Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

Между Несвижем и Минском

1 июля 1812 года

Пройдя немного, с версту, стало понятно, что я прав. Тут начинались поля, виднелись хутора, ну или деревеньки, с тремя-четырьмя домами с пристройками. Худыми домами, с крышами из сена, без остекленения. Ну так не в двадцать первом веке все же. Сейчас такие деревни, что они мало чем отличались от того, что было и сто, и двести лет назад.

– Идём к барскому дому, – приказал я вполголоса. – И чтобы тихо, как мыши!

– Ты, чай, обидеть нас хочешь? – глухо, одними губами процедил один из солдат.

Усатый. Имя его я, как назло, не вспомнил – как, впрочем, и многое другое, к чему теперь мучительно пыталась достучаться память. Он был невысокого роста, что для егерей считалось нормой, но коряжистый и сбитый, как дубовый пень, с постоянно нахмуренными густыми бровями. На его обвислых усах уже отчетливо проступала седина, хотя лет этому мужику вряд ли было больше тридцати пяти. Чёрные кожаные ремни егерской амуниции сидели на нем как влитые. Бравый вояка.

Между прочим, он тоже был младшим унтер-офицером. И в его колючем взгляде явно читался резонный вопрос: с какой стати он должен подчиняться какому-то?.. Да, собственно, такому же, как и он.

– Подчиняемся без слов, – жестко припечатал я, глядя ему прямо в выцветшие глаза. – Если есть кому что сказать мне поперек, то только после выполнения приказа.

Посмотрел на этого усача, тяжело перевел взгляд на остальных. Егеря угрюмо молчали, поправляя тяжелые патронные сумы. Ну, молчат – и ладно. Хотя, сдается мне, будь сейчас с нами старый служака Потапыч, этих скромных намеков на неправомерность моего командования не возникло бы в принципе. Увесистый кулак фельдфебеля такие тактические сомнения лечит мгновенно. Вдруг всплыли образы, как Потапыч, на вид добродушный мужичок, «воспитывает» выверенным ударом. Меня… моего реципиента.

Стало не по себе. Я нынешний мог бы и ответить.

Но полагаться на Потапыча нельзя. Авторитет придется завоевывать самому. На войне без этого никуда. Ну и чтобы «воспитательный» кулак не поймать.

Да уж… Назывались они, конечно, егерями – «лесными призраками», в переводе с немецкого – охотники. Но шли мы по лесу отнюдь не тихо. Мне вообще казалось, что, если в радиусе версты если хоть один сухой сук, хворостина, он непременно должен оказаться прямо под нашими сапогами, плечами, даже головами цепляли сухие сосновые ветки.

Хотя, если честно, мы – это и я тоже – были слишком громкими, в этом деле я сильно не выделялся? Изо всех сил старался переступать с пятки на носок, до рези в глазах вглядывался в землю, чтобы не цеплять валежник и сухие шишки, трещавшие так, что в ушах звенело. Но тесаки то и дело норовили звякнуть, амуниция предательски поскрипывала, нога находила ветки.

Мы крались вдоль леса, по самой опушке, чтобы сквозь густую крону и замшелые стволы не терять из виду ориентир. Может, потому и шумели, что-то и дело косили глазами в сторону барского дома, пытаясь сквозь листву рассмотреть пеструю толпу. Многочисленные пятнышки постепенно сливались в фигуры, становившиеся всё четче по мере нашего приближения.

Это были согнанные к барскому дому крестьяне. Их плотной, испуганной кучей сбили прямо у облупленных колонн барской усадьбы, построенной из дерева, но имеющей каменные колоны, а также частично обмазанной окрашенной глиной.

– Платон, – в какой-то момент со мной бесшумно поравнялся усач. – Там хранцузы.

Он коротким, привычным жестом указал чуть в сторону. Да, действительно. До двух десятков вражеских солдат топтались в стороне от мужиков, возле нагруженных крестьянских подвод и обозных лошадей. Синие мундиры, запыленные суконные панталоны, на высоких киверах тускло поблескивает латунь. Длинные граненые штыки примкнуты к пехотным ружьям и недвусмысленно направлены в толпу.

– Фуражиры, – сделал закономерный вывод я. Мародеры, узаконенные войной.

По мере приближения мы сбавили шаг и стали вести себя куда осмотрительнее. Адреналин мелкими, но обжигающими порциями начал поступать в кровь. Когда видишь живого врага на дистанции выстрела, это неудивительно.

В какой-то момент я жестом приказал остановиться. Двигаться дальше под прикрытием леса стало почти невозможно – граница деревьев забирала в сторону, и мы бы просто начали обходить усадьбу по широкой дуге. Кругами могли ходить. А прямо в сторону усадьбы раскинулся заливной луг. Трава там стояла не то что по пояс, а местами, наверное, и по самую грудь.

В голове мелькнула совершенно неуместная, гражданская мысль: какая же дикая бесхозяйственность! Некошеная трава, заброшенные, не расчищенные от подлеска поля… Впрочем, война всё спишет. Чуть поодаль от усадьбы жалось друг к другу небольшое стадо коров, голов с дюжину, а рядом овцы, четыре козы. Главный приз для изголодавшейся наполеоновской армии. Словно бы специально показывали врагу, какое именно мясо в их брюхах на ближайшие дни напитает энергией, чтобы больше убить русских.

– Сунемся – враз заметят! Возвращаться надо, хфицеру нашему доподлинно доложить всё, что высмотрели, – тихо, но настойчиво зашипел усач.

По всей видимости, он окончательно решил взять на себя роль то ли моего главного оппонента, то ли заместителя, сыплющего предложениями.

Впрочем, сказав это, усач выжидающе, даже как-то заискивающе посмотрел мне в глаза, ожидая команды. Правильно поступает, чертяка. Нам прямо сейчас открытые конфликты здесь совершенно не нужны – не хватало еще в разведке отношения выяснять.

Вот только приказ, который я намеревался отдать, в корне противоречил тому благоразумному отступлению, что предлагал усатый егерь.

– Ты, ты и ты, – я ткнул пальцем в троих бойцов, которые, как мне показалось на марше, шли по лесу чуть тише и ловчее остальных. – По-пластунски подберемся ближе. Услышим и увидим всё, что там происходит. Информации недостаточно. Надолго ли французы здесь?

– Как проберемся? – нахмурился усач, да и остальные егеря переглянулись в явном недоумении. – И что за зверь такой чудной – «энформация»? Что за «по-пластунски»?

Я внутренне поморщился. В нынешней ситуации, когда идет боевое задание, когда мы находимся в непосредственной близости от врага, внутри меня намертво срабатывал въевшийся профессионализм, свой лексикон. Автоматически запускались отработанные десятилетиями алгоритмы действий, всплывали привычные слова и термины. Мягко сказать, было чертовски непривычно на ходу переводить на язык девятнадцатого века то, что диктовало мне сознание военного из будущего. Да и не знал я особенностей местного говора.

Ну ладно, подобрал нужные слова, заменил термины. Странно, конечно, что они выражения «по-пластунски» не понимают. Пластуны-то на Кубани уже должны быть, особо обученные казаки-разведчики. Но сейчас точно не время устраивать исторический ликбез.

– На брюхе поползем, говорю, как змеи! Чтобы ни одна травинка не шелохнулась, – прошипел я.

Скепсис по отношению к моему решению, конечно, на лицах читался отчетливо, но, опять же, вслух никто не роптал. Может, потом, у костра, между собой и будут перетирать косточки мне, который слишком раскомандовался. И ладно бы в открытом бою, когда это право даровано офицером. Впрочем, ведь оно и сейчас даровано. Корнет четко приказал именно мне произвести разведку.

Мы поползли. И это было спасением, что трава на заливном лугу вымахала такой высокой. В какой-то степени, конечно, спасением: приминать эти жесткие, густые стебли своим телом оказалось адски тяжело. Зато хоть как-то скрывало те солдатские задницы, которые то и дело торчали над зеленью, когда проползали «бляхи», словно бы скошенные участки травы.

Будь мы на курсе молодого бойца в моем времени, если бы новобранцы вот так, отклячив зады, ползали «под обстрелом», то неизменно получали бы сапогом или палкой по филейной части. Чтобы наука выживания усваивалась прямо через боль.

В какой-то момент, когда заросли стали совсем уж непролазными, мы приподнимались полусогнутыми. Трава здесь стояла по самую грудь. Мы посматривали в сторону усадьбы, ненадолго ускорялись короткими перебежками, заодно проверяя, в правильном ли направлении двигаемся и не дали ли сильного крена в сторону от усадьбы.

Вскоре уже отчетливо стали видны понурые, опущенные головы согнанных крестьян. Чуть поодаль, в тени раскидистой липы, стоял небольшой изящный столик с плетеными стульями, вынесенный, судя по всему, прямо из террасы. За ним вальяжно восседал французский офицер, попивая скорее всего кофе из крошечной фарфоровой чашечки.

И пока нам было только видно, но совершенно неразборчиво слышно, что именно вещает одетый лучше всех иных, ухоженный, с тростью в руках, скорее всего барин. Все же судя по дорогому сюртуку – это действительно местный помещик. Вот только в отличие от француза, который вел себя по-хозяйски, как истинный властелин положения, барин не сидел, а подобострастно стоял рядом со столиком. Кто тут главный было уже понятно.

Я резким жестом показал своим, что идем дальше. Но теперь снова пришлось вжаться в землю и ползти на локтях. Здесь, ближе к усадьбе, трава была куда как ниже – сразу видно, что по весне её всё-таки успели один раз скосить. Благо, можно было еще как-то надеяться на наши зеленые егерские мундиры, которые неплохо сливались по цвету с лугом, но тут я уже отчаянно шипел на солдат, чтобы они не вздумали поднимать головы.

По мере приближения, слова, слетавшие с губ помещика, стали куда более разборчивыми. И то, с какой интонацией и о чем именно он говорил, заставило меня очень сильно усомниться в том, что этот человек в дорогом сюртуке – русский.

– Вы, мужики, темные, глупые и не разумеете того, что пришли к нам люди просвещенные, достойные, – вещал помещик, картинно взмахивая рукой в лайковой перчатке. – И пока прочный мир не заключится, – да, мы обязаны помогать тем, кто на этих землях отныне править станет. Воинство царя Александра убегает от императора Наполеона, как заяц от волка! И сила к нам пришла великая, такая, что её не одолеть никак. Вы же против сильного ветра или зимней метели совладать не можете? Или из-за ваших молитв дождь идти перестанет? Вот то-то же…

Причем говорил он, пусть и с легким акцентом, но на правильном русском языке. И акцент этот показался мне отнюдь не польским (что в этих краях было бы объяснимо), а именно французским – салонным, манерным. Примерно с таким же грассирующим прононсом изъяснялся и наш юный корнет, когда переходил с языка Вольтера на русский.

Я приподнял голову чуть выше, осторожно прячась в густых зарослях раскидистого куста лещины. Непреодолимое, жгучее желание посмотреть в рожу этому гладко выбритому предателю, который прямо сейчас толкал в массы такие преступные речи, побороть было просто невозможно. Да и нужно было четко уяснить диспозицию врага.

Вдруг совсем недалеко тревожно замычали коровы. Словно какой-то невидимый дирижер взмахнул палочкой, и хор пестрых буренок разом затянул свою заунывную песню. В голове мелькнула мысль, что это животные так нервно среагировали на наш запах. Хотя странно это… Но на войне, и не с такими странностями можно встретиться.

От греха подальше я медленно опустил голову в траву. И, как оказалось, сделал это весьма вовремя: помещик в этот самый момент раздраженно стал разворачиваться и бросил взгляд в нашу сторону. А мы находились буквально в пятидесяти шагах от ближайших рогатых «сигнализаций».

– Головы в землю вжали! Не дышать! – злобно прошипел я своим егерям, которые, кажется, тоже увлеклись спектаклем.

Я вдруг подумал, что тащить этих двоих с собой и ежесекундно нервничать из-за того, что они всё делают неправильно, пыхтят как паровозы и отчаянно демаскируют нас, стоило лишь по одной-единственной причине. Чтобы у меня были живые свидетели. Чтобы потом, у своих, мои слова не были восприняты как бред контуженого солдата.

В конце концов, мне же придется докладывать корнету о том, что некий благородный господин, безусловно, дворянского сословия, подданный русского государя Александра Первого, прямо сейчас ведет себя как последняя шкура.

Вон, закончил речь перед мужиками и залепетал на чистейшем французском языке, подобострастно кланяясь офицеру в синем мундире, который вальяжно сидит, заложив ногу на ногу, и презрительно рассматривает наши русские просторы. Этот помещик – самый настоящий, рафинированный предатель! Или в этом просвещенном веке такие реверансы перед оккупантами не считаются изменой родине? Тогда что именно здесь вообще происходит?

Поняв, что сюда уже не смотрят, я вновь поднял голову.

– Батюшка наш, так стребовали же с нас уже пять коней лучших, коров вон на выпас вывели, всех подчистую забирают… Как же так, кормилец наш? – надрывно заговорил один из крестьян. – По миру пустите, так и помрем, где же души христианския покупать станете?

Мужик нервно, до побеления костяшек ломал в руках старый суконный картуз, словно это был кусок глины, и он отчаянно пытался вылепить из него что-то непристойное, чтобы наглядно показать барину, куда бы тот мог пойти вместе со своими французами. Мне показалось, что подобострастие у мужика наигранное.

– Урожай новый ещё не собрали, а последние остатки зерна амбарного забирают! Почитай что месяц, а то и более голодать всей деревней придётся, пухнуть начнем! – говорил он.

Плечи у этого крестьянина были широкие, черты лица рубленые, заостренные. Если остальные мужики в толпе смотрели себе под ноги, на лапти или на вытоптанную землю, панически боясь поднять головы на господ, то этот говорил относительно уверенно. Хотя и в его глухом голосе сквозила вековая, въевшаяся в подкорку покорность. Все же не наигранная, как сразу показалось.

Французы и барин мгновенно переключили всё свое внимание на того единственного, кто осмелился сказать хоть слово поперек воли своего помещика. Охрана напряглась, перехватывая ружья. Воспользовавшись этим, я чуть приподнялся на локтях, получив возможность рассматривать происходящее у барского дома, уже особо не опасаясь быть обнаруженным.

Я, конечно, не академический историк, чтобы знать об этой эпохе абсолютно всё до последней пуговицы на мундире. Но я реконструктор с приличным стажем, и моих специфических знаний вполне хватает, чтобы понимать очевидное.

Нет и не может быть у этих деревенских людей таких запасов, чтобы они могли безбедно отдать фуражирам всё требуемое и благополучно пережить до сбора урожая. Не может быть у них столько скотины, чтобы безболезненно лишиться этих одиннадцати коров и при этом каждый день наливать своим детям добрую глиняную кружку молока – ту самую кружку, которая, я уверен, в крестьянских семьях зачастую является единственным спасением от голода и истощения.

Можно есть лебеду, крапиву, щавель… Не такое уж голодное летом и время. Но это все равно ведь ничто, особенно когда еще не отошли крестьяне от недостатка еды в конце зимы.

Моему сознанию человека из будущего было совершенно непонятно только одно: почему говорит лишь один человек? Почему остальные скромно и неотрывно рассматривают муравьёв, копошащихся под их стоптанными лаптями?

Они замерли, панически боясь даже случайным движением, вздохом или взглядом показать, что полностью согласны со всем сказанным. Мне казалось, окажись я на их месте, я бы добавил куда как больше. И, скорее всего, при помощи вил.

Но это, конечно, страх. Глубинный, вбитый поколениями крепостничества. Этих людей тут было под две сотни, причем одни крепкие мужики (бабам и детям присутствовать на этом грабительском сходе, по всей видимости, не полагалось). И перед двумя десятками пеших фуражиров они откровенно трепетали. Двести человек против двадцати. Психология подчинения и вековых правил во всей своей неприглядной красе.

– А я посмотрю, мсье Ковалевич, что ваши рабы совсем отбились от рук? – с ленивой, высокомерной усмешкой произнес французский офицер, но я разобрал все слова. – Неужели они, будучи несвободными людьми, темными животными, смеют при вас ещё открывать свой рот?

Сказано это было на чистейшем французском языке, как, собственно, и подобает оккупанту, обращающемуся не к русскому человеку, а к услужливому туземцу. Спасибо моему увлечению реконструкцией, французский знал. Да и английский знаю. Всего четыре языка, к перечисленным русский и русский матерный, последний в совершенстве, им и думаю. Особенно о всем происходящим сейчас.

Я внимательно проследил за реакцией помещика. Тот мгновенно покрылся красными пятнами, до крайности смущённый. Но зло зыркал он отнюдь не на француза, который, по сути-то, публично оскорбил его, ткнув носом в неспособность управлять собственными крепостными. Нет, барин посмотрел таким уничижающим, лютым взглядом на мужика, осмелившегося высказаться, что ничего хорошего для смельчака в будущем это не предвещало.

– Есть ещё кто⁈ Кто думает так же⁈ Для кого слово моё не закон⁈ – визгливо, срываясь на фальцет, выкрикнул помещик.

И тут же, словно по команде, из-за его спины выдвинулись ещё трое дюжих молодцев – судя по сытым лицам и добротным сапогам, приказчики или старосты. Они с гаденькими ухмылками стали ритмично бить тяжелыми ременными плётками по своим ладоням. Жест был недвусмысленным: и своему хозяину они показывали готовность действовать, и крестьянам наглядно демонстрировали, что прямо сейчас бунтовщик получит суровое наказание на конюшне, а то и прилюдно.

Говорят, что, когда правая рука чешется – это к встречам, левая – к деньгам. А к чему чешутся кулаки? В моем случае это был вызов, но разум требовал сдержанности. Хотя хотелось, до хруста сжатых костяшек, выскочить из травы, хладнокровно перестрелять французов, а потом наградить – да пусть хоть до самой смерти! – плёткой этого холеного барина-предателя.

Интересно, осудили бы меня за это? Даже если бы я предоставил своих егерей в качестве свидетелей тех крамольных речей, которые только что прозвучали из поганого рта дворянина? В 1812 году жизнь крепостного и слово солдата против дворянского титула весили ничтожно мало…

Между тем диспозиция была предельно ясна. Не совсем понятно было другое: что мне со всей этой собранной информацией делать дальше. Адреналин требовал ввязаться в драку. Но холодные исторические реалии и военный опыт буквально вопили об обстоятельствах, которые не позволяли атаковать прямо сейчас.

Да, французы расслаблены и не ожидают нападения. Да, их гладкоствольные ружья, скорее всего, сейчас даже не заряжены. Да, мы могли бы сделать пару точных выстрелов из нашего укрытия, тем более что егеря, в отличие от линейной пехоты, имели на вооружении нарезные штуцеры, бьющие метко и далеко… Но нас четверо против двадцати четырех. Можно всеми силами, но что скажет корнет? Или все же двумя выстрелами?

Хотя… Какие там, к черту, два выстрела. Заряжание нарезного егерского штуцера – это вам не из гладкоствольного мушкета палить. Процесс занимает никак не меньше минуты, а то и все две. Сначала порох на полку, потом в ствол, затем пластырь, на него тугую свинцовую пулю…

И это в идеальных условиях, если удастся загнать её в нарезы ствола, просто с силой ударив прикладом о землю или камень. Кстати, это такой, с позволения сказать, лайфхак. А если ствол уже загарен порохом? Тогда пулю придется вколачивать деревянным молотком-киянкой, который, к слову, висел у меня на поясе и пребольно бил по бедру при каждом перекате.

А вот если бы у нас были скорострельные винтовки из моего времени… Эх, мечты. Но кое-что можно будет пробовать сделать и сейчас, вернее, когда будет хоть несколько недель спокойствия.

– Всё, ступайте по дворам, собирайте припасы и выносите на площадь! Приказчики проверят каждую меру! Два часа на все… вы же темные и времени не знаете… – надрывался барин. – И благодарите Господа Бога, а заодно восхваляйте Его Императорское Величество Наполеона, что вам вообще хоть что-то оставляют! Иначе по законам войны могли бы подчистую забрать и всех коров, и свиней, и прочий скарб!

Сказав это, помещик тут же подобострастно продублировал свои слова на французском языке. Завоеватель – судя по золотым эполетам с бахромой, лейтенант, равный по чину нашему поручику – снисходительно и удовлетворенно кивнул, не отрываясь от чашечки кофе.

На долю секунды в голове мелькнула шальная мысль: а может, помещик таким мерзким образом просто спасает своих крестьян? Пошел на сделку с совестью, договорился с оккупантами, чтобы те забрали лишь часть, а не выгребли амбары под метелку, обрекая деревню на голодную смерть?

Но эта благостная мысль сдохла, так и не прижившись. Те крамольные речи, тот холопский прогиб и прямые призывы восхвалять Наполеона…

Для моего сознания человека из будущего это было равносильно призыву славить Гитлера. Да и в реалиях 1812 года Святейший Синод уже официально, во всех церквях объявил Бонапарта Антихристом. Корсиканский узурпатор, несущий на русскую землю смерть, пепелища, а вместе с ними болезни и голод – иного отношения к нему быть просто не могло. Никаких оправданий предателю-помещику нет.

– Возвращаемся назад, – нехотя процедил я сквозь зубы. Эмоции требовали крови, но холодный рассудок, к счастью, оказался сильнее.

Солдаты синхронно кивнули и с явным облегчением попятились. Обратно мы двигались куда сноровистее, почти не отставая от меня. Может, приноровились к местности, запомнив проплешины в высокой траве, где можно было передвигаться полусогнутыми, лишь слегка приминая зелень. А может, старый добрый инстинкт самосохранения придал нам скорости, подталкивая подальше от заряженных французских ружей. Как бы то ни было, до точки сбора мы добрались раза в два быстрее.

И тут нас ждал сюрприз.