Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

ВНИМАНИЕ!

Не пропустите нашу новинку:

«Мы долго молча отступали…» Для него это были строки из стихотворения. Теперь – его реальность, его война. Офицер из 2026-го стал ефрейтором в 1812 году. /reader/646727

Глава 7

Остров Куая.

3 декабря 1726 года.

Воздух внутри форта «Дом Муа» был тяжелым, пропитанным едким запахом дымного пороха, соленого океанского бриза и сладковатого аромата печеного колоказии-таро. Что очень удивительно. В этих местах до недавнего времени совсем не пахло порохом.

Снаружи это было европейское укрепление – правильные геометрические валы из красной вулканической земли, облицованные черным рваным базальтом, по всем правилам русской фортификации.

Но здесь, внутри, за пушечными амбразурами, пульсировала первобытная, тревожная жизнь. Среди плетеных хижин-хале с крышами из сухих пальмовых листьев высились деревянные идолы-тики, чьи свирепые, оскаленные морды теперь соседствовали с наскоро сколоченными православными крестами.

Откровенно первобытное хозяйство, между тем, соседствовало с вполне добротной домной, где круглосуточно выплавлялось железо. Рядом с полуголыми женщинами, на которых уже не с таким азартом, как в первые дни, смотрели русские люди, сбежавшие от диктатуры Шпанберга. Но тут же были и мужчины, облаченные в рубахи, а то и в мундиры русских морских пехотинцев. Место, возможно и город, контрастов.

На утрамбованной площади, в самом центре этого гибридного мира, замерло человеческое кольцо.

В первом ряду, плечом к плечу, стояли воины. Бронзовые, лоснящиеся от кокосового масла тела были исполосованы сложной вязью татуировок-какау, рассказывающих о происхождении и победах. В их руках первобытная ярость соседствовала с европейской смертью: тяжелые дубинки-лейомано, усаженные бритвенно-острыми зубами тигровой акулы, сжимались так же крепко, как и тульские кремневые мушкеты, стволы которых блестели от ружейной смазки.

И тут же, причем не обязательно, что со светлой кожей европейца, были воины, облаченные в мундиры, другие в ритуальные одежды, с перьями, клювами и гребнями.

За спинами мужчин, словно тени, застыли женщины в юбках из битой коры-капы. В их огромных, темных глазах плескалась смесь векового фатализма и невыносимой тоски. Почем, или по ком они плакали, закрываясь ладонями, чтобы не издавать ни звука, дабы не накликать недовольство мужчин.

Если бы чайка, кружащая над фортом, посмотрела вниз, ей бы предстала жуткая в своей идеальности картина: люди выстроились так, словно образовали гигантскую живую мишень. И самое страшное заключалось в том, что объединенное племя острова Куаи уже прекрасно понимало смысл этого слова. Они выходили на тропу войны с белыми чужаками, они видели, как ядра рвут плоть, и осознавали с леденящей ясностью – мишенью в этой надвигающейся бойне будут именно они.

В эпицентре этого живого кольца, в точке, куда сходились сотни напряженных взглядов, стояли двое.

Он смотрел в ее глаза и чувствовал, как внутри сжимается сердце, заставляя забыть о боли в стертых до крови ногах и тяжести пистолетов за поясом. Его жена. Местная принцесса, женщина такой невероятной внутренней силы, что Дмитрию Леонтьевичу Овцыну, в прошлом – блестящему и безрассудному лейтенанту Российского императорского флота, пришлось выламывать себя с корнем, переплавлять свой характер в горниле крови и испытаний, просто чтобы стать достойным ее. Чтобы иметь право стоять рядом с ней, своей венчанной супругой.

Она не плакала. Лишь тонкие ноздри Нинуа чуть вздрагивали, да пальцы с побелевшими костяшками вцепились в края его потрепанной, выгоревшей на солнце парусиновой рубахи.

Возможно, если бы не этот человек в выцветшей черной рясе, стоявший сейчас неподалеку, все сложилось бы иначе. Они могли бы утонуть в злобе и ненависти, забыть о любви и отдать свои души богу войны.

Отец Сергий. Священник, который не просто пошел за своей странной, полудикой паствой в огонь и воду, но и встал между ними и смертью. И если бы не он, вряд ли бы распятие прижилось на этой пропитанной кровью языческих жертв земле. Это распятие спасало уже не раз и людей. Другие православные не хотели стрелять в своих единоверцев. Одно дело убить и наказать нехристя дикого, другое – православного, да еще ведь и клятвы ранее дававшего в пользу русского императора.

Гавайцы не отказались от своих традиций. В их хитросплетенном сознании Христос и древние духи слились воедино, образовав причудливый пантеон. Они шептали молитвы Богородице, сплетая ей венки-леи, и называли старых идолов именами апостолов, о которых Сергий рассказывал вечерами у костров.

Но среди воинов уже укоренилось железное убеждение: новый Бог пришел на эти берега и оказался сильнее старых. Почему? Потому что старые боги в гневе насылали на людей черную хворь, от которой гнили заживо, а слуга нового Бога – исцелял.

Дмитрий Леонтьевич знал настоящую причину этих «чудес». Сергий, в юности грезивший медициной и изучавший анатомию в Европе, оказался здесь не случайно. Святейший Синод, отправляя миссионеров на край света, понимал, что слово Божье лучше доходит до сердец, если подкрепляется хиной, скальпелем и чистыми бинтами. Сергий собирал местные травы, много разговаривал с травницами, свои знания передавал им, варил отвары, вскрывал гнойники и останавливал лихорадку. А когда медицина была бессильна, в дело вступала исступленная, фанатичная молитва. И туземцы видели: тот, кто искренне верит новому слову, почему-то выживает чаще. Самоубеждение? И такое может быть.

Тишину площади нарушало лишь потрескивание факелов на стенах форта. Люди смотрели на него…

Дмитрий – вождь Дима Муа – шагнул вперед и молча обнял жену. Его огрубевшие, мозолистые руки, покрытые пороховой гарью и шрамами, легли на ее спину с невыносимой, дрожащей нежностью. Он бережно прижал ее к себе, осторожно сместив вес так, чтобы не давить на туго обтянутый тканью, уже заметно выступающий живот, в котором билась жизнь его наследника. В этот момент он не был вождем. Он был мужчиной, прощающимся со своим миром.

С тем миром, который дорог ему неимоверно, но который он готов покинуть, чтобы мирок жил дальше. Самопожертвование – очищающий душу огонь.

Вдруг плотная стена расписанных татуировками тел дрогнула. Отец Сергий, раздвигая плечи суровых воинов, протиснулся в самый центр круга. На его изможденном лице, покрытом пылью и испариной, горели лихорадочным огнем глаза.

– Я пойду с тобой, Дмитрий, – голос священника прозвучал хрипло, но решительно, разрывая звенящую тишину. Он поправил холщовую сумку с медикаментами на плече. – Я буду нужен там.

Дмитрий медленно отстранился от жены. Повернул голову. Взгляд, которым он одарил священника, был тяжелым, как болотная крица, принесенная сегодня для очередной выплавки металла.

– Нет. Ты останешься здесь, – произнес он.

Его тон был ровным, тихим, но от этого леденящего спокойствия мурашки бежали по спине. В нем не было ни капли от того горячего петербургского лейтенанта, который мог спорить, горячиться или доказывать свою правоту.

За последние месяцы, когда остров захлебывался в крови, когда Дмитрию пришлось взять на себя абсолютную, диктаторскую власть, чтобы племя выжило… Когда его собственным рукам приходилось вершить суд и безжалостно казнить предателей на глазах у всех – вот тогда в горниле этой ответственности и выковался новый человек. Человек, чьи приказы не обсуждались.

Дима Муа смотрел на священника взглядом абсолютного монарха, и Сергий, побледнев, медленно опустил глаза, понимая, что спор окончен.

И только немногие – самые близкие, те, кто стоял с ним в одном строю, – знали правду. Может только лишь ОНА.

Вся эта показная, почти театральная жестокость, леденящие кровь расправы над предателями и железная, не терпящая возражений воля… все это было лишь мучительной ломкой. Внешне мужественный, закаленный морем характер лейтенанта на поверку оказался недостаточно жестким для той мясорубки, в которую он угодил. Ему приходилось ломать себя каждый день, вытравливать из души остатки гуманизма. И мало кто догадывался, что каждый вынесенный им смертный приговор, каждый безжалостный приказ преследовал лишь одну цель – сохранить племя. Выиграть время. Заставить обезумевших от крови недругов соблюдать хоть какие-то, пусть даже не произнесенные вслух, но незримо существующие законы войны.

А война была страшной. С одной стороны – внутри племени. Многие имели старые обиды, не позволяющие жить вместе и создавать новое общество.

Ну а с другой стороны – это люди Мартына Петровича Шпанберга, высадившиеся на берег, забравшего власть у Овцына. Сперва они лютовали от безнаказанности, огнем и мечом выжигая прибрежные деревни. А потом… потом они начали лютовать от животного страха.

Дима Муа и его воины показали пришельцам, что этот остров – не покорная колония, что это такие же люди русские, как и другие, что с ними нельзя силой, только силой. Они продемонстрировали, что умеют не просто защищаться, но и крайне эффективно, почти искусно умерщвлять людей.

Даже внутри мощных фортов, которые русские методично возводили, вгрызаясь вглубь острова, не было спасения. Ни один частокол, ни один каменный бастион не гарантировал, что в темноте часовой не получит в шею бесшумную отравленную стрелу. Местные воины, словно тени, находили немыслимые лазейки в обороне. Они бесшумно перемахивали через высокие стены, таились в тенях пороховых погребов, резали спящих солдат и растворялись в джунглях до того, как поднималась тревога.

Конечно, их убивали. Но гавайские воины, принявшие новые правила игры, дали священный зарок – не сдаваться живыми. Если побег был невозможен, они маниакально, без секундного колебания перерезали себе горло железными ножами. Ножами крайне дурной, грубой выделки, которые оставляли рваные раны, но делали свое дело. И самое горькое для Дмитрия было то, что ковать это примитивное, но смертоносное железо научил их именно он.

– Все, моя душа. Я больше не могу стоять рядом с тобой, – хрипло, словно глотая битое стекло, произнес Дима Муа, а по-русски – Дмитрий Леонтьевич. – Я становлюсь слабым. А мне нужно слишком много сил для того, что я должен сделать.

– Я тебя никогда не забуду, – сказала она и добавила: – я тебя никогда не увижу.

– Ну же! Ты сильная. А Господь… его пути неисповедимы. Молитесь Христу, он поможет во всем.

Он наклонился и поцеловал свою жену. Свою яростную воительницу, которая еще недавно могла броситься с копьем на мушкеты, а теперь превратилась в маниакально осторожную мать. Она берегла себя, прислушивалась к каждому его слову о том, как нужно сохранять плод, как правильно питаться, чтобы выносить дитя, бившееся под ее сердцем.

Он не выдержал и снова заглянул в ее глаза. Темные, бездонные, полные вековой печали. Они манили, гипнотизировали, умоляли остаться. Она все понимала. Знала, что он идет на верную смерть, и знала, что удержать его нельзя.

С нечеловеческим усилием воли Дмитрий заставил себя отвернуться, разрывая этот мистический, сводящий с ума зрительный контакт со своей любимой – обвенчанной с ним по всем канонам православной церкви.

Вокруг них, в плотном кольце, застыли лучшие люди племени. Не только свирепые воины в боевой раскраске, но и ремесленники, строители каноэ, жрецы. Новый вождь, чья бледная, обгоревшая на солнце кожа так сильно выделялась на фоне их бронзовых тел, стал для этого многочисленного, объединенного народа кем-то большим, чем просто лидер. Все они знали, куда и зачем он идет. Все понимали, что он приносит себя в жертву ради их будущего. Ради их детей.

– Я тут… написал письмо Шпанбергу. Передай его обязательно. – К Дмитрию приблизился отец Сергий, протягивая сложенный вчетверо лист бумаги. Руки священника дрожали. – Может, хоть что-то христианское всколыхнется в его огрубевшей душе. Люди устали от крови. Но этих воинов загнать в крепости как крепостных крестьян, сделать из них рабов не выйдет… Ты сам это понимаешь. Останется только одно – истребить этих детей Божьих, заблудших в своих мыслях, но уже ищущих правильный путь к Спасению.

Сергий смотрел на Дмитрия с отчаянной надеждой. Священник не считал Овцына святым, но в глубине души искренне называл праведником. Даже не взирая на кровь, что пришлось пролить Дмитрию Леонтьевичу, устраняя всякие поползновения разных групп к отделению из единого общества островитян.

Когда Сергий понял истинный характер гавайцев, их чаяния, когда осознал, что они, как дети, жестокие и чистые одновременно, которых можно направлять словом и делом – и тогда они платят за добро такой преданностью, что за нее не страшно умереть… В этой любви к острову Сергий мог соперничать только с самим Дмитрием.

– Отец Сергий, берегите их, – тихо, но твердо ответил Овцын, пряча письмо за пазуху. – Я не думаю, что Шпанберг настолько жестокосерден и лишен офицерской чести, чтобы нарушить ту клятву, которую он произнес перед строем своих же солдат, когда призывал меня сделать, что я собираюсь.

Дмитрий бросил мимолетный взгляд на свое парадное гавайское облачение, аккуратно сложенное на циновке поблизости. Тяжелый плащ из желтых и красных перьев, шлем, напоминающий гребень экзотической птицы… Он усмехнулся одними губами. Даже сейчас, спустя столько времени, этот наряд казался ему слишком театральным, похожим на маскарад.

Он не взял с собой ни этот ритуальный костюм, ни оружие. Он шел на поклон к своему смертельному врагу в том единственном, что связывало его с прошлой жизнью – в тщательно сбереженном, вычищенном от грязи и крови мундире лейтенанта Российского императорского флота.

Эта война зашла в тупик. Остров захлебывался кровью, и резню нужно было останавливать любой ценой. И цена была известна. Шпанберг отступит, только если сам Дмитрий Леонтьевич Овцын сдастся ему лично. Только он один, а не те русские моряки, что когда-то ушли за ним в джунгли и теперь оставались в племени, продолжая обучать полинезийцев европейской тактике боя.

Нужно было признать: Мартын Петрович Шпанберг провел блестящую военную операцию. Он, опытный интриган и стратег, сумел дезинформировать Дмитрия, пустив слух о готовящемся масштабном карательном походе на крупнейшее поселение острова… И теперь ловушка захлопнулась.

Мартын Петрович Шпанберг оказался дьявольски хитрым стратегом. Он не пошел в расставленную для него ловушку в джунглях, где гавайские воины уже приготовили волчьи ямы, отравленные колья и засады в кронах баньянов. Старый лис ударил туда, где броня была тоньше всего. Он выведал тайное убежище в скалах, где племя прятало своих детей и стариков – самое ценное, семя и корни народа, гарантию того, что род не иссякнет, что на этой земле снова родятся воины и их жены.

Шпанберг взял их всех. Взял тихо, гениально, даже умудрившись не пролить ни капли крови, словно понимая, что за каждого убитого ребенка остров разорвет его солдат на куски. Но теперь этот живой щит из перепуганных малышей и покрытых седыми татуировками старейшин был в его руках. Шах и мат.

Овцын до последнего надеялся, что сможет выкрутиться из этих жерновов. Он балансировал на лезвии бритвы, зная, что если отдаст приказ убить Шпанберга, то перейдет невидимую черту, за которой прощения не будет ни от царя, ни от Бога. И теперь платой за бескровный захват заложников была его собственная свобода.

Дмитрий стоял у ворот форта. Это было удивительное сооружение: благодаря урокам Овцына, туземцы возвели настоящую цитадель. Стволы железного дерева коа, сплетенные лианами, глубокий ров, земляные валы, облицованные камнем. Островитяне больше не были легкой добычей.

Там, снаружи, за пределами спасительных стен, в мареве полуденного зноя его ожидал отряд русской морской пехоты. Полсотни штыков. Выгоревшие на безжалостном экваториальном солнце зеленые мундиры, потемневшие от пота перевязи, нахмуренные лица под тяжелыми киверами.

Если бы Овцын принял иное решение, эти полсотни солдат остались бы гнить здесь, в красной пыли. Гавайцы, замершие сейчас на стенах форта, уже не были мальчиками для битья с деревянными копьями. Сквозь бойницы на русских морпехов хищно смотрели черные дыры ружейных стволов, в руках воинов блестела отточенная сталь абордажных тесаков и мачете, а на флангах, хищно задрав жерла, застыли две пушки, отбитые у самого Шпанберга. Туземные артиллеристы уже держали над запалами тлеющие фитили. Одно слово вождя – и отряд был бы сметен картечью.

Но Овцын сделал глубокий вдох, наполняя легкие горячим воздухом.

– Простите меня, люди добрые, если чем кого вольно или невольно я обидел! – вдруг крикнул он.

Его голос, поставленный на капитанском мостике, прокатился над частоколом, ударился о базальтовые скалы и эхом разлетелся далеко за пределы форта. Русские солдаты вздрогнули, гавайцы замерли.

– Не со зла я делал то, что делал! Не узнаю, сколь прав был, пока на Суде Божьем не окажусь, и Господь мне в этом судия, как и боги этих земель! – Дмитрий резко обернулся, окидывая свирепым, по-настоящему волчьим взглядом замершую толпу соплеменников. – Но если вы хоть как-то, хоть словом дурным, хоть делом кривым обидите жену мою, нынешнюю вашу правительницу, несравненную Нинуа… Клянусь, я вернусь с того света и вырву ваши сердца!

Он шагнул за ворота. Один.

Он шел уверенно, печатая шаг, хотя все его существо вопило, умоляло развернуться. Ему до судорог в скулах хотелось оглянуться, чтобы в последний раз увидеть ее. Нинуа стояла в проеме ворот. Свирепая амазонка, не знавшая страха, сейчас не могла сдержать слез. Она рыдала в голос, прижимая смуглые руки к животу, и этот звук рвал душу Дмитрия на куски.

Она сильно изменилась за последние месяцы. То ли гормональный взрыв беременности, то ли осознание хрупкости жизни сломали ее первобытную жесткость. Нинуа не хотела признаваться себе, но если бы ей пришлось выбирать: бросить племя и уйти на смерть вместе с мужем, или остаться, чтобы сохранить жизнь их нерожденному ребенку – она, скрепя сердце, выбрала бы… быть с мужем. Овцын стал для нее всем миром, смыслом каждого вдоха. А она была для него больше, чем всё. И именно поэтому он уходил.

Двести шагов. Всего двести шагов от ворот цитадели до шеренги русских солдат.

Дмитрий делал их на предательски подкашивающихся ногах. В ушах шумела кровь, перед глазами плыли темные круги. Он не тешил себя иллюзиями. Он прекрасно понимал, что идет на эшафот или в казематы Петропавловской крепости.

– Хоть бы там сгнить, в родном Петербурге, – мечтательно шептал он.

Петропавловка не пугала, она, за тысячи верст от столицы России, манила. Если смерть, то там. Ну а жизнь… рядом, чтобы понимать, что где-то, что и докричаться можно, нет, не голосом, а сердцем, будут его родные – Нинуа и сын. Овцын был уверен, что сын родится.

Он больше никогда не увидит своих детей. Не возьмет на руки того малыша, что зреет во чреве женщины, ради одного взгляда которой он отдал бы всю планету.

Ноги дрожали, колени готовы были подогнуться, но Овцын расправил плечи. Выпятил грудь в потертом, лишенном эполет, но безукоризненно чистом мундире. Он шел не как сломленный пленник. Он вышагивал так, как подобает вождю непокоренного племени. Как подобает офицеру Российского императорского флота – звание, о котором он, вопреки всей крови и грязи этой войны, никогда не забывал.

Он остановился в двух шагах от строя. Повисла тяжелая, звенящая тишина, в которой слышалось только дыхание пятидесяти человек и далекий рокот океанского прибоя.

– Ваше благородие… проследуйте за нами, – голос прозвучал неуверенно, почти жалко.

Дмитрий перевел взгляд. Перед ним стоял совсем юный гардемарин. Мальчишка с побелевшими губами, чьего имени Овцын даже не знал. Гардемарин отчаянно давил в себе чувство вины, стараясь не смотреть в глаза арестованному лейтенанту.

Ни солдаты, ни офицеры Шпанберга не питали иллюзий. Методы их командира вызывали у многих глухое отвращение. Шпанберг хотел приручить полинезийцев, сломать им хребет, сделать из них покладистый скот для работы на плантациях и стройках. И хотя сам капитан никогда вслух не называл их «рабами», все всё прекрасно понимали. Такое отношение претило русским морякам. Они знали, им зачитывали Колониальный устав, составленный Самим Императором.

Многие из стоящих здесь сочувствовали Овцыну. Они восхищались тем, как один лейтенант смог сплотить дикарей и создать из них армию. Но… между ними стояла кровь. Кровь русских матросов и солдат, убитых в джунглях отравленными стрелами и зарубленных тесаками. Кровь, в которой они напрямую винили Дмитрия Леонтьевича. И эта незримая красная река не позволяла им ни отдать ему честь как герою, ни признать его своим.

Он был для них падшим ангелом. Предателем, вызывающим невольное уважение, но как к врагу, благородному, сильному, но врагу.

Овцын молча кивнул молодому гардемарину, который командовал группой, заложил руки за спину и первым шагнул в сторону берега, навстречу своей судьбе.

Дмитрий Леонтьевич Овцын немало удивился, когда за поворотом узкой тропы, ведущей от побережья, обнаружил, что их ожидают сразу десять оседланных лошадей. Животные нервно пряли ушами и переступали копытами, отгоняя мошкару. Еще совсем недавно на острове было крайне мало этих нетипичных для тропиков животных, привезенных на кораблях с невероятным трудом, чтобы использовать их столь массово для конвоирования одного человека.

– Мы поскачем на лошадях. Нас ждут уже завтра в главном форте, – прервав затянувшуюся тишину, произнес молодой гардемарин. В его голосе все еще сквозила нервозность. – Вы обещали сохранять благоразумие. Рассчитываю на это.

– Мартын Петрович, должно быть, ждет не дождется, когда уже снимет с меня живьем кожу? – горько, но без тени страха усмехнулся Дмитрий Леонтьевич, берясь за поводья и вставляя ногу в стремя. – И не беспокойтесь. Словно русского офицера столь же нерушимо, как слово вождя племени куая.

– Благодарю, сударь. Но что до господина командующего… Об этом мне неведомо, как он вас ждет, – уклонился от прямого ответа юноша, но затем, понизив голос, сообщил крайне важную новость: – Три дня тому назад на рейд прибыли два фрегата. И уж о чем начальство с их капитанами договаривалось, и как востребовало вас… я не знаю.

Дмитрий замер, не успев перекинуть ногу через седло. Сердце на секунду сбилось с ритма.

– Скажите… – Овцын сглотнул вставший в горле ком, – а может быть, с этими фрегатами прибыл кто-то важный? Тот, кто имеет власть и может указывать самому Мартыну Петровичу Шпанбергу?

Он спрашивал с надеждой, хотя глубоко внутри понимал, что эта надежда слишком уж призрачна, почти иллюзорна. Преступлений, за которые его могли вздернуть на ноке реи прямо здесь, на месте, без суда и следствия, было совершено слишком много. По законам военного времени он – изменник.

Овцын тешил себя мыслями, что все убийства, совершенные его руками или по его приказу, касались лишь самых жестоких людей – тех матросов и солдат, которые сами первыми перешли крайнюю черту, пуская кровь местному племени так щедро, что она уже густо удобрила эту вулканическую землю.

И все же, перед своей неизбежной казнью, он хотел добиться хоть какой-то справедливости. Он жаждал не только освободить захваченных детей и стариков – хотя это было первейшей задачей. Он хотел, чтобы в Петербурге, в Адмиралтействе, поняли, зачем он это сделал. Чтобы поняли: он не предавал свою Родину. Он лишь защищал одних, теперь уже верноподданных Его Императорского Величества Петра Алексеевича, от других его верноподданных, которые забыли о чести, превратились в мясников и устроили на острове бессмысленную бойню. Он следовал Колониальному Уставу.

– Нет… Пожалуй, я вам такого не скажу, – гардемарин отвел глаза. – Да и мне кажется, что нет нынче никого, кроме самого Императора, кто мог бы господину Шпанбергу хоть на что-то указать. Он ведь даже отказался подробный отчет отсылать Витусу Берингу, сославшись на особые обстоятельства…

Юноша вдруг резко замолчал, осознав, кому и что он только что сболтнул, и поспешно отвернул своего коня в сторону, подальше от арестованного лейтенанта.

– Не бойтесь, что при мне сказали что-то лишнее. Слово чести, что никак вас не выдам, – поспешил заверить молодого офицера Овцын, выпрямляясь в седле.

Их переход сквозь джунгли оказался легким. Обычно такие малые конные отряды в этих глухих, заросших гигантскими папоротниками местах безопасно не ходили – слишком велик был риск получить из зарослей залп из мушкетов или град отравленных дротиков. Русские матросы ехали, сжимая ружья так, что белели костяшки, ожидая смерти из-за каждого баньяна. Но сейчас… сейчас весь остров знал, куда и зачем направляется Дмитрий Леонтьевич.

Группы полинезийских воинов, сливающиеся с тенями леса, провожали конный десяток лишь тяжелыми, полными мрачной скорби взглядами. Они легко могли бы напасть из засады, вырезать этот отряд за пару минут и освободить своего вождя. Но они не делали этого. Они исполняли его последнюю волю. Овцын чувствовал на себе эти взгляды. Он шел на свою Голгофу, спасая их, а его Нинуа уже получила свою личную Голгофу – стоя у ворот, она оплакивала живого мужа.

На следующий день, когда солнце уже начало клониться к западу, окрашивая океан в цвет запекшейся крови, джунгли расступились. Перед конвоем вырос Главный форт – шедевр и одновременно уродливый шрам на теле острова.

Это была мощная, циклопическая постройка, возведенная по всем правилам фортификационной науки Кевгорна и Вобана. Никакого тростника и пальмовых листьев. Глубокий ров, на дне которого торчали заостренные колья, ощетинившиеся гласисы, и земляные валы, укрепленные тяжелыми фашинами и туго сплетенными габионами. Стены из корабельного леса и тесаного камня вздымались неприступной твердыней. На угловых бастионах тускло поблескивала медь тяжелых двенадцатифунтовых пушек, чьи жерла хищно смотрели в сторону джунглей и бухты. Над главными воротами, сколоченными из толстенных досок железного дерева, тяжело висел на штиле Андреевский флаг. В воздухе стоял густой, едкий запах дегтя, немытых тел, квашеной капусты и сгоревшего пороха – запах чужой, безжалостной империи.

Когда тяжелые ворота со скрипом растворились, впуская отряд внутрь, двор форта встретил их звенящей тишиной. Сотни солдат и матросов выстроились на плацу. В центре, заложив руки за спину, стоял он.

Капитан Мартын Петрович Шпанберг. Сухой, жилистый, с обветренным до черноты лицом, испещренным глубокими морщинами, и холодными, колючими глазами хищника. На нем был щегольской, несмотря на жару, камзол, а на боку висела тяжелая шпага.

Шпанберг сделал несколько медленных шагов навстречу спешившемуся Овцыну. Тишина на плацу была такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. Капитан окинул взглядом вычищенный мундир лейтенанта, его гордую осанку, не сломленную ни пленом, ни страхом. Губы Шпанберга искривились в издевательской, злой усмешке.

– Ну что? Набегались? – голос капитана был похож на скрежет металла по стеклу. – Правитель Куая? Эти игры дорого обошлись Российской империи.

Он буквально выплюнул этот титул, ожидая увидеть, как бывший подчиненный сломается, опустит глаза, начнет молить о пощаде.

Но произошло то, чего Шпанберг не ожидал. Овцын смотрел на него прямо, с ледяным презрением человека, уже перешагнувшего порог смерти. А вокруг… вокруг не было ожидаемого ропота ненависти.

Русские солдаты и матросы, стоявшие в каре, молчали. Да, они помнили своих убитых товарищей. Да, они винили в их смертях Овцына. Но то, что капитан Шпанберг стал использовать в этой войне откровенно грязные, бесчестные методы; то, что прямо сейчас в душных подвалах форта сидят перепуганные насмерть гавайские дети и немощные старики, взятые в заложники… это внезапно нивелировало всю ту ярость, которую русские люди испытывали к лейтенанту-перебежчику.

Заложники-дети – это было слишком даже для этих суровых, огрубевших в боях людей. В их глазах Шпанберг, победивший подлостью, вдруг стал выглядеть куда меньшим офицером, чем сдавшийся Овцын, пришедший в пасть ко льву, чтобы выкупить жизни этих детей ценой своей собственной.

Дмитрий стоял посреди чужого форта, окруженный своими бывшими соотечественниками. Он сделал свой шаг. Но есть ли в этом жестоком мире, где пушки диктуют законы, хоть капля настоящей справедливости?