Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Завет Петра 12. Царьград

Глава 1

Петербург

13 ноября 1726 года.

Химическая лаборатория Императорской Академии, расположившаяся в новом крыле на Васильевском острове, не имела аналогов в мире. Это была не темная алхимическая пещера, пропахшая серой и мистикой, а храм зарождающейся точной науки.

То, сколько потребовалось денег для того, чтобы ее создать… Линкор! Целый линейный корабль можно было бы построить. Но только может ли один корабль, пусть бы и лучший в мире, сравниться с тем, на что способна наука химия, если она только будет продвигаться нужными людьми.

Высокие сводчатые окна заливали светом длинные столы из мореного дуба, покрытые для стойкости свинцовыми листами. Здесь не было пыльных фолиантов с заклинаниями. Вместо них – идеальная чистота и строгая система. Под потолком тянулись невиданные для Европы жестяные короба принудительной вытяжки, проект которых набросал лично Император. На столах блестело венецианское и богемское стекло: реторты, колбы, змеевики охлаждения. В стеклянных шкафах покоились точнейшие аналитические весы, способные уловить вес пылинки, и тигли из платины – металла, который по указу государя начали тайно добывать на Урале. Термометры, микроскопы, стетоскопы, манометры…

И нет жабьих ножек, сушенных змей. Все же время алхимии уходит, а наука химия занимает свое достойное место среди прочих.

В этот день в лаборатории находились трое.

Граф Яков Вилимович Брюс, постаревший, но сохранивший острый, проницательный ум, сидел в кресле, опираясь подбородком на трость. Он выступал здесь оком государевым и главным куратором. Смотрел, а если уж быть честным, то чаще спал в стуле, когда творилось волшебство… наука.

Над столом колдовал Иоганн Конрад Диппель – доктор медицины, химик, человек скандальный, изгнанный из половины стран Европы, но выкупленный русским Императором за вес золота. Диппель в кожаном фартуке, с растрепанными седыми волосами, ворчал что-то на смеси латыни и немецкого, аккуратно перенося щипцами крошечный медный колпачок.

Он постоянно бурчал и адъюнкты, которые приходили к нему на учебу и стажировку прозвали профессора и академика Императорской Академии наук «Бур-бур».

А рядом с ним, затаив дыхание, стоял рослый, широкоплечий юноша лет пятнадцати. Русые волосы стянуты в простой хвост, глаза горят фанатичным огнем познания. Михайло Ломоносов, сын холмогорского рыбака, вырванный из безвестности специальным указом по поиску «отроков, к наукам зело склонных».

Ломоносов ходил к Диппелю после того, как отрабатывал на заводе. Нартов разрешал своему лучшему ученику постигать науки. Ну как Нартов… Он говорил, что разрешает, а ведь это была воля самого государя.

– Осторожнее, герр Диппель, – не выдержал юный Михайло, подаваясь вперед. – Кристаллы сухие. Вчера, когда влаги было больше, состав вел себя смирно. Но сейчас от малейшего трения может случиться конфузия.

– Не учи ученого, юноша! Иди свои конструкты собирай! Инженер… На кой черт ты мне тут сдался. Еще и на немецком несносно плохо говоришь, – огрызнулся Диппель, не отрывая взгляда от пинцета.

– Бур-бур! – огрызнулся Ломоносов.

– Что?

– Ничего, герр академик. Готов слушать брань вашу и дале, как угодно. Только не отлучайте от науки! Мы же уже рядом с открытием по государеву наказу.

– Мы? Несносный ломатель носов! Я! – сказал Диппель и горделиво подбоченился. – Я работал с едкими кислотами и ртутью, когда ты еще пешком под стол ходил. Флогистон в этом сером порошке спит крайне беспокойно. Император поставил задачу: огонь должен рождаться не от искры кремня, а от удара. И мы это сделали.

Брюс глухо кашлянул.

– Вот и разбудили господина Брюса! – прошипел Диппель.

– Меньше слов, доктор Диппель, – тут же разразился показным гневом Брюс, который и не заметил, что более часа проспал. – Государь ждет результатов. Кремень в дожде и сырости дает осечки. Армия, чьи ружья будут стрелять в любой ливень, завоюет мир. Вы уверены в этом вашем… гремучем порошке?

– Я уверен в химии, граф, – гордо ответил немец. – Мы соединили то, что указал Его Величество в своих… м-м… весьма странных, но гениальных набросках. «Крепкая водка», винный спирт и живое серебро. Ох и намучились мы с очисткой! Но юный варвар, чья фамилия… ломатель носов, – Диппель кивнул на Ломоносова, – предложил пропустить газ через водяной затвор, что уберегло нас от отравления и взрыва.

Ломоносов просиял, но тут же нахмурился.

– Никакого флогистона там нет, господин Диппель. Я же показывал вам расчеты на весах! Масса не исчезает и не берется из ниоткуда. В этой соли просто заперта сила расширения воздуха, которая высвобождается от сжатия, – сказал Михайло.

– Ересь! – отмахнулся Диппель. – Но ересь, которая почему-то работает.

Немец, наконец, установил крошечный медный стаканчик – капсюль – на специальную стальную наковальню. Внутри капсюля, запечатанная капелькой лака, таилась микроскопическая порция нового вещества – гремучей ртути.

Брюс подался вперед, забыв про больную спину. Это был момент истины. Недели расчетов, десятки лопнувших колб, пара легких ожогов и бессонные ночи. Если это сработает, мушкеты с их капризными замками, пороховыми полками и кремневыми камнями навсегда уйдут в прошлое.

Над наковальней был закреплен стальной боек на пружине – точная копия ружейного курка, только направленная вертикально вниз.

– Все наденьте стеклянные очки! – скомандовал Диппель. – Михайло, тяни за шнур, несносный ты ученик!

Ломоносов нацепил на нос тяжелые защитные консервы из толстого стекла, взялся за кожаный шнурок, взводящий пружину, и посмотрел на Брюса. Граф кивнул.

Юноша резко дернул шнур. Стальной курок сорвался с шептала. Он ударил по медному колпачку с невероятной скоростью.

– Хрясь!

Звук был таким резким, хлестким и оглушительным, что Брюс инстинктивно вжал голову в плечи. Это был не шипящий хлопок пороха, а сухой, режущий слух удар кнута. Ослепительная сине-желтая вспышка на долю секунды озарила наковальню, и тут же к потолку взвилось плотное колечко сизого дыма. Медный колпачок развернуло розочкой, а на стальной плите осталось черное пятно гари.

В лаборатории повисла звенящая тишина. Было слышно лишь, как в трубах вытяжки гудит ветер.

– Святый Боже… – выдохнул Ломоносов, стягивая очки. Его лицо было бледным, но в глазах плясал абсолютный, чистый восторг. – Сработало! Без огня! Без искры! Один только удар!

Диппель рассмеялся – хрипло, безумно, как человек, только что ухвативший Бога за бороду.

– Мы сделали это, граф! – закричал он, размахивая пинцетом. – Химический огонь! Вы видели эту вспышку? Она прожжет любой заряд! Дайте мне закрытую трубку, дайте порох, и этот капсюль воспламенит его даже под водой!

Яков Брюс медленно поднялся. Он подошел к столу, снял перчатку и осторожно потрогал закопченную сталь наковальни. Металл был горячим. Старый полководец, видевший Нарву и Полтаву, смотрел на разорванный медный колпачок, но видел совершенно иное.

Он видел линии русской пехоты под проливным дождем. Видел, как враг в панике опускает свои бесполезные, отсыревшие кремневые ружья. А русские полки, оснащенные новыми замками с этими крошечными медными шапочками, дают слитный, сокрушительный залп, не обращая внимания на непогоду.

– Вы хоть понимаете, что вы натворили, господа? – тихо, с благоговением произнес Брюс. – Вы сегодня не просто смешали реактивы. Вы сегодня отменили половину правил войны.

– И это только начало, Яков Вилимович! – Ломоносов чуть ли не прыгал на месте от распирающей его энергии. – Если государь был прав в этом, значит, и его теория о сжатом паре верна! Дайте мне доступ к литейным печам Демидова, и я докажу, что…

– Тише, тише, неугомонный, – Брюс позволил себе скупую улыбку и положил руку на плечо юноши. – Всему свое время. Сначала – капсюль.

И что за слово-то такое? Кто придумал?

– Государь! – в унисон сказали Ломоносов и граф Брюс.

Граф повернулся к Диппелю.

– Доктор. Пишите отчет Императору. Немедленно. Формулу и технологию очистки зашифровать личным кодом государя. Михайло, прибери стол. С завтрашнего дня мы переходим к испытаниям на ружейных стволах. И да… – Брюс хитро прищурился. – Я распоряжусь, чтобы вам обоим выписали из казны премию. Такую, чтобы хватило на покупку небольшого поместья. Вы заслужили. Не зря государь распорядился наделать железных патронов… Вот как знает наперед наш Император. Как Богородица ему шепчет, как должно быть для Отечества.

Все трое перекрестились.

– Все господа. Неча мне с вами… Я на доклад к императору, – сказал граф.

– А я? – возмущенно спросил Диппель.

– Я ответственный, мне и ходить! Не переживай ты, укажу, как есть. Ты все изобрел. Я же только бдил неусыпно.

– Ага… бдил он! Спал! – пробурчал Ломоносов. – А как же я?

– А ты… ты нынче же думай, как ладить много гремучей ртути, Михайло. И чтобы от меня ни к кому!

– Так бранитеся же всегда. А тут ни к кому…

Диппель нахмурился, вспоминая русскую приказку.

– Кто кого чубит, тот того любит! – сказал он с жутким акцентом.

– Вы мне что? – спросил граф Брюс, находясь у выхода.

– Нет, ваше сиятельство,– поклонился Диппель.

Когда за Брюсом закрылась тяжелая дубовая дверь, Диппель и Ломоносов переглянулись. Старый циничный немец и юный русский самородок. Между ними была пропасть в возрасте, опыте и взглядах на химию. Но сейчас они оба улыбались одинаковыми улыбками людей, шагнувших за горизонт возможного.

– Ну что, варвар? – хмыкнул Диппель, снимая фартук. – Заложим новую партию? Только в этот раз температуру будем держать строже. – Обязательно, господин доктор, – кивнул Михайло, бережно подбирая раскуроченный медный капсюль и пряча его в карман на счастье. – Только чур, водяной затвор собираю я. Иначе вы нас тут точно на воздух поднимете со своим флогистоном!

* * *

Петербург.

15 ноября 1726 года.

Середина ноября 1726 года выдалась в Петербурге на редкость суровой. Свинцовые воды Невы уже сковало льдом, а колючий балтийский ветер швырял в высокие окна Нового Зимнего дворца пригоршни сухого снега. Однако в грандиозном Тронном зале, освещенном тысячами восковых свечей в хрустальных люстрах, царила удушливая жара от натопленных изразцовых печей и дыхания сотен людей.

Здесь собрался весь цвет Империи, иностранный дипломатический корпус и высший генералитет. Все ждали беспрецедентного события.

Двустворчатые дубовые двери распахнулись, и церемониймейстер трижды ударил в пол тяжелым жезлом.

– Светлейший князь Ижорский, Александр Данилович Меншиков! – разнесся под сводами его зычный голос. – И Его Величество шахиншах Персии, Тахмасп Второй!

По залу прокатился приглушенный гул. Никто не ожидал возвращение опального Меншикова. Уж тем более, что я верну ему все титулы. А вернул! И даже газеты разродятся статьями, почему. Чтобы всем было понятно, что я не эмоциями живу, а рационально. Пусть хоть кто сделает для России столько, как Данилыч за последний год!

Он Иран и Среднюю Азию под мою руку привел. А если еще и с Амуром удастся… Ну не хотят пока китайцы идти на переговоры. Запрашивали мы, чтобы спокойно, дипломатией договориться, найти кому взятки дать, например.

А пока Александр Данилович, в расшитом золотом мундире, увешанный орденами так, что слепило глаза, вышагивал по ковровой дорожке с видом триумфатора, шествовал и смотрелся гордо. Он выполнил приказ. Он привез в Петербург правителя древнего Ирана.

Рядом с ним, сохраняя восточное достоинство, но явно подавленный величием русского двора, шел Тахмасп II. Молодой шах, чья страна была растерзана афганскими мятежниками и турецкими вторжениями, сделал единственный верный шаг, чтобы спасти свою династию.

А что, собственно ему оставалось? В Персию вошла армия. Сорок тысяч новых полков, которые были набраны в Средней Азии и обучены русскими инструкторами. Этой армии в Персии не было кому противостоять в принципе. А после смерти Надира и афганского шаха, так и вовсе.

Я сидел на троне, на своем, Железном, небрежно положив руку на державный скипетр, и смотрел, как они приближаются. Рядом не было наследника. Петруша, сержант Романов, нынче на выходе, грязь и липкий снег месит сапогами, передвигаясь между Выборгом и Петербургом, отрабатывая походные переходы.

Да и девочек моих не было. А вот Машу я усадил рядом с собой. Как императрицу, не коронованную, но сидящую по правую руку. Все же нужно ее короновать, не правильно как-то это все.

Остановившись в пяти шагах от ступеней, Тахмасп приложил правую руку ко лбу, губам и груди. А затем, к изумлению европейских послов, персидский владыка опустился на одно колено. Тишина в зале стала звенящей.

– Я, Тахмасп, сын Султана Хусейна, законный владыка Ирана, – его голос, усиленный акустикой зала, дрожал, но слова звучали твердо. Переводчик чеканил их на русском. – Пред лицом Неба и людей, вручаю судьбу мою и державы моей в руки Великого Императора Всероссийского. Отныне мой меч – твой меч. Мои враги – твои враги. И да пребудет Персия верным щитом Российской Империи на Востоке.

– И да будет Россия и ее император мечом и отцом для всех народов, что поклонились мне! – сказал и я.

Так, текст по наитию в голову пришел. Но он не нарушил регламент.

Я медленно поднялся. Спустился на одну ступень и протянул руку шаху.

– Россия принимает твою клятву, брат мой Тахмасп. Встань, ибо отныне ты под моей защитой, и никто не посмеет посягнуть на твой трон.

Зал взорвался криками «Виват!». Я видел, как побледнел в толпе английский посол Уорд, осознав, что путь в Индию теперь действительно в моих руках. Но главное действо было еще впереди. Ну так я не блефовал, когда об этом с ним разговаривал.

Когда первая волна ликований улеглась, и шаху отвели почетное кресло по правую руку от моего трона, церемониймейстер вновь ударил жезлом.

– Чрезвычайный и полномочный посол Блистательной Порты, Ахмед-паша!

Толпа придворных расступилась, образуя коридор. Османский посол шел к трону не с гордо поднятой головой, как это обычно делали надменные турки, а тяжело ступая, словно нес на плечах невидимый груз.

И я прекрасно знал, в чем заключается этот груз. Россия к этому ноябрю полностью забрала себе всё Северное Причерноморье. Крымское ханство перестало существовать, став русской губернией, а османский флот жался к берегам Босфора.

Но хуже всего дела обстояли на суше. Огромная турецкая армия, застрявшая на Дунае, прямо сейчас замерзала насмерть в своих летних шатрах. Снабжение было отрезано нашими летучими казачьими разъездами. Османские солдаты ели дохлых лошадей и мерли от дизентерии и холода. В то же время мои войска, расквартированные в теплых зимних лагерях на новых территориях, накапливали порох, провиант и получали новые ружья с капсюльными замками, готовясь весной просто смести обескровленного врага в море.

Турки приползли просить мира. Прогнозировано. Они одолели австрийцев, прекрасно понимали, что мы знаем о сепаратных переговорах. И было бы на что им надеяться. Былая Россия пошла бы на мир, обязательно. Мало того, еще и уступила бы некоторые территории, как то Молдавию, к примеру.

Но нынче я переговоров вести не буду. Я понимаю нашу силу, мне нужно решить вопрос с турками до того, как я влезу, а я обязательно влезу, в европейские дела. Так что копим силы, учим новобранцев, нарабатываем навыки пользования нового оружия.

– Великий Падишах шлет тебе приветствия, Император, – сухо произнес Ахмед-паша, лишь слегка склонив голову в тюрбане. – Кровь лилась слишком долго. Блистательная Порта готова проявить великодушие и остановить войну. Мы предлагаем вернуться к границам до начала кампании…

Турок обвел взглядами большую часть собравшихся в Тронном зале.

– И я не имел никакой иной возможности, чтобы тебе сказать об этом. Ты не принимал меня, а твои люди не брали от меня писем.

Он еще и предъявляет мне? Чудак человек на букву «М».

– Довольно, – я оборвал его ледяным тоном, даже не повышая голоса. – Вы не в том положении, паша, чтобы предлагать мне великодушие. Крым – мой. Очаков – мой. А ваша армия на Дунае превращается в ледяные статуи. Если я не дам приказ остановиться, весной мои полки будут пить вино в Константинополе.

Посол скрипнул зубами. Его смуглое лицо посерело.

– Чего вы хотите? Каковы ваши условия мира? Порта готова обсудить контрибуцию и… некоторые территориальные уступки в Приазовье.

Я усмехнулся и откинулся на спинку трона.

– Вы, действительно, считаете, что сейчас время для переговоров? Нет… Но ладно… Мои условия просты. Но обсуждать их вы будете не только со мной.

Я сделал неуловимый знак рукой. Тахмасп II, всё это время молча сидевший в своем кресле, медленно поднялся. Его глаза горели темным пламенем затаенной ненависти. Османы десятилетиями терзали его страну, отбирали города, пользовались смутой в Иране.

Ахмед-паша, наконец, обратил внимание на человека в персидских шелках, и в его глазах мелькнуло непонимание, стремительно перерастающее в ужас.

– Ты узнаешь меня, собака? – прошипел Тахмасп на фарси, и переводчик тут же звонко продублировал фразу. – Вы думали, что Иран слаб. Вы захватили Тебриз и Хамадан, пока мы истекали кровью. Вы отрезали наши головы и отправляли их своему султану.

Персидский владыка шагнул к опешившему турецкому послу.

– Но теперь за моей спиной стоит мощь Российской Империи! – голос Тахмаспа сорвался на яростный крик. Он выхватил из ножен кривой персидский кинжал и бросил его прямо к ногам османского посла. Звон стали об мраморный пол эхом разнесся по мертвой тишине зала.

– От имени народа Ирана, я объявляю войну Османской Империи! – провозгласил Тахмасп. – Мы вернем свои земли. Мы ударим на Кавказе и в Анатолии. Мы не остановимся, пока не омоем свои сабли в водах Босфора!

Ахмед-паша пошатнулся, словно его ударили кнутом. Он переводил отчаянный взгляд с брошенного кинжала на пышущего гневом шаха, а затем – на меня. Картина мира для Блистательной Порты рухнула в одно мгновение. Вместо тяжелых, но терпимых переговоров с Россией на севере, они только что получили сокрушительную войну на два фронта. И на востоке им будет противостоять разъяренная Персия, вооруженная русским железом и русским золотом.

– Ну что ж, Ахмед-паша, – я мягко улыбнулся, наслаждаясь моментом абсолютного политического торжества. – Кажется, дипломатическая ситуация несколько изменилась. Мой брат Тахмасп весьма расстроен. И чтобы я согласился усадить его за стол переговоров и удержал наши армии в зимних квартирах… боюсь, Порте придется отдать нам всё.

Я сделал паузу, глядя в полные безнадежности глаза посла.

– Передайте султану: либо мы диктуем свои условия, и вы подписываете их не глядя, либо весной Россия и Иран поделят Османскую империю. Аудиенция окончена.

Турок схватился за эфес своей сабли…

– Взять его. И наградить плетьми за неподобающее поведение и угрозу убийством русскому императору! – сказал я.

Тут же скрутили всех турок. А я не дожидаясь пока их вынесут, сказал:

– Веселитесь! Первый танец – русский вальс!

Потом улыбнулся Маше.

– Могу я вас ангажировать, мадам?

– Спину расцарапаю, если этого не сделаете! – игриво шепнула она.

– О! Спину! Это мы любим!

Глава 2

Петербург

18 ноября 1726 года

Бремя власти измеряется не тяжестью короны, а хронической нехваткой времени. Чтобы хоть как-то упорядочить свое недельное расписание и унять бесконечное нытье Макарова, моего личного секретаря, пришлось пойти на крайние меры.

Иноземные послы осаждали приемную стаей голодных чаек, вымаливая аудиенции. Для самого Макарова эта осада, к слову, обернулась настоящей золотой жилой. Мой хитроумный секретарь, кажется, стал самым системным взяточником во всей Российской империи, негласно установив единый и весьма нескромный «тариф» за пропуск в мой кабинет. Я знал об этом, но пока закрывал глаза – в конце концов, этот барьер отсеивал совсем уж никчемных просителей. Но порядок был нужен.

Так в моем календаре появился «посольский день». Раз в две недели я открывал двери для представителей всех государств – как дружественных, так и тех, кто улыбался нам лишь скрипя зубами. В остальное же время дипломатический удар принимал на себя канцлер империи Андрей Иванович Остерман. У него был свой приемный день, когда он выслушивал не только послов, но и влиятельных иностранных негоциантов, если их споры выходили за рамки компетенции местных властей. И лишь то, что хитроумный Остерман распутать не мог, или те вопросы, где требовалось прямое императорское слово, ложились на мой стол.

А за окнами этого кабинета, не умолкая ни на минуту, рычала, скрипела и грохотала великая стройка. Новый Зимний дворец рос на глазах. Те площади, которыми довольствовался Петр Великий, уже были преумножены вдвое, и это было только начало. Работа здесь не замирала даже ночью, освещаемая чадящими факелами и кострами. Я ввел немыслимые для этого времени три смены рабочих. Темп был взят бешеный.

Порой, когда от грохота молотов и визга пил начинала раскалываться голова, я лично спускался на леса. Вызывал к себе перепачканных известью глав артелей и прямо там, на досках, утверждал разнарядку на день: где и что они должны возводить именно сегодня, а на каких участках объявляется режим тишины, чтобы я мог элементарно работать с документами.

Наверное, это мое прямое вмешательство, жесткий менеджмент и распределение потоков привели к тому, что Россия еще не видела столь стремительной стройки, где скорость не сжирала бы качество. Архитектурный замысел поражал масштабами: дворец возводился не единым монолитом, а отдельными павильонами, которые позже должны были соединиться крытыми анфиладами. И та часть здания, чей парадный фасад уже гордо смотрел на холодные воды Невы, была практически завершена. Основная масса строителей готовилась переходить на новые участки.

Принимать здесь иностранцев стало не просто прилично, а по-настоящему эффектно. Мой кабинет, отделанный в первую очередь, представлял собой нечто совершенно особенное.

Это были сорок квадратных метров того, что я про себя называл «властным аскетизмом». Никакой аляповатой позолоты на каждом сантиметре и лепных купидонов. Всё дышало дорогой, тяжелой функциональностью. Вдоль стен выстроились стеллажи. На их полках, шокируя не привыкших к порядку приказных дьяков, ровными рядами стояли папки. Настоящие, прошитые скоросшибатели, идею которых я притащил из своего будущего.

В центре кабинета, словно капитанский мостик, возвышался огромный рабочий стол из массива красного дерева. Выглядел он вызывающе дорого, но это был дипломатический подарок от самого Евгения Савойского. Сегодня, впрочем, стол пустовал – разговоров с австрийцами в расписании не значилось.

Но главной моей гордостью, скрытой от лишних глаз в нише за дубовыми панелями, были два сейфа. Массивные, стальные, отлитые на заводах гениального Нартова по моим весьма приблизительным эскизам. В них не было замочных скважин. Только поворотные лимбы с цифрами. Простейший кодовый замок для человека из моего времени, но для восемнадцатого века – чистая магия, недостижимая для понимания воров технология.

Отношение к бумагам в эту эпоху было чудовищно неряшливым. Здесь документ могли бросить в пыльный сундук, залить вином, отдать на съедение мышам. Потеря императорского указа считалась вполне уважительной причиной для его неисполнения! До моего появления системы документооборота в России не существовало как класса.

И хотя мои папки-скоросшибатели начали менять ситуацию, я всё еще предпочитал старый, проверенный метод. Бумага – это лишь след. Чтобы указ или воля были выполнены наверняка, мне было надежнее посмотреть человеку прямо в глаза, прочитать в них страх или преданность, и ударить по рукам.

Тяжелые двустворчатые двери кабинета бесшумно распахнулись, впуская в комнату секретаря, а следом за ним – долгожданного гостя. Я сидел за столом Савойского, откинувшись на высокую спинку кресла. Свет из огромных окон падал так, что мое лицо оставалось в полутени, зато вошедший был освещен как на театральной сцене.

Англичанин шагнул через порог. В его осанке сквозила та самая островная надменность империи, чей флот сейчас бросает якоря, где вздумается. Я не встал. Я молча сцепил пальцы в замок, положил их на красное дерево стола и впился тяжелым, немигающим взглядом в глаза представителя британской короны. Игра началась.

Впрочем, справедливости ради стоило признать: ситуация с бумагами в империи начала неуклонно меняться к лучшему. Я лично без предупреждения наведывался в кабинеты Остермана, Бестужева, Скорнякова и других высших сановников. И то, что я там видел, начинало радовать. Пусть это еще не была идеальная, стерильная педантичность, но номенклатура дел уже соблюдалась строго. Документы подшивались, нумеровались и раскладывались по реестрам. Я бы оценил эту работу на твердую четверку – вполне на уровне ответственного министерского чиновника из моего будущего. Мои уроки не прошли даром.

Но сейчас мне было не до внутренних успехов. В дальнем конце длинного, рассчитанного на двенадцать персон полированного стола стоял английский посланник Томас Уорд. Он замер рядом с массивной дубовой кадкой, в которой зеленело раскидистое лимонное дерево. На его ветвях уже желтели несколько крупных, бугристых плодов, специально выращиваемых для моего утреннего чаепития. Сладковато-терпкий запах цитруса смешивался в кабинете с ароматом дорогой бумаги и воска.

Уорд был человеком надменным до мозга костей, впитавшим имперскую спесь британца с молоком матери. Россию он, мягко говоря, не любил. Но чего у него было не отнять – он был дьявольски умен и осторожен.

Возможно, именно наши недавние, весьма жесткие действия на внешнеполитической арене сделали этого человека таким осмотрительным. Ни на светских раутах, ни в кулуарах, ни даже в абсолютно приватных разговорах за закрытыми дверями со своим личным секретарем Клавдием Рондо, Уорд не позволял себе ни единого крамольного или уничижительного слова ни в мой адрес, ни в адрес Российской империи.

Я знал это наверняка. Тайная канцелярия вела английскую миссию с пугающей тщательностью. На слежку и прослушку этого британца я выделил лучших, изрядно поднаторевших в своем ремесле «топтунов» и слухачей. Денег на тайный сыск я не жалел принципиально. Это был тот редкий случай, когда по моему прямому указу разрешалось безлимитно запускать руку в резервный фонд империи.

И если свести дебет с кредитом, то Тайная канцелярия, раздувшаяся за последнее время раз в десять, окупала каждый вложенный в нее рубль чистым золотом упреждающей информации.

Наша встреча длилась уже десять минут. Десять минут абсолютной, звенящей тишины. Я сидел, склонившись над столом, и невозмутимо читал – а точнее, уже перечитывал – пространный отчет генерал-губернатора Сибири. Скрипело перо моей самопишущей ручки, я делал пометки на полях, кое-что переписывал в свой личный блокнот, не обращая на гостя ни малейшего внимания.

Это была изощренная психологическая пытка, и мой гость прекрасно это понимал. Уорд стоял навытяжку, как провинившийся школяр. Он осознавал, что встреча носит отнюдь не дружественный характер, что лед под его ногами тонок, и любое неосторожное слово может вызвать мой гнев и короткий приказ швырнуть его за двери дворца, а то и в казематы. Поэтому британец молчал, лишь изредка сглатывая слюну.

Наконец, я отложил ручку. Медленно поднял взгляд и посмотрел прямо в серые, колючие глаза англичанина.

– Ну что ж, господин Уорд. Давайте с вами сразу определим те красные линии, которых вам в этой беседе не стоит даже касаться. Чтобы наша аудиенция прошла в сугубо рабочем, конструктивном русле, – ровным, лишенным эмоций голосом произнес я.

И произнес это на чистейшем английском.

Уорд едва заметно вздрогнул. Английским языком мое сознание человека из будущего владело в совершенстве. Да, здесь крылась та же проблема, что и с моим русским – я невольно использовал лексику и обороты речи, присущие началу XXI века, минуя витиеватые политесы века восемнадцатого.

Мой английский был рубленым, деловым и жестким. Впрочем, мне, не носителю этого островного наречия, такая лингвистическая вольность прощалась. А уж если вспомнить, что в этом кабинете, да и на тысячи верст вокруг него, именно я решал, кому и что можно прощать – то мое произношение автоматически становилось эталоном, не терпящим возражений.

– Первое, – я поднял указательный палец. – Ваша страна совершила акт неприкрытой агрессии по отношению к России. Мы решили этот спор сталью и пушками. В морском сражении часть хваленого британского флота была отправлена на дно. И не учитывать эту новую реальность с вашей стороны было бы крайне… недальновидно.

Я выдержал паузу, наблюдая, как напряглись скулы посланника.

– Поэтому, – продолжил я, чуть понизив голос, отчего он зазвучал еще опаснее, – если вы привезли с собой тон, которым собираетесь угрожать России, то я вынужден освежить вашу память. Я продолжаю считать, что Англия объявила нам войну. Да, в ответ официальных бумаг с сургучными печатями от нас не последовало. Но по факту, де-факто, прямо сейчас мы находимся с вами в состоянии войны. На это вам есть что сказать?

Уорд расправил плечи, собирая в кулак всю свою дипломатическую выучку.

– Ваше Величество… – начал он осторожно.

– Вы забыли добавить слово «Императорское», господин Уорд, – ледяным тоном оборвал я его.

Англичанин замялся, его взгляд на секунду метнулся к окну и вернулся обратно.

– Прошу простить меня, государь. Но пока мой сюзерен, король Георг, и британский Парламент не признают за Русским царством права официально именоваться Империей, я, как официальное лицо, не могу использовать этот титул в обращении к вам.

Я откинулся на спинку кресла и искренне, коротко рассмеялся.

– И тем самым, Томас, вы с первых же минут демонстрируете поразительное отсутствие гибкости, столь необходимой в вашем ремесле, – усмехнулся я, глядя на него уже не с гневом, а с легким презрением. – А ведь могли бы проявить изящество. Могли бы немного польстить мне. Сказать, например, что лично вы-то, конечно, считаете меня Императором, ибо своими глазами видите, какой мощи достигла Россия за последние годы… Но как же вы глубоко и искренне сожалеете, что неповоротливые бюрократы в Лондоне до сих пор не прислали официального признания.

Я подался вперед, опираясь локтями о стол-подарок Савойского.

– Учитесь дипломатии, Уорд. Иначе нам будет очень трудно договориться о том, как ваши моряки будут возвращаться домой. И уж тем более офицеры. А уж адмирал…

А ведь это чертовски приятно – с высоты трона указывать спесивому английскому дипломату на его вопиющую некомпетентность. Как и говорить с Англией, а в лице посла я представлял, что говорю со всеми бритами, с позиции силы.