Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Остров Куая.

Декабрь 1726 года.

Тьма в сыром, пропахшем плесенью и гнилью сарае казалась плотной, осязаемой. Дмитрий Леонтьевич Овцын лежал на земляном полу, брошенный в угол, как ненужное, отсыревшее полено.

Грубые пеньковые веревки глубоко врезались в плоть, намертво стягивая запястья и лодыжки. Он уже давно перестал чувствовать кисти рук – из-за отсутствия притока крови они превратились в два холодных, чугунных обрубка. Дышать было мучительно больно. Каждое движение грудной клетки отзывалось острой, режущей вспышкой: когда его избивали, тяжелые солдатские сапоги с хрустом прошлись по ребрам.

Было такое, что он начал отхаркиваться кровью и даже подозревал, что одно из ребер могло впиться во внутренние органы. Но обошлось… Так, отбили чуть почки, сломали ребра, сотрясение мозга… обошлось.

Но поразительно было то, что в этом смрадном мраке изувеченного человека меньше всего заботило собственное истерзанное тело.

Его мысли лихорадочно метались далеко отсюда. Отпустили ли детей и стариков? Сдержали ли слово? Смогли ли они уйти под защиту стен форта, названного – какая горькая ирония – в его честь, форта Дима-муа? Физическая боль была ему сейчас даже необходима. Он цеплялся за нее, словно желая заглушить ею те невыносимые моральные терзания, что рвали его душу на части.

Память раз за разом возвращала его к моменту ареста. Когда его, еще не связанного, демонстрируя всем как «почетного пленника», вели к этой островной тюрьме, Овцын, цепким взглядом морского офицера, успел заметить многое.

Во-первых, гарнизон форта явно увеличился. Во-вторых, среди солдат мелькали новые, незнакомые лица. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Тот болтливый гардемарин не врал. Где-то там, на рейде, скрытые за мысом, действительно стояли на якорях два русских фрегата.

Дмитрий Леонтьевич не без оснований полагал, что здесь, в сарае, его больше не тронут. Какой смысл? Он ждал, что его немедленно погрузят на шлюпку, переправят на материк и уже там предадут суду. Но прошел день, за ним еще один, и еще… А он всё так же лежал, обездвиженный, избитый, но не сломленный.

В минуты забытья, когда боль немного отступала, перед внутренним взором возникал образ любимой женщины. Мысли о ней и о ребенке, которого она носила под сердцем, были единственным светом в этой сырой могиле.

Казалось, прервать это наваждение невозможно. Но это удалось жирной, размером с добрый локоть, крысе.

Тварь подобралась бесшумно. Овцын не успел отреагировать, как острые резцы с остервенением впились в его ногу. Дмитрий Леонтьевич глухо зарычал сквозь стиснутые зубы и, собрав последние крохи сил, резко и судорожно дернул связанными ногами. Удар пришелся точно в цель. Тварь с мерзким писком отлетела во тьму, тяжело ударившись о дощатую стену. У Овцына появилась твердая уверенность, что этот грызун еще очень нескоро осмелится утолять голод человеческой плотью.

– Ну, ваше благородие? Чего расшумелся? Случилось чего там у вас? – донесся из-за двери приглушенный голос охранника.

Овцын промолчал. Он давно перестал с ними разговаривать. В первые дни он еще пытался выстроить диалог, рассчитывая разжалобить конвоиров, чтобы те хотя бы на палец ослабили путы, медленно убивающие его конечности. Но поняв тщетность попыток, он дал себе зарок не произносить ни слова, пока его не развяжут.

Тишина вновь окутала сарай. Только лишь пищали мыши, или крысы. Но уже словно бы берегли, сочувствовали связанному человеку. А может и прониклись, как он лихо бортанул большую крысу, что теперь и у той наверняка и сотрясение мозга и ребра переломаны.

Но длилась тишина и мир между человеком и грызунами недолго.

Тяжелая дверь вдруг жалобно заскрипела, а затем с грохотом распахнулась настежь, ударившись о косяк. В проем хлынул тусклый свет пасмурного дня, на мгновение ослепив Овцына.

На пороге, заслоняя собой свет, стояла массивная фигура.

– Ну что, гаденыш… Наговорил на меня? Смотрят теперь на меня, словно на человека без чести… – зло, с присвистом прошипел вошедший. – Порядку не знаешь сам… Бунтарь!

Мартын Петрович Шпанберг. Именно он влетел в помещение. Казался пьяным, но так же пошатываться и трястись можно было бы и при сильном перевозбуждении, ну или у человека случился некотролируемы приступ агрессии.

«Сейчас будет бить», – обреченно, но почему-то почти с юмором подумал Дмитрий Леонтьевич, внутренне сжимаясь в комок.

О жестоком нраве Шпанберга на флоте уже ходили жуткие легенды. Лишь недавно по его прямому приказу двух солдат запороли линьками до смерти. А эта нелепая, братоубийственная гражданская война на островах, недавно принявших подданство российского императора, и вовсе сорвала с этого человека все моральные тормоза. Шпанберг понимал, что воюет против своих же, ну если следовать Колониальному Уставу. Хотя вслух отказывался считать туземцев таковыми, и это осознание делало его зверем.

Шпанберг тяжело шагнул внутрь. Подошел вплотную. Овцын ждал удара кованого сапога по сломанным ребрам.

– Рассказывай. Подробно, – голос Шпанберга лязгнул металлом, но, вопреки ожиданиям, бить он не стал. Он лишь навис над лежащим пленником, словно грозовая туча. – Что ты говорил тому старшему лейтенанту, который приходил к тебе вчера⁈

Дмитрий Леонтьевич на секунду опешил. Он даже подумал, не впал ли в беспамятство, не начался ли у него горячечный бред. Какой лейтенант? Никаких разговоров не было. В эту камеру не заходил никто из пришлых, кроме конвоира с миской пойла, да и тот молчал. Влил похлебку, сунул в рот Овцына кусок лепешки и ушел.

Но оцепенение длилось лишь долю секунды. Шестеренки в голове Овцына – голове не просто офицера, но вождя, привыкшего брать ответственность за целое племя – закрутились с неимоверной скоростью.

Шпанберг чего-то боится. Шпанберг думает, что к Овцыну кто-то прорвался. Шпанберг подозревает измену в собственных рядах.

Мощнейший инстинкт выживания, присущий любому живому существу, ударил в кровь адреналином, заставляя забыть о боли в сломанных ребрах. Пленник медленно, превозмогая слабость, поднял голову и посмотрел прямо в налитые кровью глаза своего мучителя. Игра началась.

«Кто-то ведет свою игру», – эта мысль вспыхнула в одурманенном болью сознании Овцына.

Если Шпанбергу подкинули слух о каком-то разговоре с лейтенантом, значит, капитана намеренно выводят на чистую воду. Провоцируют. Заставляют действовать опрометчиво, совершать ошибки. Дмитрий Леонтьевич ухватился за эту идею, как утопающий за соломинку. Значит, там, за стенами этого гнилого сарая, началось тайное разбирательство! Он не забыт.

– А ведь всё могло бы быть совершенно иначе, Дмитрий Леонтьевич… Почему ты стал изменником? К чему вот это вот всё…

Голос Шпанберга неожиданно дрогнул, прозвучав с надрывом. Однако даже истинно христианское сердце Овцына не дрогнуло в ответ. Никакой жалости к врагу не было. Слишком много крови пролилось по вине этого человека, чтобы сейчас верить его фальшивым сантиментам.

– Ты говорил ему, старшему лейтенанту этому, с фрегата Севастополь, о том, что местные дикари давали присягу Государю Императору? – сцепив зубы, спросил Мартын Петрович. Его губы предательски тряслись.

И нет, это был не страх. Это была ярость, с которой Шпанберг боролся внутри себя. Он из последних сил сдерживался, чтобы прямо сейчас не начать топтать тяжелыми сапогами лежащего на земле русского офицера. Впрочем, офицером он Овцына больше не считал – лишь презренным предателем.

– Почему ты молчишь⁈ – вдруг сорвавшись на визг, выкрикнул Шпанберг.

Самоконтроль лопнул. Тяжелый кованый сапог со страшной силой врезался в и без того переломанные ребра лежащего лейтенанта. Овцын захрипел, судорожно глотая спертый воздух, перед глазами поплыли кровавые круги.

– Довольно! Я услышал достаточно!

Резкий, как удар хлыста, и властный голос ворвался в полумрак каземата.

Сквозь пелену боли Дмитрий Леонтьевич понял, что в помещение неслышно вошли еще несколько человек. Он попытался выгнуться, чтобы разглядеть вошедших, но истерзанное тело отказалось повиноваться.

– Развязать Овцына! – бросил в темноту тот же ледяной, не терпящий возражений голос.

Дмитрий Леонтьевич даже не сразу поверил, что эти слова звучат наяву.

– Кто вы такой⁈ Старший лейтенант… Вы не смеете распоряжаться в моей вотчине! И чином я выше, – рыкнул Шпанберг, подобно загнанному в угол зверю. Он резко обернулся к двери и заорал: – Стража! Почему допустили сюда посторонних⁈

Ответом ему была мертвая, звенящая тишина. Ни топота солдатских сапог, ни лязга оружия. Охранников в коридоре больше не было.

Из тени шагнул человек. Тот самый, что считал себя вправе указывать самому Шпанбергу.

– Я – главнокомиссар генерал-губернаторства Америка, – произнес незнакомец с легкой, почти издевательской усмешкой. – Вы меня не знаете, капитан, и именно этим я воспользовался. Действуя тайно, я успел досконально разобраться в ваших кровавых хитросплетениях. Вина за произошедшее лежит не только на Дмитрии Леонтьевиче, хотя его действия и носят преступный характер. Я обвиняю в мятеже и самоуправстве вас, Шпанберг.

– Вы не смеете мне приказывать или обвинять! Я сейчас же велю… – задыхаясь от гнева, начал капитан.

– Вы больше никому и ничего не прикажете, господин Шпанберг, – жестко оборвал его комиссар. – Те офицеры, что были лично преданы вам, уже арестованы. Сейчас их конвоируют на фрегат «Севастополь». И я точно знаю, что больше никто за вас здесь не вступится. Обстановочка в вашем форте, знаете ли, накалена до предела. Народ озлоблен. Очень сильно озлоблен. Вашей крови хотят все.

Тем временем двое крепких матросов, бесшумно появившихся из-за спины комиссара, уже споро перерезали путы на руках и ногах Овцына. Дмитрий Леонтьевич попытался встать, но ноги подогнулись. Кровь, хлынувшая в онемевшие конечности, обожгла огнем. Матросы молча подхватили его под руки, не давая упасть в грязь.

– Вы оба будете доставлены в Петербург, – вынес вердикт комиссар, глядя на измученного лейтенанта. – Пока мы будем идти до устья Амура, я составлю все необходимые сопроводительные бумаги. Но до отплытия вам, Дмитрий Леонтьевич, предстоит выполнить одну задачу. Вы приведете сюда, в форт, всех мужчин и воинов племени, которые могут угрожать русскому владычеству на островах. Крови больше не будет. Мы должны спокойно договориться о мирном общежитии. Они – такие же верноподданные императора, как и иные. Тем паче, что немало кто принял Христа.

Овцын тяжело поднял голову. В его потускневших глазах вспыхнула отчаянная искра.

– Моя жена… – прохрипел он сорванным голосом, в котором звучала одна лишь мольба.

Главный комиссар, облеченный властью самим императором и действовавший в строгом дипломатическом согласовании с генерал-губернатором Витусом Берингом, на мгновение задумался.

За те три дня, что он негласно изучал обстановку на острове, он сделал один безошибочный вывод: если здесь и остался лидер, способный поднять племена на восстание или склонить их к миру, то это жена русского лейтенанта. И хотя комиссар имел полные полномочия прямо здесь и сейчас лишить Овцына звания лейтенанта морской пехоты, он рассудил иначе. Пусть это делает Адмиралтейство в Петербурге. Тем более что в Охотске его уже ждали официальные депеши о немедленной переправке Дмитрия Леонтьевича в европейскую часть России. И живая, лояльная жена-островитянка могла стать в этой политической игре очень сильным козырем.

– Да, хорошо. Забирайте свою жену и отправляйтесь, – кивнул комиссар, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. – В самое ближайшее время вас ждет сложный, изнурительный переход. Но мы снабдим вас всем необходимым: несколько шуб из меха каланов, рукавицы из них же, теплые шапки, шали… Всё это позволит вам и вашей супруге не бояться сибирской стужи. Впрочем, отправим мы вас несколько иначе. По реке Амур. Там не так сильно мерзляво, как нынче на северах.

Комиссар сделал паузу, словно оценивая произведенный эффект.

– С китайцами вышло соглашение. Временное, пока, но русские корабли, имеющие на борту менее десяти пушек, отныне имеют право проходить по этой реке. А там уже не так чтобы сильно далеко, особенно по местным меркам. Дойдете до Енисейска, оттуда будете доставлены в Миасс. А уж из Миасса нынче налажены ямские станции вплоть до самой Казани. Теперь дорога до Петербурга составит даже меньше года, как бы летом в Петербурге уже не были. Но ответьте мне честно, лейтенант: готовы ли вы к тому, что ваша жена будет рожать в пути, а потом, с младенцем на руках, продолжать этот тяжелый тракт?

Вопрос был не праздный, он бил в самую точку. Но оставлять здесь свою жену, в неизвестности, среди тлеющего пепелища бунта… В Дмитрии Леонтьевиче сейчас взыграл тот самый первобытный мужской эгоизм, которого обычно было крайне мало в этом благородном человеке. Он не мог ее здесь оставить.

– Да. Я отправлюсь. Самому Государю на поклон пойду, в ноги упаду, повинюсь, – хрипло, но твердо ответил Овцын, опираясь на плечи матросов. – Только умоляю, прекратите эту кровь! Тех, кто не присягал Императору на верность, не карайте слепо. Больше половины из них уже начали принимать Христа всем своим сердцем. Это будут верные, русские люди… Если только остановится резня.

– Я это уже понял. И не извольте беспокоиться, – комиссар смягчил тон. – В одной из моих депеш Государю будет прямо указано, что вы, как и отец Сергий, сыграли в умиротворении этих земель немалую роль. Я сочувствую вам. И, как ни странно, я сочувствую даже вам, Мартын Петрович.

Комиссар медленно повернулся в сторону Шпанберга, который стоял в углу неподвижно, словно потемневшая от времени тень.

– Удивительно, как складывается история, – задумчиво произнес посланник генерал-губернатора Витуса Беринга. – Вы оба хотели блага для Российской Империи. Но стремились добиться его абсолютно разными, взаимоисключающими способами. Было бы иначе, возжелай вы в самом деле пойти против российской короны – подобного доверительного разговора прямо сейчас не состоялось бы. Вы бы уже болтались на реях. А так… Господа, собирайтесь в дорогу. И вас, Мартын Петрович, я настоятельно попрошу больше не заниматься самоуправством. Не пробуйте защищаться. Моих людей здесь, на острове, сейчас не больше, чем ваших. Но поверьте мне на слово: без моего приказа никто из них не сдастся, они будут драться до последнего вздоха. Если хотите убиться головой об стену – можете и дальше сопротивляться моей воле.

Никто больше воле комиссара не сопротивлялся. Даже радовались увидеть капитана поникшим. Это к Овцыну были противоречивые чувства у людей. К Шпанбергу однозначное – те, кто оставался на острове, ненавидели капитана. А его приспешников представитель Тайной канцелярии быстро вычислил и нейтрализовал.

Спустя два часа тяжелые кованые ворота форта Дима-муа с протяжным скрипом отворились, впуская внутрь промозглый ветер с океана.

Овцын щурился от тусклого, но все равно режущего отвыкшие глаза дневного света. Матросы бережно вели его под руки по грязному, истоптанному солдатскими сапогами снегу. Навстречу ему, сквозь расступающийся строй угрюмых, сбитых с толку гарнизонных солдат, бежала женщина. Ее темные волосы выбились из-под теплого платка, глаза были полны слез, а округлившийся живот выдавал скорое приближение новой жизни.

Она не произнесла ни слова. Просто рухнула перед ним на колени, прижимаясь лицом к его истерзанным, перевязанным свежими тряпицами рукам. Дмитрий Леонтьевич, превозмогая ломоту в сломанных ребрах, опустился рядом с ней прямо на грязный снег и прижал к себе.

Чуть поодаль, окруженный плотным кольцом гвардейцев комиссара, стоял Шпанберг. С него сняли шпагу. Фрегат «Севастополь» обошел чуть остров и стоял на якорях рядом. Ну а старший лейтенант Георг Франс Митволь решил в итоге, что с него не убудет, если сам явится для разговора к местным.

Шпанберг смотрел на воссоединение Овцына с женой тяжелым, нечитаемым взглядом. В нем больше не было ярости, лишь пепел сгоревших амбиций и осознание того, что его железная хватка, которой он пытался удержать этот край, оказалась ошибкой.

На следующее утро рейд у острова ожил. На мачтах фрегата «Севастополь» и сопровождающего его корвета хлопали на ветру паруса.

Овцын стоял на палубе. Жена жалась к его боку, пряча лицо от соленого ветра на его груди. В трюме, под надежной охраной, находился Шпанберг.

Корабль вздрогнул, когда якорь оторвался от морского дна. Дмитрий Леонтьевич смотрел на удаляющийся скалистый берег, на деревянные башни форта, названного его именем, и думал о том, что ждет их впереди. Ледяные воды Охотского моря, широкое русло неведомого Амура, скрип ямских телег, пронизывающий холод Сибири и, наконец, блестящий, беспощадный Петербург.

Путь к прощению и новой жизни только начинался, и он обещал быть куда страшнее любого шторма. Но чувствуя биение двух сердец – своей женщины и своего нерожденного ребенка – Овцын знал, что дойдет до конца. И для чего он это делает.

Глава 9

Петербург.

15 декабря 1726 года.

Нева уже могла, казалось, выдержать и прилет пушечного ядра, и не проломится лед, так казалось. На дворе стояло явно ниже десяти градусов мороза, а то и все пятнадцать. Но в отапливаемой купальне русского императора, в левом крыле Зимнего дворца все еще были отголоски лета. Ну почти…

Под высокими сводами отапливаемой купальни царил полумрак, разрываемый лишь неровным светом свечей в настенных шандалах. Но света хватало, чтобы и себя видеть, и чтобы я замечал все и всех. В особенности одну черноволосую несравненную особу.

Тяжелая дубовая дверь глухо скрипнула, впуская меня в зал.

– Ну, постыдился бы… Как ты входишь? Все естество наружу, – ее бархатистый, низкий смех гулким эхом отразился от влажных стен.

Моя красавица-жена, нежащаяся у края бассейна, блеснула в полумраке белоснежной улыбкой и с наигранной строгостью погрозила мне изящным пальчиком. В ее глазах плясали лукавые огоньки.

– А к чему мне стесняться? – я нарочито недовольно проворчал, сбрасывая халат на руки бесшумно подошедшей прислужнице. – Всё при мне, статью не обижен. Да и возраст – дело наживное. А был бы и старше – императору, чай, всё дозволено.

Я злился, но злился по-доброму. Казалось бы, чистый оксюморон. Но это величайшая роскошь, доступная лишь тогда, когда ты по-настоящему счастлив. Когда видишь напротив потрясающую женщину, которая искренне радуется даже твоему напускному ворчанию.

Где тут может быть место злости? Так вода холоднющая! А я с парилки только вышел, и хотел не просто побарахтаться в водичке, а еще и дать себе нагрузку, поплавать с километр.

Я подошел к краю. Вода манила холодным, почти свинцовым блеском. Двух дней явно не хватило, чтобы ледяная вода с Невы прогрелась до комфортной температуры даже в этом натопленном помещении. Надо было велеть истопникам не жалеть дров. Но отступать поздно.

– Ух! – выдохнул я и с тяжелым всплеском рухнул в воду.

Ледяные иглы впились в распаренное после бани тело. Гулкий удар воды разорвал тишину купальни. Сидящая неподалеку Мария Дмитриевна, моя женушка, в лучшем своем наряде – это когда полностью обнаженная – тихо вскрикнула – поднятая мной волна с головой окатила ее, особенно ножки, которыми она до этого беззаботно болтала в воде.

Я вынырнул, проводя руками по лицу и поправляя свои уже стриженные, но все же с палец длинные волосы. Усы, кстати оставил все же. Еще и бороду… Но такую, как в будущем могли постричь в барбершопе, аккуратную, чуть больше, чем то, что можно назвать «небритостью». Модник… Еще и постоянные тренировки «выровняли» тело.

Ну почти… Но я очень много упражнений делал и делаю на плечи. Не скажу, что они у меня стали широкими, но не такими скудными и несуразными, как ранее. И так со всем телом. Плохо набиралась мышечная масса, да я к культуризму и не стремился. А вот чтобы быть активным и не задыхаться от перехода из комнаты к Тронному залу – мои тренировки в пользу.

Вода была на удивление чистой, кристальной. Наши недавние химические опыты с обеззараживанием – местным аналогом хлорки и еще пары шипучих реагентов – сработали безупречно. Никакой цветущей зелени, и кожа потом не чешется. Я пристрастился к этим заплывам, да и жену плавать научил.

– Это тебе после баньки так горячо, оттого и вода студеной кажется. А мне – в самый раз, – мурлыкнула моя прелестница.

Она небрежным, царственным жестом откинула за спину тяжелую волну смоляных волос. В тусклом свете масляных ламп ее первозданная, налитая зрелой женственностью красота казалась ослепительной. Она сидела без малейшего стеснения, уверенная в своей абсолютной, гипнотической власти надо мной. Я предлагал ей пошить новомодный купальник, но здесь, скрытая от чужих глаз, она предпочитала свободу.

И кто я такой, чтобы этому противиться? Император сильнейшей державы мира? Всего-то… порой этого мало, когда женщина хочет… За одну ее улыбку я был готов бросить в топку войны половину Европы.

Ну да… для красного словца сказал. Но ведь, действительно по весне половина Европы бросится в топку войны. Так что можно сказать, что это из-за Маши, аргументировать сложно. Ну да и зачем аргументы когда царствуют чувства и эмоции?

Я провел взглядом девушку, за что сам себя раньше покорил, чем с укором бросила взгляд Маша. Ну да…

Вокруг скользили бесшумными тенями прислужницы. Юные, статные, в легких, почти невесомых туниках на голое тело – будто настоящие античные нимфы. Трое из них и впрямь были гречанками, привезенными из недавних крымских походов. Кто-то другой на моем месте, облаченный абсолютной властью, давно бы потерял голову от этих искушений. Жена словно проверяла меня на прочность, намеренно окружив этой живой красотой.

Но мой взгляд был прикован только к ней. Напряжение в воздухе было почти осязаемым – густым, первобытным.

О времена, о нравы! Русскому престолу по-прежнему претила восточная разнузданность или похоть Европы. Мы сохраняли целомудрие власти, хотя иные монархи покрутили бы у виска: зачем вести такой аскетичный образ жизни, когда можно взять в охапку любую из этих прелестниц, разносящих фрукты и ледяные напитки?

Но нет. Власть – это в первую очередь контроль над собой. Да и к тому же, пусть лучше мне прислуживают эти девы, чем я позволю какому-нибудь мужчине-слуге, пусть даже евнуху, бросить хоть один случайный взгляд на красоту моей императрицы.

Мысль о евнухах невольно заставила меня вспомнить утреннюю беседу с Александром Даниловичем.

– Что? – заразившись от меня смехом, спросила Маша.

– А вот думаю Алексашку евнухом сделать, чтобы мы могли вот так с тобой нагие пребывать, а он докладывал бы о делах на Востоке, – сказал я.

Светлейший князь, этот неугомонный, хитрый лис Меншиков, снова пытался подобраться поближе, прощупать почву. Притащил ананасы. Выращенные, как он льстиво хвастался, в «его» оранжереях. Вот только оранжереи эти, как и его бывшая вотчина, Ораниенбаум, теперь – государственные. Филиал Академии Наук. Теперь там ученые мужи по моему приказу бьются над выведением новых сортов сельскохозяйственных культур.

И успешно, как мне докладывают работают. Обещают новые семена многих культур уже к весне.

Ледяная вода окончательно прояснила мысли. Пока Меншиков интригует вокруг ананасов, в моей голове уже выстраивалась многоходовая комбинация, холодная и безжалостная.

Они не понимают главного. Тростниковый сахар сейчас стоит баснословных денег, монополия держит за горло половину мира. Но скоро я появлюсь в Академии со знанием дела. Сахарная свекла. Если наладить правильный процесс ее переработки и экстракции, мы зальем Европу дешевым сахаром. Мы обрушим их рынки. И эта сладкая пудра принесет Империи прибыли большие, чем все пушки и штуцеры вместе взятые.

Осталось только вырастить такую свеклу. У той свеклы, что была еще год назад, сахара мало. Нужно больше!

Я улыбнулся, глядя на жену, но глаза мои, отражающие блики воды, уже смотрели сквозь время и пространство – туда, где ковалась новая, стальная мощь России. Где свекла сладкая.

Нет, всё было не так просто. Впрочем, и не сказать чтобы запредельно сложно.

Я перевел взгляд на серебряный поднос с засахаренными фруктами… свекла… который только что бесшумно поставила на столик одна из прислужниц. Темноволосая бестия.

Я поймал ее быстрый, цепкий взгляд – она украдкой, но жадно рассматривала меня, уделяя особое внимание тем частям тела, которые скрывала лишь прозрачная вода бассейна. Признаться, этот дерзкий, почти хищный интерес забавлял и будоражил мужское естество. Власть опьяняет, но власть, помноженная на животное влечение подчиненных, – наркотик пострашнее.

Но – только жена. Исключительно она. А эту юную ведьмочку нужно отслать от греха подальше. Впрочем, нет. Сперва я поручу Тайной канцелярии негласно прощупать ее. Не является ли эта прелестница чьей-то креатурой? Не начали ли интриговать под меня? Может, неугомонный Александр Данилович Меншиков снова что-то умыслил? Клялся ведь, старый лис, божился и землю ел, что больше никогда не посмеет тайными путями, через постель или слуг, искать моего расположения. Но верить Меншикову – что по тонкому льду весной ходить.

Я снова бросил мимолетный, но жадный взгляд на жену, стараясь впечатать в память этот образ – порочный и невинный одновременно. Маша стояла на бортике бассейна. Искусительница. Шельма. Она знала свое тело в совершенстве, знала, под каким углом падает свет на изгиб бедра, как капли воды блестят на коже. Она знала, как найти ко мне подход, как высечь искру.

Не давая себе опомниться, я с силой оттолкнулся ногами от скользкого мрамора и ушел в воду с головой, начиная свой очередной заплыв на двести метров.

Бассейн был узким, всего на две дорожки, но длинным – целых двадцать пять метров чистой воды. Наличие этой огромной каменной чаши и жаркой сауны всего в пяти шагах от нее было величайшим технологическим достижением нового Зимнего дворца. Моей личной прихотью.

И важно, что технология оказалась уже отработанной. Есть у нас и широкий бассейн и длинный, на шагов сто двадцать… Не хотят окончательно мои инженеры переходить на новую метрическую систему в килограммах и метрах.

Так вот, этот бассейн находится на Заводе – так просто называется экспериментальный механический завод. Там, на воде, в бассейне, испытываются пароходы и строятся макеты даже кораблей в металле. Нет, не цельнометаллические, но обшитые медью, или сталью. Изучается осадка… да все, что нужно. Сами пусть уже решают, как и что испытывать. Мне было главное, что уменьшенная сильно паровая установка поставлена на корабль. Все… остальное мои инжинеры додумают и до ума доведут.

Было лишь одно «но», не дававшее мне покоя. Мы так и не наладили должную механизацию. Вода не циркулировала, не очищалась непрерывно перед тем, как заполнить чашу. Мне, человеку с сознанием из другого, будущего века, где нажатие кнопки решало всё, было дико и некомфортно вспоминать, что изначально воду сюда таскала ведрами целая сотня слуг.

Сейчас, слава Богу, установили ручной насос. Но накачать им воду в бассейн, глубина которого в одной из частей достигала почти трех метров, требовало каторжных усилий. Ничего. Андрей Нартов – гениальный механик, Ломоносов и другие ему в помощь. Я уверен, он скоро сообразит, как приспособить для этих нужд паровую машину. Дайте только время.

Вон, капсюль же собрали. Уже и патроны делают, тайно, на Заводе, где система охраны не хуже, чем у меня. Револьвер я нарисовал, как помнил и знал, без подробностей. Но этим людям дай только направление, да еще и убеди их, что это возможно, и они обязательно сделают.

Я проплыл пятьдесят метров, мощно загребая воду, как вдруг… словно ошпаренный, резко затормозил и почти выпрыгнул из воды на бортик.

Не физическая боль ударила по нервам. Это организм, помнящий холодный ужас уремии, словно закричал изнутри, напомнив, что вода ледяная. И Тот, кто чудом даровал мне вторую жизнь и здоровье в этом теле, вряд ли одобрил бы глупый риск. Не стоило усугублять старую проблему Петра, которая могла бы вспыхнуть с новой силой, если переохладиться в этой искусственной проруби.

Воду нужно греть основательно.

– Опять⁈ – голос Императрицы, не по короне, а по месту, которая она занимает в моем сердце, сорвался на испуганный крик.

Маша бросилась ко мне. Она поскользнулась на мокром мраморе, едва не упала, но ее вовремя подхватила под локоть одна из служанок. Жена подбежала, тяжело дыша, ее глаза расширились от ужаса.

– Нет, нет, всё хорошо, – хрипло выдохнул я, поспешно перехватывая ее руки, пытаясь успокоить. – Просто… вода в следующий раз должна быть куда как теплее.

– Давай заканчивать! – отрезала она, с неприкрытой тревогой глядя на меня.

Ее взгляд скользнул ниже, туда, куда в иные моменты она смотрела с темным, страстным вожделением. В место концентрации греха. Впрочем, разве есть между мужем и женой что-то постыдное или похабное? Разве что откровенные извращения, которым нет и не может быть места в нашей спальне.

Но сейчас от этого ее тревожного, полного жалости взгляда стало как-то неуютно и горько. Мне хотелось чувствовать себя мужчиной. Не стариком, чье здоровье нужно беречь, как хрустальную вазу. Если не юношей, то зрелым, мощным самцом, который еще может всё.

Глухо рыкнув, словно зверь, почуявший кровь, я шагнул к ней. Вода ручьями стекала с моего тела. Я подхватил ее на руки – она вскрикнула, то ли от неожиданности, то ли от обжигающего холода моей кожи – и, тяжело ступая босыми ногами по камню, понес свою драгоценную ношу прямо в жаркое марево сауны.

Там, в густом, пахнущем хвоей и распаренным дубом полумраке, мы предались любви. Исступленной, отчаянной, словно пытаясь доказать себе и всему миру, что мы живы, что мы полны сил. Мы любили друг друга и в едином порыве благодарили Того, кто свел нас сквозь время, позволив заключить этот немыслимый союз. Возможно, с точки зрения церкви это было неправильно, возможно, это граничило с богохульством – но на пике страсти, задыхаясь от наслаждения, мы шептали слова благодарности небесам.

– Тебе… в этом деле… – тяжело дыша, пробормотала Маша, уронив голову мне на грудь.

Она давно взяла за правило делать модную нынче гимнастику, ее тело было сильным и упругим, но даже для нее этот любовный марафон оказался изнурительным. Изнурительным, но бесконечно блаженным.

– Тебе нужно посостязаться с польским королем, Августом, – она тихо рассмеялась, обжигая мою кожу горячим дыханием. – Европа еще не знает… кого истинным жеребцом назвать…

Воздух в парилке, густой от аромата распаренного дуба, эвкалипта и хвои, казался почти осязаемым. Я сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, чувствуя, как бешено колотящееся сердце постепенно замедляет свой ритм, а тело наливается приятной, тяжелой усталостью.