прокатился по утренней степи. Затем эта зараза, словно чума, перекинулась ещё и на казаков, которые должны были идти в арьергарде, и те, до которых донёсся звонкий хохот, тоже залились басистым ржанием. Смех – лучшая разрядка, особенно когда вокруг витает привкус пороха и близкой беды.

А я подошёл к коню, который, как мне показалось, был несколько озадачен таким человеческим ржанием, столь отличающимся от его собственного, куда более благородного, хотя и громкого. Его крупные, умные глаза смотрели на меня с лёгким недоумением.

– А ты, брат хвостатый, и не завидуй, что ржёшь тише, чем эти черти, – сказал я, поглаживая животное по гриве. Шерсть под ладонью была тёплой и шелковистой, а запах конского пота и кожи успокаивал.

В прошлой жизни любил лошадей, их мощь и грацию. А ещё любил хорошие автомобили, страсть была у меня к ним, к блеску хрома и рёву моторов. Судя по всему, в этой жизни придётся всю эту страсть к железным и живым коням выплёскивать только живым, тем, что дышат и фыркают, а не тем, что пожирают галлоны бензина.

А ещё я в прошлой жизни любил красивых женщин… Взгляд невольно от коня ушёл чуть в сторону, к молодой кобыле… э… девице, что паслась… э… прогуливалась невдалеке, покачивая гривой… пряча свои локоны в головной французский убор. Звонкий смех товарищей, что не утихал, вдруг приобрёл новые, чуть фривольные обертоны в моей голове.

– Давай, братушки, будет веселью, корнет наш сказал выдвигаться по готовности! – отсмеявшись, сказал Потапыч, вытирая нахлынувшие слёзы кулаком.

Я тоже с тоской посмотрел на ту телегу, четвёртую в нашей колонне, где под грудой всяких корзин со съестным была спрятана форма егерей. Своя, родная, привычная. Пришлось снова немного поправить французские панталоны, которые жалобно скрипели швами. Они сидели, словно чужой панцирь, сковывая движения и внутренне раздражая.

Да, мы были обряжены, наш авангард, во французские мундиры. Идея эта витала в воздухе, озвучил её наш командир. Хитрость, позволяющая подойти к неприятелю на расстояние выстрела, прежде чем он сообразит, кто перед ним. Но во мне клокотала злость.

Зло я всё-таки на него. Есть непреложное правило, что за своей спиной нельзя оставлять никого, кто мог бы предать или донести. А французского офицера мы хоть и раздели до исподнего, да и спутницу его, молодую крестьянку, что шла с ним, оставили привязанными у дороги.

Корнет посчитал, что это достаточно, что дикие звери или проходящие мародёры довершат начатое. Был, конечно, шанс, что врага звери сожрут, или он умрёт от холода. Мы тогда ушли уже на приличное расстояние. Но не настолько далеко от небольшой деревушки, и по-любому там найдутся неспокойные крестьяне, которые захотят хоть чем-нибудь поживиться, что, по их мнению, обязательно должно было остаться после боя, пройтись по следам, может чего обронили.

Ведь на самом деле для наших крестьян важна даже любая железяка. Это не сейчас металлолом собирают, тут железо всё ещё под ногами не валяется. И если они найдут живого офицера, пусть и связанного… Он мог донести, указать на наш отряд. И тогда нас ждали бы не лавры победителей, а петля или штыки французской пехоты. И вся наша хитрость с переодеванием пошла бы прахом. Корнет, видно, слишком полагался на удачу, но я знал: война не терпит полумер.

– Печалишься отчего? – спросил Потапыч, настроение которого было не чета моему, веселое.

– Офицер тот… Неправильно оставлять…

– Верно, – шепнул мне седовласый фельдфебель. – Я ему жилу на ноге подрезал. Не выживет, не беспокойся. И корнету не говори. Нечего ему…

Вот что я за человек? Настрой тут же стал куда как положительным, даже улыбка посетила мое лицо. Радуюсь смерти… врага, и это можно.

– О, какая! – тем временем балагурил Ванька, очень весело и даже похоже, пародируя походку кобылы, на которой ехал казак Авсей.

Опять смех. Мы так себя демаскируем сильно. Но в подобном есть какое-то… свое, братское, объединяющее.

Всех коров мы отдали местному парнишке, чтобы он погнал их обратно в деревню. Скорее сделали это не из-за того, чтобы проявить гуманность, хотя я рассчитывал, что всё-таки и это имело место быть, а потому что коровы до крайности замедляли ход. Они мычали, разбредались, требовали внимания, и каждый лишний шаг с ними был на вес золота.

А так, благодаря тому, что у нас ещё были кони, да этим… мы имели возможность запрягать в телеги сразу хоть и по три коня. У конных же было по два заводных. Значит, животные будут меньше уставать, и мы можем сделать хоть даже и двойные переходы. А где меньше остановок, там и быстрее идём. Это была очевидная истина, которую в прежней жизни я бы назвал «оптимизацией логистики».

Двадцать вёрст, целый день пути почти что мы не видели никого. Ни души, ни пылинки на дороге, кроме той, что поднимали наши собственные кони. Местные боялись выходить на тракт, французы… Не знаю, думали, что они несколько сменили направление и вышли на Минский тракт, в сторону Полоцка.

Уже даже начинали расслабляться, а потом заметили, что вдали пыль стоит столбом, словно гигантский невидимый зверь прошествовал по тракту.

– Стоим! – раздался приказ по всей нашей колонне, резкий, как выстрел, мгновенно сбивающий всю расслабленность.

– Нужно вперёд пропустить. Там, наверное, не меньше полка впереди идёт. А потом свернём на другую дорогу, местную. А то стоим прямо на Бобруйском тракте, – пояснял Потапыч, не мне конкретно, но его слова разносились достаточно громко, чтобы я их услышал.

– И сворачивать в лес пора. Удача и так была благосклонная, – сказал я.

Эти места казались мне незнакомыми, хотя я и помнил карту, которую держал в руках в иной жизни. У корнета были карты, но такие: что с ними, что без них… Я примерно понимал, где мы идём, и что где-то здесь должна в будущем проложена Минская Олимпийская дорога. Но вокруг был непролазный лес, густой и тёмный, полный неведомых троп и опасностей. Если идти, то нужно через деревни пробираться, а это лишние риски.

Скоро мы пошли, причем практически след в след тому полку оккупантов. Подошли примерно на две версты к месту, где они стали на отдых.

Но меня услышали… Мы свернули на лесную дорогу, узкую и едва заметную, что пряталась среди густых кустов и вековых деревьев. Лошади фыркали, пробираясь через заросли, а ветки хлестали по лицам, оставляя мелкие царапины.

Я шел конно, непривычно, скоро стало побаливать седло… Нет, не то, на котором я сидел, а которым восседал. Но терпеть можно было. Так, неудобно, не более.

А сколько ещё идти? На машине, думаю, хватило бы и трёх часов, чтобы добраться до нужного места. Багратион должен быть где-то в районе Лепеля, выходить в сторону Бобруйска. А в этом времени, в этом проклятом восемьсот двенадцатом году, даже не пять дней до туда колдыбать, чтобы не пару недель.

На четвертый день погода стала меняться. Под тяжелым, низким небом, что обещало дождь, наш небольшой отряд пробирался по раскисшей дороге. Грязь чавкала под копытами лошадей, липла к полам мундиров, забивалась в складки сапог.

Каждый переход вытягивал последние соки, но отступать было нельзя – война не терпит задержек. Будем медлить, то в Тарутино только и застанем русскую армию, уже когда Москва будет сожжена.

Я держался часто рядом с корнетом, не навязчиво… Но мы иногда переговаривались, он спрашивал, а я отвечал. Постепенно, но за неимением собеседников, как мне казалось, мы становились… Нет, не друзьями, потому как сословность никуда не делать и часто было так:

– Платон, знай место свое, унтер.

И я отступал на время. А ведь до этого считай, что час почти на равных общались, обсуждали, вспоминали бои, даже немного и Аглаю пропесочили. Но не проходит и получаса…

– Платон, а давай я тебя научу словам из французского…

Скука, она, как и голод – не тетка. Придется довольствоваться размоченным сухарем, ну или с младшим унтер-офицером общаться, который – это я – хоть как-то грамотный. Конечно же, я немного притворялся, не демонстрировал того, что все слова, что «учил», уже давно знал.

Тут же и Аглая была, ставшая что-то вроде бы личной служанкой офицера. И нет… Она, используя свои женские чары, так и не позволила корнету, который явно плыл в ее присутствии, сделать то, что с ней сотворить хотели все в отряде. Девчонка молодец оказалась. Умело лавировала, повода не давала. Но офицера держала в тонусе.

Я почти уверен, что ему такое общение на пользу пойдет. Не так теряться рядом с дамами своего света будет. Ведь Аглая с ним нередко даже на французском разговаривала. Как, впрочем, и со мной. Держусь, не поддаюсь… кремень.

Был один вопрос, который заботил Ваньку-егеря, весельчака, а еще и того, кто задает вопросы, что иные постесняются.

– А нужды где она справляет? – спрашивал он очень часто, может на день раз пять.

– Подглядеть, стервец, желаешь? – это уже часто так отвечал Потапыч.

Другой бы покраснел, а Ванька только повторял вопрос.

– Так в панталоны и справляет. Пробовал? – подначивал молодого бойца старый фельдфебель.

– Он-то? – Усач отозвался. – Да только в панталоны и справляется. Боле, чем от старого коня немытого смердит.

И неизменно тихий лес отзывался эхом на громкий смех. И даже корнет смеялся, хотя сперва делал вид, что такие вот «грязные», «мужицкие» шутки не слышит.

И Аглая и Ефим, нашли свое место в отряде. Неизвестно, что с ними будет, когда мы дойдем, но пока у нас была дружеская атмосфера, в которую постепенно, но все же вовлекались и казаки.

Ефим же нередко подсказывал, куда и как идти, словно чувствуя лес. Она нередко занималась кашеварством. Готовила неплохо. А еще…

– Аглая, пройдись рядом с теми тремя, чуть идут уже, – говорил я, указывая на бойцов, которые чуть ноги перебирали, замедляя общий темп.

И она шла… Только задом, пусть и не отчетливо выделяющимся в мешковатой одежде, вильнет… И вот эти трое уже идут на обгон других бойцов отряда. И откуда только силы берутся.

День… еще один… Я уже смирился с тем, что мы идем в лесу, что волки нередко воют, но не нападают: и костров больше разводим, и караульную службу блюдем, как бы в присутствии Аглаи не звучало это слово. Дубрава… березняк… озерцо, но нет времени на помывку, да и пиявок столько…

Ванька, не стесняясь, а может и специально решил «блеснуть» голыми телесами перед Аглаей зашел в одно из таких озер…

Обссыкали весельчака всем отрядом.

Нет, не унижали, а чтобы снять с него те чуть ли не сотню пиявок, что налепились на «чистюлю». От мочи они чуть отслаиваются и можно уже бескровно оторвать.

– Ваше благородие, – произнес я на очередной день, придерживая польскую конфедератку, в ней был, а она не хотела быть на мне, то и дело съезжала на уши. – Уже вот-вот Бобруйск. Может нужно подумать, как написать рапорт? Не написать его, нет чернил и бумаги. Но что говорить.

– Предлагай, – резко посерьёзнев, махнул правой рукой он.

Впервые ранее больной рукой машет. Да тут, если и заживает, то на людях, словно на собаках. Удивительно, что иммунитет очень достойный у «богатырей». И я выдал… свое видение… И настаивал, что нам важно сохранить мундиры поверженных, чтобы не выглядел доклад, словно бы бахвальство.

– Платон, тебе обязательно нужно рекомендоваться на офицера, – произнес он чуть тише, понизив голос так, что слышал только я, и его дыхание клубком пара запуталось в холодном воздухе. – Только тебе тет-а-тет говорю, даже с Потапычем чтобы этого не обсуждал. Но особо ты грамотный… и смелый. Не всякий унтер посмеет так разговаривать со своим командиром.

Я – не всякий. Я тут для чего-то. Осталось только понять, зачем и почему. Ну а пока ответов на эти вопросы нет… Буду воевать.

– Пошли, браты, в разведку. Посмотрим, что за полк немецкий рядом стоит, да как его обойти нам, – сказал я и повел свою тройку, вместе с Ефимом в ночь.

Друзья! Обращаемся к вам здесь. Поддержите нас лайками. Но не запросто так. Наберем тысячу – выложим главу бонусом. Приятного чтения.