Текст книги "Солдат Отечества. 1812 (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Между Несвижем и Минском.

1 июля 1812 года.

– Это ещё кто такой? – хмуро и настороженно спросил я, разглядывая стоявшего рядом с нашими остальными егерями долговязого паренька лет семнадцати-восемнадцати в простых портах и льняной рубахе.

Ну, или молодого мужика, по местным меркам он уже вполне тянул на взрослого. Мог быть и женатым, даже отцом стать. Наверное, если правы те авторы книжек, что я прочитал об этом времени.

Усатый младший унтер, оставленный мной за старшего, пока я ползал на разведку к дому помещика, виновато переступил с ноги на ногу и отвел глаза. Не свойственно ему. Значит понимает, что его косяк.

– Да вот… как чертенок объявился тут. Стоял в кустах, прямо рядом с нами. Не углядели, – сконфуженно доложил усач. – Говорит, раз уж мы, солдатушки, к их имению подошли, так надобно хранцузов побить немедля. Что он, шельма, с нами за одно.

«Лесные призраки», мать вашу. Элита легкой пехоты! К ним незаметно подобрался деревенский пацан, пока они в носу ковыряли.

Было по всему видно, что усач прекрасно осознает всю глубину своего тактического провала. Но я всё же решил добить его морально, чтобы до него дошло: нас вскрыли местные. И это плохо. Остается считать не часы, может минуты, когда это будет доложено французам, например за то, что они одну корову оставят. Нехорошо думать так о людях? А мне приятно, когда я ошибаюсь, но лучше готовится к худшему.

– Понимаешь ли ты… – тихо, с расстановкой начал я.

Хотя, если судить объективно, винить его особо было не в чем. Местные, всю жизнь собирающие здесь грибы да ягоды, всегда ориентируются в своем лесу лучше любых пришлых солдат. Да и много ли изменилось бы, заметь мы его первыми? Рубить пацана тесаком? Так это можно было бы и сейчас сделать. Нельзя…

– Понимаешь ли ты, – продолжил я, сверля усача взглядом, – что взять этого орла с собой мы не можем. А если мы его отпустим, и он по дурости ляпнет кому не надо о нас? Дойдет слух до французов – и через час по наши души отправят полсотни конных шассеров или польских уланов. Изрубят нас в капусту, и фамилии не спросят…

Несколько я все же сгущал краски. Нас еще нужно порубить. Не такие мы и беззубые.

– Так что же делать? Не штыком же его колоть, в самделишно? – хмуро, но так, чтобы парень слышал, пробасил усач.

Деревенский паренек сперва с жадным любопытством, а потом с нарастающим, неподдельным испугом переводил взгляд с меня на младшего унтера. Его босые ноги напряглись, чуть согнулись в коленях – по всему было видно, что он находится на низком старте и готов в любую секунду рвануть в спасительную чащу, сверкая пятками. Хотя они у него были грубыми и цвета чернозема. Хотя и почвы тут песчаные.

– Господа солдаты… Ефим я… в рекруты забирали, да не забрали, враги пришли… – неожиданно твердым голосом начал парень, хотя кадык у него нервно дернулся.

– Где ты тут, дубина неотесанная, господ-то увидел? – криво усмехнулся усатый унтер, поправляя тяжелый тесак на перевязи.

Но обращение понравилось всем.

– Ну, говори, что хотел, – прервал я егеря.

А парень-то не промах. Явно назвал нас «господами», чтобы польстить суровым военным людям, от которых сейчас зависела его жизнь. Деревенская хитреца.

– Так я ж никому ничего не скажу, ей-богу! – затараторил он, крестясь. – Меня же с бабами да малыми в глубь леса спровадили. Как только прознали, что по тракту идут черти антихристовы в синих мундирах, мужики велели всех баб уводить. Скотину не вышло, а вот баб, да. Да уж больно наши бабы беспокоятся, воют, как там старики да мужики их в деревне-то будут? Не упокоят ли их супостаты? Вот и отрядили меня в разведку – посмотреть из кустов, не случилось ли чего лихого.

Он жалобно посмотрел на меня, затем тоскливо окинул глазами остальных егерей, словно ища у них поддержки. Но те лишь молча слушали, для экономии сил привалившись спинами к замшелым стволам деревьев и положив руки на дула своих штуцеров.

– Знамое дело, сбежал, – вдруг хмыкнул один из егерей. Оказалось, самый веселый парнишка в моей группе, юморист. – С бабами в лесу сидеть, когда они без мужиков от страха голосят – это ж хуже, чем с волками голыми руками биться! Уж лучше к хранцузам…

– А ну, отставить! – зло прошипел я на всех, не исключая и местного парня.

Смешок, сорвавшийся с губ егерей, показался мне слишком заливистым – в этой лесной тишине его вполне могли услышать даже у барской усадьбы. Я был предельно серьезен, и, наткнувшись на мой ледяной взгляд, солдаты быстро перестали зубоскалить, приняв строевой вид.

Кстати, поймал себя на сугубо профессиональной, реконструкторской мысли: удивительно, но зубы почти у всех этих мужиков были мало того, что на месте, так еще и в отличном состоянии. Белые, крепкие. Вот что значит отсутствие рафинированного сахара в рационе девятнадцатого века. Репу едят, да хлеб ржаной жуют. И не нужно и пасту зубную, заморскую, покупать.

– Некогда нам тут лясы точить. Нынче же идешь с нами, – отрезал я, принимая окончательное решение.

– А бабы-то как же? Ждут ведь, изведутся! – искренне спохватился парень.

И этим своим наивным вопросом мгновенно заработал с моей стороны еще несколько баллов в невидимую шкалу уважения. Ведь мог бы, дурак, только о собственной шкуре трястись, а он, ишь ты, какой ответственный! За доверенных ему женщин переживает.

– Решение, конечно, должен принять наш офицер. Но я бы тебя отпустил сразу, как только французы уйдут, или когда мы отойдем на безопасное расстояние, – я постарался сказать это спокойно и максимально дружелюбно, после чего по-братски, легонько хлопнул парня по плечу.

Говорил, чтобы не просто дать надежду, а чтобы парень не сбежал от нас, ожидая подвоха и неприятностей. Есть мысли, что он пригодится может.

– Места эти, я уверен, ты знаешь, как свои пять пальцев. Так что к своим не заблудишься, даже если только завтра поутру тебя отпустим. Шагом марш!

Назад мы уже не шли. Назад мы бежали рысцой. Во-первых, мы уже полностью прояснили диспозицию и убедились, что в этом квадрате леса или рядом с ним французских пикетов и секретов нет. Во-вторых, я отчаянно спешил.

Мне не терпелось доложить обо всем увиденном и попробовать как-то убедить нашего молодого корнета в том, что сейчас самое время действовать. Не избегать сложностей, ссылаясь на малочисленность отряда, а ударить! Только так, вырезая фуражиров и мародеров, мы хоть на один шаг, но приблизим победу. Ну и сами свои животы набьем. А то травой и сыроежками, может лесными ягодами сильно не насытишься.

В такт бегу у меня в голове билась еще одна, глобальная мысль, свойственная человеку, знающему будущее: «А вот бы еще и Москву не сожгли в этом проклятом сентябре!». Как ни крути, а чисто по-человечески было до одури жалко Первопрестольную. И дома сожгли и библиотеку, много имущества, которое потом стоило… И ладно бы с Парижа взяли контрибуции и репарации, так нихрена…

И я никогда не восхищался Кутузовым, как бы еще со школьной скамьи из него ни лепили полновесного гения и героя. Он отлично действовал с турками, но ничего принципиально нового, кроме как следовать предыдущей стратегии Барклая-де-Толли, Михаил Илларионович с французами не придумал.

И сдача Москвы – это не что иное, как та самая скифская тактика выжженной земли, которая изначально и осуществлялась в Отечественной войне 1812 года. Да и своего предшественника – того же самого Барклая – он сильно оттер на второй план и работал откровенно на публику… Бородино можно было выигрывать без каких-либо оговорок. Москва… По ком звонят твои колокола?

Я был приятно удивлен, когда мы вернулись на стоянку отряда. А там уже, почитай, образовался полновесный партизанский лагерь. Даже какие-то шалаши стояли, которые были укрыты не только еловым лапником и лиственными ветками, но еще и плотной тканью под ними. Навес был сооружен. Где ткани нашли? Впрочем, я не проверял тюки, которые тащили наши лошади.

Сразу пришла мысль о том, что таким образом от вероятного дождя спасают самое ценное. А тучи действительно сгущались, и духота стояла неимоверная, парная – приходилось дышать ртом, чтобы хоть немного легче было переносить эту погодную тяжесть. Там прятали порох. Ведь у тех же убитых французских уланов мы взяли себе никак не меньше пуда пороха, то есть шестнадцать килограммов. По крайней мере, именно так говорил Потапыч – я-то его, понятное дело, не взвешивал.

– Есть что важное сказать? – гарцуя на коне, встретил меня сам командир.

– Так точно, есть. Очень важное. И если позволено будет, то и предложить могу тоже дельное, – отрапортовал я, пытаясь изобразить идеальную строевую выправку.

Вот только это не совсем получалось – на обратном пути, уже почти у лагеря, я слегка подвернул ногу. И хоть получалось вполне сносно терпеть это неожиданное неудобство, но явить перед начальствующим лицом безупречную стойку было никак нельзя.

– Пошли в сторону! – скомандовал корнет, спешиваясь. А затем бросил приказ неподалеку сидящему у костра солдату: – Потапыча и казака Миронова ко мне зови.

И, удивительно, но этот боец тут же бодро подорвался и метнулся в сторону шалашей, где наверняка и находились вышеупомянутые, по всей видимости, наиболее уважаемые среди прочих ветераны.

Меня прямо распирало в голос похвалить молодого офицера. А ведь, судя по всему, пока меня не было, он кое-какую, но дисциплину и иерархию выстроил.

Да, в первом бою он, может быть, чутка и растерялся. Но это ведь настоящий бой. Даже самый выученный воин или офицер поначалу робеет. Да чего уж там – любая армия, которая долго не воюет, не может считаться по-настоящему сильной, умелой и организованной. Это исторический факт: любая, даже плохо оснащенная армия, если она постоянно в боях, будет сильнее, чем армия сытая и нарядная, но где офицеры неопытные и явно будут теряться под первыми пулями.

Вот таким образом я для себя объяснил удивительные изменения в нашем корнете. Не скажу, что вдруг проникся к нему безграничным уважением, но по крайней мере решил, что к парню нужно прислушиваться.

Ведь, несмотря на строгую армейскую субординацию и сословное общество, молодой командир, по всей видимости, решил сформировать свой собственный походный штаб и выслушивать мнения опытных людей, а не рубить сплеча.

Уже и не бесил меня… сильно. Все же чутка было…

– Дельно говоришь… – задумчиво произнес корнет, выслушав мой краткий доклад, и вдруг прищурился, внимательно глядя на меня: – А ты, Белявин, часом, грамоте не обучен?

Ну и что мне здесь отвечать? Всем внутренним напряжением я обратился к памяти своего реципиента. Обучен он был грамоте или нет? Лучше бы, конечно, обучен. Тогда и мне будет проще оправдывать свою речь, а то и без того вон Потапыч смотрит с прищуром, да и казак поглядывает с некоторым недоумением.

Причем, в этот момент я не подумал, что писать, пусть и свое имя и еще некоторые слова – уже грамотен. Читать по слогам – грамотей. И все это умел и мой реципиент. Но я-то иное дело, и читаю и пишу, только бы не забывать про «еры».

А ведь я понимаю, в чем дело: построение моих фраз, слова, которые я хоть и пытаюсь фильтровать, подбирая те, что в ходу в этом времени… Я ведь даже не стушевался перед лицом начальствующим. Да и со стороны было очевидно, что другие егеря вряд ли смогли бы вот так четко, по-военному и складно доложить обстановку, как это только что сделал я.

– Обучен он, ваше благородие. Из солдатских детей же вышел, из кантонистов, – неожиданно пришел мне на выручку Потапыч, за что я был ему предельно благодарен. – Да батюшка его, покойный друг мой, кум, бегло читал и писал даже литеры, и не токмо своё имя. Выучил мальца.

Старый солдат разом расставил все точки над «i». Причем, если бы не напряженная боевая обстановка, стоило бы крепко поразмыслить над тем, что прямо сейчас я узнал хоть что-то о своем происхождении. Оказывается, батюшка мой помер. И не задавался же пока этим вопросом как-то. Что это дает? А пока и не понятно.

– Ну и добро. Придется нам отсидеться тут до вечера, а потом провести ещё одну разведку, и уж после под покровом темноты отправляться дальше, чтобы не нарваться на неприятеля, – заслушав мой доклад, вынес вердикт корнет.

Казак Авсей Миронов и Потапыч согласно кивнули.

Я же в очередной раз поймал себя на мысли (это уже, наверное, дело привычки), что ждал от старого унтера иного. Как оказалось, не чужой для меня человек, друг отца, а может, даже и мой крестный, будет сейчас думать ровно так же, как и я. Сидеть в кустах – не выход.

– Дозвольте, ваше благородие, предложение сделать, – громко сказал я, когда увидел, что корнет уже собирается вставать со своего импровизированного «трона», которым ему служило толстое поваленное дерево.

Мы-то всё это время стояли перед ним навытяжку.

– Что-то ты, молодой, слишком много предлагаешь. Да во всё лезешь… молодой,

Поймал себя на мысли, что хочу ответить: «Сам молодой». Чуть было не рассмеялся подобному. Странное ощущение, словно бы в детство впадаю. Или тут не смеяться нужно, а крепко задуматься? Было бы время на размышления.

– Ну так как? – нахмурился офицер, осаживая меня. Он строго посмотрел на меня, а затем повернулся в сторону старого егеря: – Выслушаю тебя. Но не забывайся! А ты, Потапыч, чтоб потом разъяснил ему! А то я такой милостивый.

Что именно и как он будет разъяснять, Потапыч уточнять не стал, только глухо выдал: «Как есть, разъясню, ваше благородие».

Корнет вновь перевел взгляд на меня. И я решил зайти в объяснении своего дерзкого плана хитро: не бить в лоб, а атаковать словестными кружевами с флангов. Бить по офицерскому тщеславию.

– Ваше благородие, мы уже совершили подвиг, отбились от уланов. Но если ещё и разобьём фуражиров у усадьбы, то так мы сможем и себе пропитание добыть, и ружья трофейные взять, и, главное, славу добыть, – уверенно начал я, глядя офицеру в глаза. – С таким багажом, согласитесь, куда лучше выходить к войскам генерала Багратиона, чем без оного. Сразу видно – разъезд не просто блуждал, а бил неприятеля! Геройский.

– Да откуда это у тебя? – вскинул брови корнет, искренне удивившись. – С чего младший унтер-офицер знает слово «багаж»? Ну да ладно, коли грамотный, так, может, ещё и французские слова кое-какие ведаешь…

Он усмехнулся и посмотрел на Потапыча.

– Что твой крестник говорит, а, старый солдат? Дело предлагает? Тут бы еще, как обчество думает. А то разбежитесь в дезертиры…

– Как можно, ваше благородие? Кто хотел, уже убежал, мы жа стойкие, – отвечал фельдфебель.

– Ну да… так что?

Потапыч крякнул и начал задумчиво чесать затылок. В народе этот жест, как правило, приписывают дуракам. Но дураком этот хитрый, матерый волк точно не был, о чем судачили в отряде все: «Хитрый лис он, опасайся не кулака его, а слов».

А вообще Потапыч был легендой. По крайней мере, среди тех егерей, что были с нами, бытовала железобетонная байка о том, что именно он одним из первых вознес русский стяг над крепостной стеной Измаила еще под командованием великого Суворова. И что потом прошел с Александром Васильевичем весь Итальянский поход, штурмовал Чертов мост и спускался на штыках через заснеженные Альпы.

Так что авторитетом Потапыч пользовался непререкаемым. И сейчас от его слова зависело, пойдем ли мы в атаку или останемся прятаться в лесу.

– Ваше благородие, знавал я Александра Васильевича Суворова, батюшку нашего. Знаю одно: если б перед ним стоял такой выбор, то не преминул бы он, наподдал бы супостату, пустил бы юшку крови приспешникам антихриста. У вас дух такой жа, как и его, уж не обижайтесь на старого солдата, – хитро, с прищуром ответил Потапыч.

Даже если наш корнет и умен (а я в этом уже практически уверен), он всё равно остается молодым человеком, который пришел в армию, грезя былыми победами русского оружия. Как это всегда и бывает: молодые офицеры воспитываются на славе предков и идеализируют их.

И сравнение с тем, что он прямо сейчас может поступить ровно так же, как поступал великий Суворов (чей культ сейчас в армии необычайно высок, а числиться его учеником – значит прослыть по-настоящему способным командиром), било точно в цель. Старый лис Потапыч знал, на какие струны офицерской души нужно нажимать.

– Как Александр Васильевич Суворов, князь Италийский… – задумчиво произнес наш офицер, задав этот вопрос скорее самому себе.

Затем он, словно пораженный каким-то внезапным озарением, посмотрел на Потапыча и с некоторым недоверием – на меня.

– Посчитаем, что за неимением иных благородных лиц, вы нынче – мой походный штаб. Вот и посмотрим, на что вы годитесь. Жду предложений через… примерно час. Это один шаг тени, если время не знаете. Не будет дельного плана – поступим так, как сказал я. Отсидимся и уйдем.

Произнеся этот вердикт, корнет решительно встал с поваленного дерева и зашагал к своей лошади. Складывалось ощущение, что, сидя верхом, он чувствовал себя то ли более значимым, то ли – не осознавая этого до конца – более защищенным. Предпочитал возвышаться над подчиненными в седле.

– Ты, солдатик, что? В офицеры метишь? Какого ляду лезешь во всё⁈ Там, с уланами, я двоих казаков потерял, побратимов своих. Хочешь ещё смертей донских казаков? – как только корнет отошел, на меня тут же набросился со словами упрёка казак Миронов.

Потапыч молчал, как взаправдашний мудрый наставник, ученику которого жизнь только что подкинула сложную задачку. Сержант смотрел на меня, и невысказанные слова легко читались по выражению его обветренного лица: «Ну, и как ответишь? Хочешь быть инициатором, хочешь командовать людьми – умей решать и такие проблемы во взаимодействии с личным составом».

– На землю нашу антихрист пришёл, и мы воевать должны. Где увидишь француза – там его и убей. Таков закон, – жестко ответил я. – Думаешь, Авсей, с чего бабы в лесах прячутся, да ноги себе в буреломах нынче ломают? Да потому, что снасильничают их всех эти европейцы! А мужиков, что, думаешь, прямо сейчас на барском дворе плетьми не наказывают ради потехи французского офицера?

– Так что с них сделается, если они в крепости? Когда это было, чтобы барин своего крепостного по головке гладил? – презрительно усмехнулся казак. – Чай, не наша казачья вольность. У них доля такая.

Я не стал читать ему исторические лекции и выговаривать за то, что и у них на Дону эта самая «казачья вольность» местами до боли похожа на крепостное право. Шаг вправо, шаг влево – и получишь батогами или от станичного атамана, или по решению казачьего круга, который и является тем самым коллективным «барином» для простого рядового казака. Социальное расслоение там тоже дай Боже, старшина жирует не хуже дворян. Но сейчас время было не для политических диспутов.

– Ты чего хочешь, станичник? На кулачках сойтись? – я шагнул к нему вплотную, глядя прямо в глаза. – Это еще должок за тот дозор ночной, когда уснул ты с иными казаками.

– А сдюжишь? Немощный? – зло оскалился казак, упирая руки в бока.

– А вот это мы еще посмотрим. Только не сейчас, – спокойно, не отводя взгляда, ответил я. – Вот побьём французов, отойдём в сторону, где этих петухов рядом не будет, тогда и померяемся силами.

– А причём тут петухи? – с каким-то почти наивным любопытством встрял в нашу готовую вспыхнуть перепалку Потапыч.

– Ну так они считают нас, русских, медведями. И пусть считают, медведь – зверь сильный, хозяин леса. А у них самих петух – главная птица, гербовая. Почитаемая тварь пуще иных, – пояснил я со знанием дела.

– Да побожись! – неверяще вытаращился на меня казак, даже забыв про свои сжатые пудовые кулаки. – Петухи?

Я истово, по-православному перекрестился.

– А ещё они лягушек жрут. И улиток прямо с раковинами, – добавил я для пущего эффекта, ожидая закономерной реакции.

Я на самом деле думал, что смешок, который уже начал прорываться у обоих моих собеседников, сейчас перерастет в раскатистый хохот. Но они вдруг резко посерьёзнели, лица их потемнели.

– Когда у нас в деревнях недород и голод, мы и не то едим… – глухо, с мрачной тоской произнес Потапыч. – И лебеду варим, и кору дубовую жуем, и крыс бьем. Голод не тетка, малец. И я на службе не забыл такое. Оно не забывается.

Я внезапно почувствовал себя неправым, каким-то мелким и глупым со своими шуточками сытого человека из двадцать первого века. Для них нехватка еды была не поводом для гастрономических насмешек, а страшной, смертельной обыденностью.

– Ну так что, господа штабисты? Давайте думать над операцией? – кашлянув, поспешил я перевести разговор в рабочее русло.

Казак непонимающе посмотрел на меня, тяжело моргнул, а потом повернулся к старому егерю.

– Сержант, говори лучше ты. А то этот как изрыгнёт из себя словечко какое чудное, так хоть молись, хоть сразу в рожу бей – умом не понять.

– А в рожу я тебе непременно дам, но позже, – миролюбиво, но твердо пообещал я. – А нынче давайте думать, как французов бить. Есть у меня одно предложение…