Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Петербург.

25 декабря 1726 года.

Новый год для меня, человека из иного времени, которого еще окончательно не оторвало от прошлой жизни, всегда был важным рубежом. С корнем не вырвать те глубокие привычки и эмоции, что намертво связаны с веком даже не грядущим, а тем, что случится лишь через два столетия… Для меня было критически, до боли важно праздновать этот день, цепляясь за него, как за спасательный круг.

Особенно сейчас этот праздник полнился тяжелыми, скрытыми двойными смыслами. В такие моменты я словно физически возвращался к той, моей первой жизни, по которой обычно старался не тосковать, убеждая себя, что ничуть не жалею о том, как всё обернулось. Но это – лишь обычно, в суете государственных дел. А сегодня память нещадно бередила душу.

Не так, чтобы сильно, все же ни детей, ни живых родителей я не оставил в прошлом. Но было что-то… необъяснимое. Хотя, наверное, мне еще очень сильно не хватало связи, вычислительных мощностей компьютеров, моих формул и схем, забитых в программы. Может, но только немного, меня еще и манили развлечения будущего. Кино… – я любил и кино и театр, редко, но бывало, что и в приставку поигрывал, чтобы уж совсем мозг отдохнул от суеты.

А еще, до недавнего времени, меня сильно мучила тоска по унитазу. Да! Как бы не звучало, – это величайшее изобретение человечества. Благо, что в новом Зимнем дворце теперь есть унитазы, цельных десять в разных местах. Это… ну очень необычно для нынешних людей, но, как я посмотрю, становится востребованным.

И кто тут варвар? А? Европа – немытая попа? У вас такого нет, все в вазочки гадите.

А вообще, никчемен и пуст тот человек, что живет, не имея возможности оглянуться назад. Если он не может сквозь прожитые годы улыбнуться тем редким, обжигающе ярким моментам, что случились в его жизни. Если не способен вспомнить лица людей, которых довелось выручить на самом краю, не может опереться на те добрые дела, что успел совершить.

Именно эта память намертво держит утлый корабль под названием человеческая судьба на тяжелых, кованых якорях. И как бы ни рвал паруса безжалостный ветер, как бы ни пыталось мощное течение закружить или вовсе ввергнуть этот корабль в темную морскую пучину – он устоит. Ведь злое течение и черные штормы – это суть наши собственные, выстраданные ошибки или же осознанные, безжалостные деяния других людей.

Вот такое тяжелое, тягуче-философское настроение владело мной этим серым морозным утром… А должно все быть иначе.

– Батюшка! Батюшка, с Рождеством! – утреннюю тишину спальни взорвал звонкий голос, и в двери ураганом влетела моя младшая егоза.

С ее приходом тут же пустое вылетело из головы. И настрой как-то резко пополз вверх по шкале.

Маша вздрогнула, лежащая рядом, в ее обыкновении, закинув на меня ногу, мгновенно просыпаясь, и судорожно набросила на себя тяжелое одеяло, пряча обнаженные плечи, и не только их, чтобы не смущать падчерицу своей наготой. Впрочем, Наталье Петровне, раскрасневшейся и сияющей, было абсолютно плевать, в каком именно виде она застанет здесь не только свою молодую мачеху, но даже и меня.

– С Рождеством, папочка! А я уже справилась! Мне шепнули, что если ты будешь готов к семейному рождественскому завтраку, то на поварне тоже уже всё собрали, – щебетала дочь. – Обещают выставить что-то невероятное… Ох, чует мое сердце, после этих праздников никакая гимнастика не вернет мне стройность и легкость здорового тела!

Она беззаботно смеялась, а я улыбался в ответ, неотрывно глядя на эту пышущую жизнью красавицу. И сердце внезапно сжималось от глухой, ледяной тоски при мысли о том, насколько многого лишилась Россия в той, иной реальности. Там, где это милое, ангельское, невероятно очаровательное создание… слишком рано угасло во мраке болезни, покинув наш грешный мир.

Чего у Петра Алексеевича было не отнять, так это таланта производить на свет потрясающих красавиц-девчонок. Даже старшенькая моя, Анна Петровна, была по-своему дьявольски хороша. Просто подавала себя строже, несколько иначе. А если бы одевалась смелее и вела примерно тот фривольный образ жизни, отголоски которого до сих пор бурно кипят в судьбе Елизаветы Петровны, то не сильно бы ушла от своей младшей сестры в придворных пересудах о женской красоте.

Но с Наташей сейчас не мог сравниться никто. Я видел, как на ее хрупкую фигурку уже засматриваются взрослые дядьки. И каждый раз, перехватывая их сальные взгляды, я в своих мрачных мыслях медленно и жестоко отрезал этим вельможам некоторые части их мужских телесов. И чует мое не всегда доброе сердце, что от воображаемого обрезания по гланды уд, приступлю к воплощению мыслей.

Умом я, конечно, понимал: в этом грубом времени подобное – почти норма. Никто в здравом уме не посмеет сделать никаких поползновений в сторону того, чтобы хоть как-то, хоть словом, хоть телом обидеть мою доченьку. А может, мне всё это лишь кажется? Может, я, как и многие отцы, просто схожу с ума, становясь слишком мнительным и подозрительным. Но я-то ладно, а Тайная канцелярия работает без сна. Мои цепные псы холодно и тщательно присматривают за всей императорской семьей, включая и моих племянниц.

Между прочим, и они сегодня обязательно будут на этом семейном завтраке. Девочки наверняка ожидают от меня большого, я бы даже сказал, истинно роскошного праздника под гулкими сводами Зимнего Дворца.

– Отец! А почему у тебя такая маленькая елка? – звонко спросила Наташа, оглядывая убранство комнаты.

– И вправду, отчего такой… такая меленький… маленькая, – шутила Маша.

И от кого только набралась подобного? А! Точно, от меня!

Было что ответить жене и не только ответить, но ребенок же в нашей спальне.

Впрочем, Наташа, так и не дождавшись моего ответа, стремительно упорхнула – наверное, помчалась будить своих не менее взбалмошных сестер.

В Зимнем дворце нынче было не протолкнуться. Съехались все: и Елизавета со своей шумной семьей, и, конечно же, ее муж, прибывший с пухлыми папками докладов и срочными поручениями из неспокойной Верхней Бессарабии. И Аннушка прибыла, нынче королева Швеции.

Шведское королевство… Что-то у них там, за морем, видимо, совсем не ладится, и муженек ее, поговаривают, уж слишком отчаянно увлекся юными любовницами. Надо будет, конечно, жестко повлиять. Но сделать это тонко, изящно, чтобы не выглядело, словно русский император грубым сапогом лезет в их личные семейные дела. Только слегка намекнуть, показав блеск стали.

– Маленькая у нас елочка… А я бы не сказала, что маленькая. Нормальная такая елочка. Мне очень даже нравится, – задумчиво протянула Маша, выбираясь из-под одеяла.

– Маша, а ты сейчас точно о елочке разговариваешь? – я невольно усмехнулся, поймав ее лукавый взгляд. – И прекращай! Я и первую твою шутку оценил в три алтына. Будет.

– Мало оценил… И нет, Петр Алексеевич. Там, в портах твоих, гигантская ель прячется. А вот елочка в углу – маленькая, – она бесстыдно сверкнула глазами, и я даже несколько опешил от такой откровенной прямолинейности.

Я вопросительно посмотрел на министра, между прочим, образования.

– Тебе есть, что мне сказать? Ты странная.

– Нет-нет! – подозрительно засуетилась Маша.

– Хорошо. Будешь готова – скажешь, – подумал я, но при этом зарубку в памяти оставил, что нужно бы напрячь агентуру Тайной канцелярии при дворе, чтобы выяснили, что такого в принципе может от меня скрывать жена.

Беременна? Да сказала бы…

Да и сама Мария Дмитриевна, законная супруга моя, похоже, ляпнула, совершенно не подумав. А потом, когда до нее дошел весь масштаб собственной дерзости, было уже поздно смущаться, и нам оставалось только искренне, до слез рассмеяться, возвращая к шуткам про маленькие елочки.

В этом суровом времени, наверное, как, впрочем, и в будущем, все-таки существовали некие негласные темы, которые находились под строгим запретом. Даже между откровенными, безумно любящими друг друга людьми. Но, по мне, так и ладно – можем мы иногда поговорить и о таком, особенно если это заставляет нас смеяться. А вот то, что творила Маша этой ночью, словно бы в нее внезапно бес вселился, сразу после того, как мы измотанные вернулись в свои покои со всенощной… Впрочем, эти жаркие подробности – тема скорее для глухой исповеди.

Мы вызвали прислугу и начали неспешно собираться. Наверное, к хорошему, к тому, что в значительной степени расслабляет твою волю, привыкаешь дьявольски быстро. Я, например, уже не просто свыкся, но и по достоинству оценил тот факт, что меня теперь стали одевать сразу двое расторопных слуг. Особенно сегодня, когда я должен был выглядеть абсолютно безупречно. Только со стороны, чужим глазом, можно было точно увидеть, как именно сидит на мне парадный мундир, не топорщится ли ткань. Да и волосы у меня сейчас отросли, я давно уже не стрижен так коротко, как в моем далеком советском детстве говорили – «под Котовского», то есть под ноль.

Но, конечно же, вся эта утренняя процедура одевания меня, любимого императора, была бесконечно далека, как корень хрена от трамвайной ручки, от того нелепого и помпезного церемониала, который был заведен во Франции. Этот цирк был связан с официальным пробуждением, одеванием и утренним «туалетом» Людовика XV. Между прочим, слово «туалет» здесь подходило сразу в двух своих значениях: и в том высоком смысле, которым называют роскошные наряды, ну и в другом, куда более приземленном и привычном для слуха человека из будущего.

– Хорошая, такая аккуратная и красивая у нас елочка, – раскинув руки в разные стороны и позволяя служанкам ловко затягивать на себе наряд, с какой-то затаенной толикой женской обиды упрямо повторила Мария Дмитриевна.

Я лишь тепло улыбнулся на это замечание. Ну да, моя супруга вложила, можно сказать, немалую часть своей нежной души в то, как именно, до последней веточки, украсить эту небольшую, но поистине царственную среди прочих елок красавицу – пушистую, идеальной конусной формы.

Эта елка была моя личная блажь. Можно сказать, что это был еще один определенный, зримый якорь из моей прошлой жизни. Ну, захотелось мне силой своей власти принести в империю эту зимнюю сказочную традицию!

А еще, как это ни парадоксально звучит для монарха, на этой прихоти удалось весьма неплохо заработать. Мы развернули целую мануфактуру по производству новогодних игрушек. Там под жестким контролем была собрана немалая артель лучших мастеров по дереву, тончайших ювелиров и даже два загадочных китайца.

Их удалось каким-то хитрым образом то ли переманить за золото, то ли – в чем я обоснованно подозреваю своих людей, но судить вслух не берусь – просто выкрасть из самого Китая. Это были уникальные, редчайшие мастера по производству тонкостенного фарфора, секреты которого стоили жизней. И теперь их искусство служило моей прихоти, принося казне ощутимый доход.

Особенно, что появились два мастера, которые не непосредственно занимались производством фарфора на знаменитой фарфоровой мануфактуре в саксонском городе Мейсене. Это первая в Европе фарфоровая мастерская, на которой разгадали секреты производства такого вот «золота из глины». Занимается у нас этим делом все тот же, кто и в иной реальности, правда нынче он еще молод, но удалец и коммерческий делец, как оказалось, Дмитрий Виноградов.

Ну и хрусталь… Нет, горного мы не добываем, по крайней мере, в большом количестве, а вот искусственный – да, производить начинаем. Пока робко, но закупать у англичан их «свинцовый хрусталь» уже нет необходимости. Мало того, пробуем добавлять соли металлов для цвета. И что это? Стразы! По сути, их можно продавать чуть дешевле, чем бриллианты, одежду шить с ними, предметы роскоши украшать.

Как я узнал о способе производства страз? Удивительная у меня была некогда, в другой жизни, дама сердца. Ну или не сердца, а даже не какого-то органа, а кошелька. Нужно в некоторых кругах появляться с дамами, даже с такими, «искусственными». Так эта дамочка не знала таблицу умножения, а историю ювелирки так выучила, что удивляла познаниями и меня.

Более того, к изящному ремеслу создания елочных игрушек я безжалостно подключил абсолютно всех студентов недавно учрежденной Художественной академии. И продавались эти расписные безделушки баснословно дорого.

Но грамотная, агрессивная политика по насаждению этой новой традиции – с десяток заказных, восторженных статей в столичных газетах и журналах – сделали свое дело. Ажиотаж был колоссальным: все до единой игрушки смели с прилавков. И теперь ребром вставал серьезный государственный вопрос о том, чтобы срочно развернуть из тесной мануфактуры целую фабрику, производящую стеклянное и деревянное чудо в промышленных масштабах.

Мои соглядатаи доносили: в датском и французском посольствах, скрипя зубами от зависти к нашему размаху, тоже установили подобные елки. Кто знает, может быть, эта искусственно привитая русская традиция теперь перекочует в чопорную Европу куда как быстрее и пустит там корни более основательно. А то привыкли украшать свои дома лишь жалкими обломанными веточками. А тут – целое хвойное великолепие, и искусно выточенные игрушки со специальными хитроумными креплениями, чтобы они смертельно выгодно и богато смотрелись на пушистых лапах.

В той, стертой мной истории, всё это начало приходить в заснеженную Россию лишь со скрипучим правлением Николая Павловича. Получается, мы просто безжалостно пришпорили время, силой ускорив этот неповоротливый исторический процесс.

– Как бы нам сегодня не переусердствовать в грехе чревоугодия, – с легкой тревогой пробормотала моя ненаглядная, поправляя тяжелое ожерелье, исполненное, кстати, из страз. – Две плотные утренние трапезы подряд – это может оказаться слишком тяжело.

И я опять горько усмехнулся. Подобные крамольные для этого века вопросы стояли, наверное, пока только внутри нашей узкой семьи. Семьи, в которой я железной рукой культивировал строгую правильность здорового образа жизни. Ну, или хотя бы относительно здорового. Но уж точно без убийственных, подагрических излишеств в питании, сводящих в могилу местную аристократию. А еще я заставил всех – абсолютно всех без исключения членов моей семьи – до седьмого пота заниматься физическими упражнениями.

Пускай они проживут дольше. Пусть вырвутся из цепких лап ранней смертности, что косит людей этой эпохи, словно чума, и пусть тем самым укрепят молодую императорскую фамилию, дав ей запас прочности на века.

А сегодня нам нужно было не только пережить – или, вернее, переесть – этот интимный семейный завтрак, на котором я так жестко настаивал. Сразу после него в колоссальном объеме Большого тронного зала меня будут жадно ожидать высшие чины Российской империи со своими разряженными женами и старшими отпрысками. Человек двести, не меньше, будут присутствовать на этом грандиозном рождественском приеме, который я волевым решением решил сделать незыблемой государственной традицией.

Да, в этой хронологии сильно страдает сам Новый год, который теперь неизбежно случается уже после светлого Рождества. Но я искренне верю: единственно правильным является то, чтобы глубоко православная Россия не пребывала в скотском, пьяном виде и безумном чревоугодии во время строгого Рождественского поста.

Пусть уж лучше, по нашей исконной русской разгильдяйской традиции, страна сорвется с цепи меньше чем через неделю и продолжит дико гулять. Но уже с чистой совестью, без того тошного чувства, когда нужно ползти на исповедь к священнику и лицемерно каяться в грехах, осознавая, что ты прервал святой пост.

Мои мысли устремились дальше, к неизбежной буре. Я твердо собирался переводить сопротивляющуюся Россию на западный, григорианский календарь. Мне было до одури страшно думать о будущем. Не хотелось верить, что в нашем огромном, богоспасаемом Отечестве после моей смерти больше не появится столь же одержимого и сильного правителя.

Такого, который мог бы одним своим стальным волевым решением – хоть даже и проклятое крепостное право отменить небрежным взмахом руки! – и при этом удержаться на троне, не спровоцировав дворянский бунт и кровавое противостояние общества.

И раз уж есть реальная, пугающая угроза того, что после меня придут недостаточно волевые, слабые правители (хотя я жилы рву, всячески делая так, чтобы этого краха не произошло), то всю черновую работу я обязан закончить сам. Я введу полноценный, точный календарь и железной рукой доведу до конца, завершу ломку и реформу русской грамматики.

Между прочим, умнейший Феофан Прокопович пока что – к моему небывалому, глухому раздражению – уперся и встал в позу. Он отчаянно сопротивлялся введению нового времяисчисления, несмотря на то, что лучшие умы по моему прямому требованию уже доказали ему с цифрами в руках, что этот календарь научно обоснован. Но я холодно рассчитывал на то, что мы всё-таки сломаем эти церковные барьеры и преодолеем все противоречия.

С тяжелым сердцем, но прямой спиной, я величественно входил в Малый тронный зал, который на сегодняшний день превратился в малый обеденный. Это колоссальное помещение с высокими сводами использовалось для подобных нужд впервые. Да и в целом, здесь еще какие-то две жалкие недели назад в строительной пыли потели мастера отделочных работ и ругались художники-оформители. Именно они, балансируя на лесах, создавали ту кричащую, необычайную, ослепляющую золотом красоту дворца, которую я сейчас мог лицезреть, скрывая за маской незыблемого монарха свою истерзанную тревогами душу.

Здесь, в отличие от Большого тронного зала, не было того давящего, вычурного золота, которым приходилось щедро украшать парадные покои, чтобы слепить иностранных послов и подчеркивать незыблемое величие Российской империи и правящей династии. Но тончайшая гипсовая лепнина, искусно выкрашенная в мягкий, почти призрачный светло-зеленый цвет, на мой искушенный взгляд из будущего, представлялась произведением искусства в ничуть не меньшей степени. Она дышала строгим благородством, которое затмевало любой, даже самый вульгарный золотой блеск.

По сумрачным углам этой просторной комнаты – квадратов сто двадцать, не меньше – застыли словно живые композиции из гипса. Это было завораживающее, притягивающее взгляд хитросплетение каменных цветов и замерших в полете маленьких птичек. Мастера вложили в них душу. Это было дьявольски красиво, но при этом строго, без того тошного, лишнего пафоса, которым так любили кичиться вельможи этого века.

Ровно посередине зала, словно монолитный алтарь, стоял огромный, подавляющий своей массивностью стол, высеченный из светло-зеленого мрамора в тон стенам. Казалось, он с самого сотворения мира предназначался именно для этого помещения. По его широкой столешнице мозаикой рассыпалось множество идеальных квадратиков, в которых тончайшей кистью были выписаны драматичные, полные скрытого трагизма сцены по библейским мотивам.

И это монументальное произведение искусства появилось здесь уже не по моей инициативе. Это был подобострастный подарок Художественной академии своему императору. В этом тяжеловесном подношении словно читался скрытый, безмолвный упрек: мол, недостаточно роскошно, слишком уж аскетично живет самодержец великой державы.

А вот как по мне… Да, конечно, работа была ювелирной, потрясающей. Но если принимать пищу за этим столом, то кусок в горло не полезет. Легко потерять аппетит, глядя на мастерски выписанные страдания мучеников, которые были тут повсюду. Я бы, не раздумывая, отправил этот пугающе красивый стол в наш новый музей, который уже вовсю функционирует и набирает силу.

Между прочим, мало того, что музей исправно работал, так он еще и приносил в казну весьма серьезные, полновесные деньги. Входной билет туда на данный момент стоил пятьдесят копеек. Это были огромные, тяжелые деньги даже для зажиточных мещан – отдать полтину на нечто совершенно нематериальное, просто на свое эфемерное духовное совершенствование.

Но тут вступала в игру пропаганда – великое и страшное оружие власти. С каким безумным упоением в столичных ведомостях периодически выходили заказные статьи, кричащие о том, что в России на данный момент выстроен самый лучший в мире музей! Что там собраны такие диковинные коллекции, которых нельзя будет увидеть больше нигде в цивилизованном мире, кроме как в холодном Петербурге. И что каждый добропорядочный, верный подданный императора просто обязан посетить это зрелище, дабы оно пополнялось еще бóльшими шедеврами мирового искусства…

Именно такими громкими, пафосными словами и писались эти передовицы. Правда, сейчас меня грызла тревога: не знаю, кто будет тащить эту лямку дальше. Ведь сразу после Рождества мой верный рупор, Антиох Дмитриевич Кантемир, покидает столицу. Он отправляется в далекую, неспокойную Молдавию, чтобы твердой рукой вступить там в суровые права моего полномочного наместника. Остается лишь молиться, чтобы этот гений дипломатии успел подготовить себе достойную смену – какую-нибудь зубастую, безжалостную акулу пера.

Я обвел взглядом зал. Лица у всех собравшихся здесь – ну, или почти у всех – искренне сияли каким-то первобытным счастьем и непритворным, светлым праздничным настроением. А ведь как часто в моем проклятом будущем мы из последних сил, фальшиво пытались искусственно создать себе предновогодний настрой, давно перестав всей душой и сердцем ждать чуда от этого праздника во взрослой жизни. Здесь же, в этом жестоком веке, всё было иначе – пронзительно чисто, не наигранно, в святом предвкушении праздничных таинств.

Была собрана вся императорская семья. Ну и патриарх. Больше никого не звал, чтобы не выделять. Хотя одна наглая морда, Алексашка, напрашивался. И я встречусь с ними и даже, вероятно, выпью. Уже через несколько дней ему отправляться в Персию и начинать войну с османами, вернее начинать новую компанию, раньше, чем наши войска двинутся на юг от Дуная.

И сейчас, в этой хрупкой утренней тишине все домочатцы казались безмятежно счастливыми. Наверное, кроме лишь двух человек. И один из них стоял с непроницаемо-серьезным, тяжелым лицом. Он мучительно осознавал и, возможно, до конца так и не смог примириться в своей душе с тем фактом, что многовековая культура празднования Рождества в патриархальной России неумолимо ломается через колено. И вот эти привезенные мной елки…

А ведь поначалу патриарх Феофан, сжимая кулаки в бессильном гневе, прямо называл эти чужеродные обычаи бесовскими, языческими. Он глухо, но отчаянно противился им, вступая в опасную игру с монархом. И его не смягчало даже мое жесткое предписание о том, что каждая такая елка должна быть непременно увенчана сияющей Вифлеемской звездой, символизирующей рождение Спасителя, а не поклонение темным духам леса.

Ещё одно тяжело застывшее, откровенно недовольное лицо за этим праздничным столом принадлежало Анне Иоанновне. Курляндская герцогиня, поджав тонкие губы, сверлила пространство мрачным взглядом. И причины на то были веские: она с треском, позорно провалила важнейшую государственную программу – строительство военно-морского флота своего нищего герцогства. Провалила она и подготовку матросов с офицерами, которых по моему замыслу следовало выковать из обнищавшего курляндского дворянства.

Все щедро выделенные мной золотые рубли она бездумно и жалко прогуляла. А больше я давать не собирался. Ни копейки. Моя воля была непреклонна: пускай теперь хоть одну тощую курицу растягивает на целую неделю, запивая водой. Я и без того вполне прилично, даже щедро ссудил денег всем своим племянницам на их содержание. Но дополнительное финансирование их дворов отныне возможно только в одном случае: если это принесет реальную, ощутимую кровью и потом пользу для самой России. И никак иначе.

Разительным контрастом ей служила другая моя племянница – Екатерина. Та самая, что некогда в ужасе сбежала в Россию от своего мужа-садиста из Мекленбурга. Сейчас она сияла. Я бы даже сказал, светилась не просто тихой радостью, а исступленным восторгом спасенной души. Мое прямое, жесткое вмешательство в ее искалеченную судьбу укрепило их семейные отношения, и ей пришлось вернуться к мужу, а ему ее принять. Но вернулась она уже не бесправной жертвой.

Я добился того, что сам покойный император Священной Римской империи под моим нажимом строжайше приказал своему вассалу даже пальцем не сметь трогать русскую принцессу. Более того, этот политический ошейник принес плоды: из Мекленбурга к нам в последнее время непрерывным потоком тянутся мастеровые – вполне недурные ремесленники и крепкие рабочие. В других германских землях пусть системно, но все же возводят ряд искусственных преград для исхода людей в Россию на заработки. А вот мекленбургский герцог мгновенно поутих и не чинит препятствий.

Ему хватило лишь одного моего слова. На тяжелых дипломатических переговорах, когда еще только выковывался окончательный, жизненно необходимый союз России и Австрии, я даже не намекнул, а сказал в лоб. Глядя в глаза австрийцам, я отрезал: вопросы кровной семьи для русского императора являются священными. И если какая-то мразь, мнящая себя герцогом на территории Священной Римской империи, будет сметь обижать мою племянницу, это станет более чем серьезной причиной для того, чтобы фундаментальный русско-австрийский союз рухнул, так и не родившись, или, по крайней мере, не состоялся в нужной мне степени.

Сработало безупречно. Герцог Мекленбургский намертво завязал с тем, чтобы откровенно, как дворовую девку, избивать мою племянницу. Да, он по-прежнему бегает по своим фрейлинам и любовницам – никуда от этой грязи не деться, – но, во-первых, теперь он не забывает регулярно и почтительно посещать законное супружеское ложе. А во-вторых, трясясь от страха, делает свои походы налево так тайно, как ему кажется, чтобы ни одна живая душа не донесла в Петербург.

Может тому повлияло и то, что герцог три месяца гостил у меня, да видел, что происходит, насколько грандиозно отстраивается Петербург, а Россия становится великой.

И вот даже такие, казалось бы, бытовые, семейные победы я с холодной гордостью называю истинным проявлением неумолимой мощи Российской империи.

Патриарх Феофан, воздев руки в тяжелом парчовом облачении, густым басом провозгласил молитву. Едва затихло эхо, мы в торжественной тишине зала приступили к праздничной трапезе.

Для кого праздник, а как по мне, так это работа государя. Ограничиться только этим, уютным и приятным завтраком с семьей, или провести с родственниками весь день, я не могу.

Они думают, что мои слуги, чуть ли не рабы. Но я знаю, что главный слуга, как бы не раб – император. Ну если только у него душа болит за державу и он готов работать.