Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Петербург

25 декабря 1726 года

Я, наверное, слишком маниакально заморачиваюсь с местной кулинарией. Всё стараюсь силой насадить, внедрить на дворцовые кухни какие-то блюда из тех, что я с удовольствием употреблял или хотя бы знал в своем далеком будущем. Блюда, само существование которых в нынешней, грубой на вкус России до моего чудесного появления было просто физически невозможно. При этом я ведь не могу сказать, что сам являюсь каким-то изощренным гурманом или жалким рабом чревоугодия. Отнюдь.

Но я прекрасно знаю: никогда не стоит недооценивать колоссальное, почти мистическое влияние кулинарии на весь остальной мир. Базовые, животные принципы существования человека никто не отменял и никогда не отменит, даже в самом высокоразвитом обществе. Пища – это тоже политика. Это мягкая сила, проникающая в умы через желудки.

Вот, например, прямо сейчас я задумчиво наблюдал за живой, кинематографичной сценкой на другом конце стола. Моя веселая, брызжущая энергией дочь Елизавета и другая, не менее задорная дочурка Наташа с двух сторон взяли в оборот хмурого подростка – моего внука Петра Алексеевича.

Они отчаянно пытались разговорить и растормошить мальчишку, который изо всех сил старался казаться взрослым и убийственно серьезным. Не столько он повзрослел физически, хотя и это есть, сколько ментально, психологически. Эти забавы девичьи, ну или женские, Петра, по всей видимости, скорее раздражали.

Что-то для себя мальчишка понял. Не будет это император, который занимался бы только безделием, так как по моему мнению и охота, и уж тем более пьянство наследника, чтобы я до этого не сделал, как бы не возвеличил Россию – крах всему.

– Экий ты сурьезный… – не унимались дочки.

– Будет вам, – резко за брата заступилась внучка Наталья Алексеевна.

Но все это было не со зла, с улыбками.

– Петруша, ну право слово, сидишь, как сыч, – это уже брату пинала внучка. – Воно сколько вкусностей, давайте есть.

А я, глядя на них, живо представлял себе в уме совершенно иную картину – то, как через пару лет может осуществляться обычный прием пищи у какого-нибудь спесивого французского аристократа в Париже.

– Месье, извольте отведать. А вот это восхитительное блюдо называется «котлета по-петербургски», – почтительно склонившись, говорит вышколенный мажордом своему пресыщенному хозяину.

– Ох уж эти русские варвары… Что они могут понимать в высокой кухне? – кривится француз.

А при этом на тончайшем фарфоре ему аккуратно подается то, что в моем времени называли «мясо по-французски». Нежнейшая запеченная телятина, залитая изысканным, тающим во рту густым «русским» соусом – который в этом мире с моей легкой руки вряд ли будет носить скучное название майонез.

И вот этот надменный аристократ, забыв о манерах, жадно глотает необычайно нежную, мастерски отбитую телятину, лежащую на золотистых картофельных дольках. И он даже не смеет возмущаться тем, что картошка – это, как было принято в его снобском восприятии раньше, грязная еда для нищебродов и свиней. Нет, все дело лишь в том, как именно ее приготовить, и под каким соусом заставить Европу это проглотить.

– «Ума не приложу, как эти дикие, немытые северные варвары, живущие среди льдов, могут готовить и изобретать столь изысканные блюда?» – несомненно, с ноткой скрытой зависти процедит этот надменный французский аристократ, нервно промакивая губы шелковой салфеткой.

– «Месье соблаговолит испробовать Русского Рождественского торта?» – обязательно подольет масла в огонь бушующих гастрономических страстей невозмутимый мажордом, преподнося десерт на тяжелом серебряном подносе.

И вот, едва он вкусит этот необычайный, тающий во рту торт – тот самый, который я прямо сейчас с гордостью лицезрею на нашем столе, – что-то фундаментальное, незыблемое обязательно должно с хрустом надломиться в его восприятии дикой России. Высокомерие даст трещину. Ну а если этот француз еще и заправский гурман, то ему придется неимоверными усилиями, до боли стиснув зубы, давить в себе жгучее желание познакомиться хотя бы с каким-нибудь захудалым подданным русского царя. Просто чтобы воочию посмотреть на этих «варваров», которые на поверку оказываются в кулинарном искусстве вовсе не варварами, а безжалостно обходят, оставляя позади все просвещенные народы.

– Как тебе, владыка, наш Рождественский Царский торт? – негромко, но так, чтобы услышали соседи, спросил я у Феофана.

Я всё-таки подловил этого умнейшего, расчетливого человека! Патриарх, который изо всех сил на публике пытался казаться строгим аскетом, умерщвляющим плоть, сейчас сдался. Ведь поистине дьявольски трудно сдержать свои человеческие слабости, когда прямо перед тобой источает аромат кусочек абсолютно немыслимого, невиданного для этого сурового времени лакомства.

В той, прошлой, безвозвратно сгоревшей жизни я торты сам никогда не пек. Однако, обладая, как мне кажется, достаточно широким кругозором, я примерно, но с математической точностью представлял, из чего состоит то или иное блюдо, и знал базовые алгоритмы его приготовления.

Стоило лишь покопаться в памяти и вспомнить десерт, к примеру, «Анна Павлова». Я четко знал, что это – хрустящее, невесомое воздушное безе с нежным кремом. Ну, или если кому-то будет угодно, пусть манерно называют это безе меренгой. Этот десерт в моем двадцатом веке молниеносно, словно сладкая эпидемия, завоевал бешеную популярность во всем мире.

Однако сейчас передо мной на столе возвышался монументальный «Киевский торт». Я всегда редко ел сладкое, но если уж позволял себе сорваться, то именно этот шедевр был для меня абсолютной вершиной кондитерского искусства. И мои придворные повара не подвели. Эти кулинарные гении, которым, наверное, иностранные соглядатаи каждый день тайно предлагают огромные деньги, лишь бы они сбежали из моего дворца и стали готовить где-нибудь в Европе, превзошли сами себя. Они приготовили этот сложный Рождественский торт поистине на славу.

Ингредиенты теперь достать было проще. Буквально месяц назад, прорвав дипломатические, политические и даже военные заслоны, в Россию хлынули богатейшие караваны с товарами из Персии. Из НАШЕЙ Персии, следует добавлять. Так что никаких препонов для торговли больше нет. И подобные обстоятельства тут же сказались. Персидские товары начали появляться на рынках русских городов.

А это не только знаменитые шелковые ковры или диковинные фрукты, которые теперь скупают за баснословные деньги падкие до роскоши русские вельможи. Это еще и кровь мировой торговли – терпкие, обжигающие индийские специи.

Признаться честно, лично мне была не совсем по вкусу огромная «испанская курица», запеченная туша которой возвышалась на блюде. Она была густо замаринована в провансале – том самом майонезе – с безжалостным добавлением изрядного количества различных пряностей. Но это мне. А вот то, с какой первобытной жадностью подобное экзотическое блюдо сейчас уничтожалось за этим царственным столом, невольно умиляло и заставляло искренне улыбаться, глядя на здоровый аппетит династии.

– Где же ваши манеры, дети мои? – с притворной строгостью, но явно радуясь изрядному аппетиту своих собравшихся родственников, произнес я, нарушив застольную тишину.

Эффект был мгновенным. Правая рука наследника российского престола, Петра Алексеевича, которая в этот момент мертвой хваткой держала огромный, истекающий жиром окорочок «испанской курицы» (которую в этой эпохе еще не додумались назвать индейкой), испуганно замерла в воздухе. А внучка, Наталья Алексеевна, так и вовсе от неожиданности поперхнулась сочным куском мяса после моего резкого замечания.

Тяжелое напряжение повисло над мраморным столом, но я не выдержал и, тепло улыбаясь, медленно встал со своего стула. Неспешно подошел к этим двум подросткам – хоть и старающимся изо всех сил казаться суровыми взрослыми, но всё еще остающимся детьми. Взял белоснежную салфетку и лично, своей царственной рукой, бережно вытер обе их перепачканные мордашки.

За столом словно выдохнули. Заулыбались все без исключения. Даже угрюмо сидящая на своем месте Анна Иоанновна – та самая, что до этого в качестве протеста демонстративно сглатывала голодную слюну, но принципиально не притрагивалась к еде – не выдержала. Она внезапно залилась таким раскатистым, громким смехом, что напряжение лопнуло окончательно. И уже через мгновение все присутствующие напрочь забыли, почему именно они изначально улыбались. Романовы смеялись в полный голос, до слез, заражаясь тем, насколько громоподобно, откидываясь назад, хохочет опальная Курляндская герцогиня.

Мы подготовили на следующий год целую государственную программу, эдакий грандиозный план по кулинарной экспансии России в ту же надменную Англию. Мне вспомнилось, как в девятнадцатом веке знаменитое русское вологодское масло за сущие копейки продавалось англичанам. И те скупали его ровно столько, сколько русские купцы вообще могли физически доставить на туманный Альбион.

Ведь если обычное сливочное масло, даже надежно закупоренное в дубовую бочку с холодной водой, сохраняет свежесть достаточно долго, но всё же не настолько, чтобы благополучно пересечь бурное море и попасть на стол английских домохозяек, то с вологодским дело обстояло иначе. Изготавливаемое путем особой термической обработки – но при этом не являясь обычным топленым, – оно имело пикантный, ни с чем не сравнимый ореховый привкус и превосходно хранилось долгое время.

Сыроварением мы тоже обязаны заняться вплотную. Тот же острый чеддер или солоноватый сулугуни, да и, конечно же, благородные твердые сыры вполне можно было бы производить в промышленных масштабах, скажем, где-нибудь в благодатной Тульской губернии. Да, сложно пока себе представить, чтобы снежная Россия могла на равных продавать свои сыры изнеженным итальянским княжествам. Равно как и вино. Но вот наводнить этой снедью раздробленные германские земли, на мой взгляд, вполне реально.

А с учетом того крайне выгодного торгового соглашения, которое мы недавно с позиции силы подписали с англичанами, подобная коммерция имеет не только огромный смысл, но и сулит казне изрядную рентабельность.

– Сильно не наедайся, внук, – с легкой иронией обратился я к Петру. – Нам предстоит еще выдержать официальный прием в Большом тронном зале.

Нехотя, с явным сожалением, Петр Алексеевич отложил в сторону почти добела обглоданную кость от огромного окорока индейки.

Парень за последнее время еще больше вытянулся, возмужал. Имей он такой волчий аппетит без изнуряющих физических упражнений, которыми я его нещадно грузил, то я получил бы в наследники не крепко сбитого, физически развитого молодого человека, а бесформенного обрюзгшего колобка, круглого во всех местах.

В Большом тронном зале не было единого длинного стола, вместо него расставили множество изящных отдельных столиков. Мой верный секретарь Макаров был лично назначен распорядителем этого колоссального обеда и, судя по всему, справился с этой сложной задачей весьма недурно.

Елка, установленная здесь, поражала воображение. При высоте сводчатых потолков в семь метров, она вздымалась ввысь метров на пять. Ее густые пушистые лапы были щедро украшены большими сверкающими стеклянными шарами, цвета которых строго и символично повторяли цвета нашего флага: красный, синий и белый.

Особой душевности и семейного уюта подобный официальный обед, разумеется, не излучал, но он был политически необходим. Как был необходим и грандиозный праздничный фейерверк, запланированный на темное время суток, и диковинный запуск воздушных шаров, который должен был состояться всего через пару часов на потеху публике.

А еще для чванливых русских вельмож и иностранных послов мы подготовили небывалое военное шоу. Такого в этом времени еще никто не видел. Специальная рота из полка почетного караула устроила показательные выступления: с оглушительными взрывами петард, дымом, стремительными захватами условного противника. За ними последовало выступление уже другой роты, бойцы которой день и ночь изнуряли себя тренировками, чтобы сейчас поразить зрителей идеальной, монолитной строевой выправкой и виртуозным, почти акробатическим владением огнестрельным и холодным оружием.

И пусть в итоге всё это великосветское мероприятие по старой памяти предсказуемо скатилось в шумную, пьяную ассамблею (хотя ни одного крамольного слова против православной церкви, как это бывало на оргиях до моего появления в этом теле, так и не прозвучало), уходя спать глубоко за полночь, я был преисполнен пьянящим чувством. Острым чувством того, что если и не всё, то очень многое в этой империи я делаю правильно.

А уже через месяц, когда установятся крепкие дороги, я отправлюсь по зимнему тракту через всю великую страну на самые южные ее рубежи. Туда, к застраивающейся Одессе и Аккерману. Туда, где в суровых лагерях тренируется и готовится к новым славным победам Русская Южная армия, и где прямо сейчас проводит тяжелое боевое слаживание могучий русский Черноморский флот.

* * *

Белград.

Январь 1727 года

Снежинки лениво кружились в косых лучах утреннего света, пробивавшихся сквозь пробитую ядром крышу полуразрушенной белградской ратуши. Стояла хорошая, по мнению русских людей, погода. Легкий морозец, который только чуть пощипывал щеки, словно бы ласково прикасалась к человеку сказочная Снегурочка.

Но что для одних ласка, для других жестокость и боль. Сербам такая погода пришлась не по нраву. Тем более, что в городе уже срубили все деревья, много чего деревянного уже разобрано на дрова. А дальше? Как греться? И это не единственная проблема, что была у героических защитников города. Не единственное, что раздражало, и что могло и приводило к ссорам.

Милош Кобыличич, глава партизанского движения на сербских землях, не фигурально выражаясь, а взаправду трясся. Его крупные, огрубевшие от сабельных рукоятей пальцы никак не могли справиться с мелкими серебряными крючками парадного доломана. Металл жалобно звякал.

А вот русскому полковнику, Корнею Чеботарю, казалось, что все было нипочём. Хотя это не так. Просто воин научился скрывать свои эмоции.

Чеботарь сидел на перевернутом пороховом бочонке в углу комнаты, было удивительно видеть своего боевого товарища в таком состоянии. Товарища ли? В этом русский полковник сомневался. Что-то в последнее время Кобыличич начал вести себя несколько странно. Даже было дело пробовал и приказы Чеботарю отдавать. Не вышло и это сильно ударило по самолюбию Милоша.

Но пока между двумя людьми, двумя из трех лидеров – Бран был ранен – внешне была идиллия.

Чеботарь молча курил короткую глиняную трубку, изучая серба сквозь сизый дым. В бою этот человек казался отлитым из чугуна. Корней прекрасно помнил крайний штурм две недели назад: когда другой лидер сербского повстанческого движения, усатый Бран, рухнул с простреленной грудью на брусчатку, именно Корней и русские воины с диким, нечеловеческим ревом возглавил контратаку. Потом уже подтянулся Милош.

В тот день дым от пороха застилал глаза так, что не было видно солнца, а кровь в сточных канавах стояла по щиколотку. Они потеряли не меньше трети от всех сербов, оборонявших Белград, более пятисот человек убитыми и тяжелораненными среди русских воионов. Но выбили турок из нижнего города, работая штыками и ятаганами в узких переулках.

В той поистине эпической, бескомпромиссной мясорубке Кобыличича не трясло. Ни до, ни во время, ни после. А сейчас этот исполин, покрытый шрамами, словно невинная невеста перед брачной ложей, покрывался испариной и судорожно расправлял складки на сукне.

– Да успокойся ты, друг мой, – Корней выбил трубку о каблук своего запыленного, видавшего виды преображенского зеленого кафтана, пытаясь взбодрить товарища. – Это же всего лишь переговоры. Выйдете к шатрам, попьете их скверного кофе, покиваете друг другу…

– Всего лишь⁈ – Милош резко обернулся, его глаза лихорадочно блестели. – Ты разве не понимаешь, Корней? Со мной будут говорить как с представителем всего сербского народа! А я кто? Я из крестьян, я не королевских кровей! Я не обучен их дипломатическим политесам!

Он снова заметался по комнате, пиная обломки штукатурки.

– Ну ты же должен понимать, – Чеботарь поднялся, его голос зазвучал тверже, по-офицерски. – Турки пошли на это, и даже согласились на твои условия только по одной причине. Им до чертиков нужно время. Их основные силы вязнут. Вокруг Белграда они сейчас только делают вид, что держат осаду, потому что их лучшие таборы нужны на Дунае. Там стоит император Петр.

Милош остановился, тяжело дыша. Да, умом он все это понимал. Понимал, что турки непременно вернутся и вырежут здесь всех, если у них получится хоть что-то противопоставить русским, если они смогут отбросить государя Петра, чьи авангарды уже форсировали реку. Но сердце колотилось где-то в горле. Чувство ответственности за каждое слово, которое он скажет в шатре османского паши, давило пуще каменной плиты.

Внезапно в тяжелую дубовую дверь постучали. Звук был гулким, требовательным.

Корней, чьи нервы за годы партизанской войны превратились в стальные канаты, лишь слегка скосил глаза на дверь, сохраняя абсолютное спокойствие. А вот Милош от этого, казалось бы, простого звука встрепенулся всем телом, рука сама дернулась к широкому поясу, где обычно висел пистолет.

– Кого там еще нелегкая принесла? – недовольно бросил Милош на почти чистом русском языке. В последнее время, отвлекаясь от суровых будней вошедшего в историю кровавого Белградского стояния, он с огромным прилежанием учил язык своих северных братьев по оружию.

Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял один из охранников Милоша – рослый гайдук в заляпанной грязью куртке, с перекрещенными на груди патронташами. Увидев командира, он стянул баранью шапку и низко, в пояс, поклонился.

Этот жест изрядно смутил и без того взвинченного Кобыличича.

– Будет тебе передо мной спину так гнуть! Не царя увидел, чай! – строго отчитал он своего человека, хмуря густые брови.

Гайдук пожал плечами – мол, ну ладно, как скажешь – выпрямился и доложил:

– Глава… На севере города, у разрушенных речных ворот, дозорные поймали человека. Точнее, не одного, а целую группу. Пытались пройти тайно. Лошади породистые, хоть и загнанные.

– Турки? Шпионы? – подобрался Чеботарь, делая шаг вперед.

– Никак нет, господин русский командир. В том-то и дело, – гайдук замялся. – Под дорожными плащами у них белые мундиры с золотым шитьем. Говорят, что они прибыли из Вены. И требуют пропустить их, потому что они, дескать, приехали к «своим верноподданным».

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина.

От автора:

Умер и стал ректором магической Академии. Рядом Аномалия, студентов нет, лицензию хотят забрать. Зато у меня есть Система, попугай и живые доспехи. Прорвёмся! /reader/6510

Глава 14

Белград.

Январь 1727 года.

Чеботарь почувствовал, как напряглась спина. Он был отличным воином, диверсантом, способным провести во тьме полторы тысячи бойцов сквозь вражеские пикеты. Он умел резать глотки в темноте и взрывать пороховые склады. Но он от слова «совсем» ненавидел интриги большой политики, в которых мгновенно терялся.

А сейчас растерянных людей в комнате стало двое. Милош и Корней переглянулись.

Что это значило? Что за дерзкие слова? Австрийские эмиссары, протащившиеся сквозь театр военных действий, смеют называть залитые кровью сербские земли «своими»? Как с ними вообще теперь поступать? Ведь все, что здесь происходило последние месяцы – щедрое снабжение, оружие, офицеры-инструкторы – все это делалось по воле Господа и Императора Всероссийского, но никак не правителя Священной Римской империи!

Чеботарь сцепил зубы так, что желваки заходили ходуном. В голове роились мысли, опережая одна другую. Если они убьют их – это международный скандал. Если примут – признают их власть? И главный вопрос, который Корней хотел бы выкрикнуть прямо сейчас в лицо этим австриякам: кто вообще сейчас является правителем этого огромного, лоскутного государства в центре Европы, если император Карл убит⁈

– Мне не нравится, друг мой, что ты подозреваешь меня в какой-то измене, – глухо процедил серб, отворачиваясь к заколоченному окну. – Я беспокоюсь за сербский народ.

Однако выглядел Милош при этом крайне задумчиво. Слишком задумчиво. Корнею на мгновение показалось, что он почти физически слышит, как со скрипом крутятся шестеренки в тяжелой, упрямой голове Кобыличича, перемалывая сложную политическую обстановку, в которой партизанский вожак смыслил не больше, чем слепой в живописи.

– Пока ты еще не можешь отвечать за весь сербский народ. И я требую: никаких встреч с австрияками, пока мы не проведем переговоры с турками, – жестко, ультимативным тоном отчеканил Чеботарь, поднимаясь со своего места. В его голосе зазвучал металл русского офицера, привыкшего отдавать приказы.

– Я во всем тебе признателен, Корней… – Милош резко развернулся, его ноздри расширились, а рука легла на эфес сабли. – Но я хотел бы, чтобы ты не указывал мне, что делать, когда решается судьба моего народа!

Эти слова прозвучали неожиданно. Наверное, не только для Чеботаря, но и для самого предводителя сербского движения. В воздухе запахло грозой.

– Судьба народа? – Корней шагнул к нему, его глаза сузились. – Ты хочешь разговаривать с ними сейчас? Когда их империя обезглавлена, лишена правителя, и когда они должны быть на острие атаки против турок, спасая Европу⁈ Но почему австрийского отряда тут нет, почему их кровью не политы улицы Белграда? Они предали вас, Милош! Пока мы захлебывались кровью на этих улицах, я не видел ни одного австрийского мундира, защищающего разрушенные дома Белграда!

– Да что ты так взъелся⁈ – вскипел серб, багровея. Ему крайне не нравился тот жесткий напор, который сейчас демонстрировал русский. – Это же просто разговор! Мы должны узнать, чего они хотят!

Это была не первая их ссора, хотя раньше многое умалчивалось – спорить было попросту некогда, когда турецкие приступы накатывались на баррикады один за другим. Чеботарь уже давно относился к сербам как к подданным русского царя. Они приносили присягу, они целовали крест на верность. Но сладкое, пьянящее ожидание чуда – того, что Сербия вот-вот, сбросив османское ярмо, станет независимым королевством – начинало застилать глаза многим гайдукам. Как сказали бы на родине Чеботаря, они с азартом делили шкуру еще даже не раненого медведя.

Встреча проходила в главном зале ратуши. Тут были стилизованные под античные колоны, которые сдерживали крышу здания, немного лепнины в углах. Но так, по-бедненькому, даже в сравнении с тем аскетизмом, который был в большинстве зданий русского императора. Новый Зимний дворец не в счет.

Но Вена… Она уже блистала красивыми грандиозными дворцами и виллами, парками, внутренним украшательством. Так что австрийцы смотрели на помещение ухмыляясь. Тем более, что тут было не прибрано, лежала карта на столе, тут же, почти на карте, в уголку, глиняная посуда. Не с серебра ело и пило даже командование защитников Белграда.

Но больше скепсиса пришлые выражали сербу, сдерживаясь, чтобы не начать грубить и угрожать. А вот русский полковник… Он был раздражителем. Его боялись, Чеботарь казался непредсказуемым.

Насколько Милош старался быть дипломатичным, учтивым и даже слегка лебезил перед незваными гостями, настолько Корней Чеботарь всем своим видом демонстрировал абсолютное, ледяное пренебрежение. Он стоял у колонны, скрестив на груди руки, и смотрел на посланников Вены как на грязь под сапогами.

Эмиссары оказались кадровыми офицерами армии Священной Римской империи. Когда они брезгливо скинули с плеч промокшие, заляпанные грязью серые дорожные плащи, под ними сверкнули безупречной белизной парадные мундиры. Золотое шитье на воротниках, сияющие пуговицы, ни единого пятнышка пороховой гари на сукне. Этот лоск вызывал у Корнея физическую тошноту.

Чеботарь не сомневался: эти «герои» были из тех, кто участвовал в недавнем позорном эпизоде. Тогда Австрия, напыжившись, вступила в войну на стороне России против османов, но, проиграв всего одну стычку у приграничной реки, впала в панику. Не предприняв ни единого усилия, чтобы собрать волю в кулак и выполнить союзнический долг, Вена трусливо отступила и начала плести подковерные интриги. Трусость и предательство – то, что Чеботарь ненавидел больше всего на свете.

– Я смотрю, ваш русский друг крайне напряжен, – вдруг произнес один из австрийцев. К удивлению многих, говорил он на весьма сносном сербском, так что переводчик не понадобился. Офицер поправил кружевной манжет и с высокомерной усмешкой посмотрел на Корнея. – Но скажите… а что здесь вообще делают русские?

Чеботарь не пошевелился. Он лишь с недобрым, почти хищным азартом скосил глаза на Милоша. «Ну, давай, – читалось в его взгляде. – Ответь им».

Кобыличич выдержал паузу, вздернул подбородок и произнес:

– Примерно то же самое, что делаете здесь вы. Только русские, в отличие от вас, еще и кровь свою проливают за сербскую землю.

Ответ был хорош. Но Чеботарю этого было мало. Возможно, он слишком придирался, но сам факт того, что Милош вообще принимает этих лощеных интриганов, а не отправляет их по известному на всю Российскую империю, далекому и матерному адресу, казался Корнею предательством. Ну и сравнение «примерно то же самое». Да ни к черту то же самое!

– Ну, допустим, – раздался вдруг сухой, скрипучий голос.

Говорил второй австриец, который до этого момента сидел в резном кресле совершенно молча, небрежно накинув белый плащ на плечо так, что не было видно даже знаков отличия. Но Чеботарь давно понял, что этот человек – не просто офицер. Он был аристократом высшей пробы, кукловодом. Все остальные делегаты, прежде чем открыть рот, подобострастно косились в его сторону.

Австриец медленно поднялся. У него было бледное, узкое лицо хищной птицы и холодные водянистые глаза. Он вперил свой жесткий взгляд прямо в русского полковника, безошибочно определив, кто в этой комнате является его главным, самым опасным оппонентом.

– Вы ведь люди разумные, – продолжил аристократ, с трудом ворочая сербские слова, безбожно коверкая их чудовищным немецким акцентом. – И вы должны понимать: никакого независимого «Сербского королевства» вы не добьетесь. Это иллюзия. Детские мечты. Нужно быть приземленными политиками. И у нас к вам есть предложение, от которого… если вы действительно желаете блага своему народу… вы не станете отказываться.

Тягучая, душная пауза окутала зал. Слышно было лишь, как где-то за окном хлопает на ветру оторванная ставня.

Корней Чеботарь, глядя на то, как Милош подался вперед, вслушиваясь в слова австрийца, вдруг отчетливо понял одну вещь. На этих переговорах русский полковник был лишним. Он был как заноза, как кость в горле, которая прямо сейчас не позволяла предводителю сербских повстанцев ответить Вене так, как Милошу, ослепленному политическими посулами, на самом деле хотелось бы.

– Вы предлагаете, чтобы сербские земли, которые мы прямо сейчас, в эту самую минуту поливаем своей кровью, вновь отошли к Священной Римской империи? – голос Милоша звучал глухо, как гром вдалеке.

Последовала долгая, тяжелая пауза. Взгляды скрестились, словно клинки.

– Да еще в то время, когда над самой Веной навис меч? – добавил серб, упрямо склонив голову.

Австрийский аристократ лишь слегка повел плечами, отчего золотые эполеты тускло блеснули в полумраке ратуши. – Вассалитет, – мягко, почти ласково произнес он, словно небрежно бросил легкую фигуру на шахматную доску.

Корней Чеботарь планировал на этих переговорах играть роль громоотвода. Стоять истуканом в углу, тяжелым и безмолвным, одним лишь своим хмурым видом и темно-зеленым русским мундиром давя на оппонентов. Но слово «вассалитет» ударило его как пощечина. Это была такая запредельная, рафинированная наглость, что удержать ее в себе русский полковник не имел никаких физических сил.

– Вы отдали эти земли на растерзание османам! – голос Чеботаря разорвал тишину, ударив по каменным сводам. – Вы не защитили их, бросили рубежи, а теперь являетесь сюда в чистеньких лосинах и предлагаете то, что просто немыслимо для честного человека!

Глаза всех четверых австрийцев хищно вспыхнули. Их руки, затянутые в белоснежные перчатки, синхронно дернулись к эфесам шпаг.

Корней, даже не сдвинувшись с места, властно поднял руку в потертой кожаной краге, останавливая этот порыв:

– Спокойно, господа. Я – русский дворянин, и к услугам любого из вас, если желаете сатисфакции. Хоть на саблях, хоть на пистолетах. Но пытаться заставить меня замолчать здесь – глубоко ошибочная позиция.

Главный австриец медленно отнял руку от оружия и перевел ледяной, изучающий взгляд на предводителя сербов.

– Господин Кобыличич, – протянул он с ядовитой надменностью, пытаясь манипулировать гордостью партизанского вожака. – Вы позволяете в своем присутствии, в вашем штабе, так открыто оскорблять официальных переговорщиков?

Австриец бил в цель умело. Но с Милоша, к его чести, словно слетела вся пелена ложной важности и зарождающегося тщеславия. Он прекрасно помнил, кому именно обязан тем, что Белград взят, и кому должен быть благодарен за то, что сейчас с ним вообще разговаривают не как с бунтовщиком, а как с правителем территории.

И все же… Россия, пусть ее солдаты и стояли сейчас на баррикадах, была бесконечно далеко. А Австрия – вот она, за Дунаем.

Милош отчаянно захотел, чтобы эти напудренные интриганы провалились сквозь землю, чтобы он остался с Корнеем один на один. Ему нужно было объяснить русскому другу свои мысли! Объяснить так, чтобы тот понял сербскую хитрость.

Ведь можно же сыграть тонко! Временно – лишь на словах и бумагах! – признать этот протекторат Вены. Пусть в высоких кабинетах монархи сами ломают копья. Если две великие империи начнут конкурировать за влияние в Сербии, это принесет золото на восстановление разрушенной экономики городов. Это остановит отток сербского населения, бегущего от войны в ту же Россию или Австрию.

А главное – можно слить информацию об этих тайных переговорах туркам! Османы взбесятся. Их хрупкое сепаратное перемирие с Веной рухнет. И тогда австрийцам волей-неволей придется снова вступить в войну, стягивая на себя турецкие таборы. И России будет куда легче бить османов! А сербы, бок о бок с австрийцами, но с русскими штуцерами в руках, добьют врага. Это была гениальная комбинация, способная избавить его народ от новых потоков крови…

Милош уже набрал в грудь воздуха, чтобы начать свою сложную дипломатическую партию, но Корней не дал ему сказать ни слова.