Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Варна

1 апреля 1727 года

Варна возвышалась над черноморским побережьем словно дремлющий каменный левиафан, чья чешуя из серого известняка омывалась солеными волнами. В эпоху, когда Черное море было внутренним, безраздельным «Османским озером», эта крепость служила не просто форпостом, а величественными морскими вратами на пути к Балканам.

С моря Варна казалась неприступной скалой, высеченной руками гигантов. Тяжелые бастионы, уходящие фундаментом прямо в прибрежный песок и пену прибоя, опоясывали город плотным кольцом. Солнце, отражаясь в спокойной воде, играло на зеленых от патины боках гигантских бронзовых пушек – балымезов, чьи слепые, но грозные жерла хищно выглядывали из глубоких амбразур.

Ветер нес с собой запах йода, гниющих водорослей и терпкого восточного кофе, который варили янычары в караульных помещениях. За массивными зубчатыми стенами, над которыми лениво трепетали на ветру зеленые и красные знамена с полумесяцами, теснились лабиринты узких улиц, кипели пестрые базары и тянулись к небу тонкие, как иглы, минареты.

Но главным сердцем Варны была ее гавань – закрытая, защищенная мощными молами и выстроившимся турецким флотом.

Крупнейший морской порт и мощная крепость, которую турки самонадеянно считали неприступной, буквально кишела вражескими войсками. Именно здесь, под защитой тяжелых береговых батарей, сконцентрировалась и черноморская эскадра Османской империи.

Турки, ослепленные былым величием, по старой памяти продолжали считать себя полноправными и единственными хозяевами Черного моря. Их адмиралы искренне полагали, что русские вымпелы немногочисленны, что Россия задыхается от проблем с комплектованием экипажей, и что каждый второй корабль, спешно сходящий со стапелей Севастопольской или Херсонской верфи, сгодится разве что для увеселительных прогулок барышень по Неве, но никак не для жестокого эскадренного боя.

В этом их убеждала и работающая русская резентура в Османской империи. Многих агентов ловили, но еще больше продолжали работать, вербовать людей. Так что о слабости русского флота турки знали. Не знали они только о том, что это не так.

И в этом была прямая заслуга нашей разведки. Точнее, контрразведки. Мои люди из Тайной канцелярии сработали блестяще: выявили в Новороссии нескольких турецких шпионов и, вместо того чтобы по привычке тут же отправить их на встречу с Аллахом, аккуратно взяли в разработку. Через них в Стамбул потекли реки отборной дезинформации. А чтобы у турецких резидентов не возникло и тени сомнения, двоих шпионов, чья ценность была нулевой, показательно, с шумом и оглаской, повесили на площадях. Пусть остальные видят и меньше задумываются о том, что их, возможно, ведут на поводке.

Впрочем, поверили турки в нашу слабость или нет – большого значения уже не имело. Парировать удар растущего не по дням, а по часам русского флота османскому командованию было попросту нечем. Их корабли изрядно потрепало в предыдущих стычках на Черном море, когда турки еще пытались наступать и переломить ход Великого противостояния у Перекопа. Ремонтных баз не хватало, казна Порты пустела.

А Франция… она передала некоторые свои старые корабли. Но уже начиналась война всех со всеми в Европе, а может и за ее пределами. Так что отдавать корабли, которые так нужны Людовику, например, в Индийском океане, или в Канаде, в североамериканских французских колониях, было бы верхом глупости. Но, по всей видимости, этим недугом французы в какой-то степени болели, ибо как можно было еще объяснить передачу туркам трех линейных кораблей и трех фрегатов?

К тому же, внимание Стамбула было приковано к другому. Пиратский флот, поднявший Андреевские флаги, с неимоверной помпой, демонстративно громко шел из Балтики в Средиземноморье. Они заходили в английские и испанские порты, пьянствовали в тавернах, звенели золотом и хвастались пушками.

Наконец-то пираты, ну или бывшие пираты, могли тратить свои баснословные богатства, что лежали мертвым грузом еще недавно. Ведь купить роскошную жизнь, или даже добрую выпивку было возможно только там, где ценятся золотые и серебряные кругляши, где ткани из Индии можно продать, или специи. И это место точно не Мадагаскар, где золото было обесценено. Это Европа.

Разумеется, нашлись «добрые люди», которые тут же отстучали туркам точное количество русских вымпелов, их оснащение и класс. И теперь основные военно-морские силы Османской империи, стянутые к мысу Лепанто, до боли в глазах вглядывались в горизонт, ожидая возможности поквитаться с русскими за все унижения. Эгейское море готовилось к великой битве.

А Черное море? Его забрали себе русские.

Адмирал Змаевич стоял на капитанском мостике 84-пушечного линейного корабля «Одесса». Он отнял от глаз бинокль – личный подарок государя императора, тяжелый, обшитый кожей прибор, который по дальности и четкости обзора давал сто очков вперед лучшим образцам хваленых голландских и английских зрительных труб.

– Намного удобнее, дьявол меня подери… – уважительно пробормотал русский адмирал сербского происхождения, аккуратно складывая бинокль. – Двумя глазами смотреть.

Змаевич взял чашку с еще не остывшим, несмотря на холодные ветра, чаем, отпил напитка. Чуть было не поперхнулся, так как долька лимона попала в горло, скатившись по стенке фарфорового изделия с русской мануфактуры.

Он пил чай по-русски. Так начали называть сладкий чай с добавлением лимона. И ему, как и многим иным, это нравилось. Куда как вкуснее, чем только с молоком. Да и откуда тут, на корабле, свежее молоко?

К адмиралу на шканцы флагмана уже спешил флаг-офицер с детальным докладом о составе турецкой черноморской эскадры, выстроившейся на рейде Варны. Но адмирал хотел убедиться во всем лично, своими глазами. И убедился.

– Прав наш государь император, господа офицеры, ох как прав, – Змаевич усмехнулся в седые усы, обводя взглядом свою свиту. – Не токмо солдат и моряк важен в бою, а еще и тот мужик в прокопченной робе на верфи, без которого наш сегодняшний бой не мог бы состояться. Напомните мне, господа, после баталии напиться до беспамятства в честь наших кораблестроителей!

Офицеры понимающе заулыбались. Действительно, тот флот, что русские привели сегодня к стенам Варны, был на голову – нет, на две головы! – больше, тяжелее и современнее турецкого.

Но Змаевич тут же посуровел.

– Однако не будем, господа, терять голову и заранее праздновать викторию. Давайте сделаем наше дело так, словно бы нам и впрямь противостоят колоссальные силы равного противника. Без малейшего послабления и шапкозакидательства, как изволит выражаться государь-император. Работать на поражение! Не жалеть, пока неприятель на корабле, жалость христианскую проявлять только к тем, кто вне корабля в море. Ну и то опосля баталии.

С этой установкой согласились все. Хотя в глубине души у многих морских офицеров, несмотря на громкие победы последнего времени, все еще жила легкая неуверенность. Неужели возможно вот так, всего за полтора-два года, построить на голом месте новый, мощный, океанского класса флот? Это казалось фантастикой. Чем-то сродни подвигу Петра Великого на Балтике.

Вот только люди забывали одну важную деталь. Во-первых, немало кораблей были захвачены у турок еще ранее. А это означало не только то, что эти корабли появились в русском флоте, но и что их недостает во флоте турецком.

Во-вторых, когда Петр Алексеевич закладывал свои первые фрегаты, у России не было ни производственной базы, ни мастеров, ни опыта. Денег в казне было ничтожно мало, и привлекать именитых европейских корабелов приходилось со скрипом, выкраивая медяки.

Сейчас же ситуация была иной. У России появились огромные деньги. И на свой флот Империя их больше не жалела. И корабелы прибыли, и своих уже успели взрастить. А как начали исправно платить флотским офицерам, да еще и чуть выше… Уходить в отставку стали немногие и то по очень уважительным, а не выдуманным, причинам.

Секретным козырем русской эскадры были новые орудия. Уникальный станок для нарезки стволов, изобретенный инженером Якубовым, позволил наконец наладить выпуск нарезных корабельных пушек.

Их было еще мало – производство, несмотря на механизацию, оставалось дьявольски сложным. Но того, о чем на Балтийском флоте пока лишь робко мечтали, черноморцы уже пустили в дело. Тяжелые конусные снаряды, отлитые по образу штуцерных пуль, методично загонялись в ствол с казенной части. Следом плотно входила конусная камора, до краев заполненная порохом. Дальше, точнее, мощнее…

– Огонь!

Рев могучего корабельного орудия разорвал утреннюю тишину. Конусный снаряд с леденящим воем перелетел через первую заградительную линию вражеских кораблей и с хрустом вломился в одну из турецких галер, укрывавшихся позади. Он прошил палубу и динамики хватило, чтобы и до днища добраться. Первая пробоина. Ее быстро заделают, но уже успех. Платок на турецких кораблях не так чтобы и много.

По неглупому, в сущности, плану османского морского командования, эти галеры, под завязку набитые абордажными командами, должны были стремительно выскочить на помощь своим фрегатам и линкорам, как только начнется рукопашная. Турки свято верили, что всё решит старый добрый абордаж.

Другой мощный взрыв тяжелого снаряда разворотил деревянную обшивку еще одной галеры в щепки, и турецкий корабль тут же дал сильный крен.

– Пороха кладите чуть поменьше, да ствол опустите пониже, – спокойно скомандовал Змаевич. Впрочем, комендоры и сами уже прекрасно поняли по пристрелочному выстрелу, как действовать дальше.

Туркам некуда было деться. Их флот плотно закупорил вход в бухту Варны, надеясь не пустить русских на дистанцию десанта. План их был хорош еще и тем, что когда русские корабли приблизились бы еще хотя бы ненамного, то могла бы начать работать и турецкая береговая артиллерия. Но кто же знал, что у русских ТАКИЕ пушки?

Вот и пришло время платить за эту позиционную ошибку. Обстрел из дальнобойных нарезных пушек продолжался два часа. Это было методичное, безжалостное избиение. Вскоре два турецких фрегата, замыкавших тот самый вход, перестали быть преградой – они не стояли на воде, а медленно, но неуклонно погружались на дно.

Не выдержав расстрела, турецкое командование наконец приняло решение сближаться с русскими. Но одно дело – понять и приказать, и совсем другое – выполнить это под огнем. В плотном строю, который османы выстраивали шесть часов кряду, мгновенно воцарились неразбериха и хаос. Огромные корабли цепляли друг друга такелажем, ломали реи и намертво блокировали выход.

Когда же один турецкий линейный корабль и фрегат чудом вырвались из этой свалки на оперативный простор и пошли на сближение, эскадра Змаевича пришла в движение.

Русские вымпелы изящным маневром разошлись по флангам, наглухо отсекая храбрецов от основных сил. Вперед хищно устремились две русские галеры. Вырвавшиеся турки, пытавшиеся совершить обходной маневр, мгновенно оказались в мертвом кольце.

И тут в грохот дальнобойных нарезных орудий вплелся гулкий, частый лай карронад. Тяжелая русская картечь железным шквалом ударила по палубам. Она нещадно выкашивала турецкие экипажи и приготовленные к бою абордажные команды, сея животный ужас и заваливая доски поистине горами трупов. Кровь лилась так обильно, что очень быстро палубы османских кораблей превратились в красные катки – по ним стало физически скользко передвигаться.

С учетом того, что турецкий флот долго стоял на рейде, его еще изрядно обгадили чайки. Это не было критичным, пока не произошло смешение крови, человеческих экскрементов и птичьих. Матросы и солдаты падали, не имея возможности устоять при качке и скользя по палубе. Многие получали травмы, кто-то терял оружие. Но что точно теряли все турки – веру в свою победу.

Это происходило на всех остальных кораблях турок, но еще не критично было. А вот их линейный корабль и фрегат, которые вырвались из плена союзных кораблей, теряли многое. Свое существование.

Следом, как только разрядились карронады, в дело вступили русские стрелки с марсов. Точный ружейный огонь окончательно изничтожил малейшие шансы османов на красивую рукопашную схватку, добивая тех, кто еще пытался сопротивляться.

Остальные турецкие капитаны, рванувшиеся было из свалки на подмогу, наверняка в ужасе замерли, глядя на то, какую кровавую мясорубку устроили русские еще до того, как в ход пошло холодное оружие. Дойдет ли вовсе до абордажа в этом бою? Большой вопрос.

Эту заминку тут же блестяще использовали три русских линейных корабля. Они сконцентрировали огонь нарезных орудий на тех турецких вымпелах, чья гибель прямо на фарватере окончательно закупорила бы выход из бухты остальным.

Одному линейному кораблю османов – огромному красавцу, построенному на французской верфи, который Змаевич посчитал наиболее опасным противником, – не повезло фатально. Получив пятнадцать подводных пробоин, он тяжело накренился. Команда не успевала бороться за живучесть и подводить пластыри, и левиафан неумолимо уходил ко дну.

– Жаль, господа! Очень жаль! Я такой корабль присоединил бы к нашему флоту, – деланно, больше с юмором, но не теряя концентрации, говорил адмирал Змаевич.

– Позволю заметить, ваше высокопревосходительство, что наши корабли лучше! – решил высказаться флаг-капитан.

Адмирал только улыбнулся на это. Он упивался боем. Таким, с явным превосходством, где от противника уже почти ничего не зависит, где даже от погоды ничего не зависит. От Бога? Ну тут нужно быть осторожнее. Мало ли… думать так.

Турецкая эскадра окончательно превратилась в паникующую толчею дерева. Корабли сбились в плотную кучу, порой даже тараня своих же союзников в попытках развернуться.

Змаевич опустил бинокль.

– Брандеры! – громко, четко и с таким леденящим холодом в голосе, что это прозвучало громче пушечного залпа, приказал адмирал.

Лучшей ситуации для атаки брандерами было просто не придумать. Невзрачные, маленькие кораблики, под завязку начиненные смолой и порохом, скоро лихо сорвались с места и устремились вперед, прямо в беспомощно сбившуюся турецкую стаю.

И тут… грохнуло так, что даже Змаевич немного дернулся, за что ему стало стыдно. Ухнул один их турецких кораблей, который все еще «ловил» попадания от русских канониров.

На каждом борту новых русских кораблей располагалось по две сверхтяжелые пушки, способные проломить любую защиту. Но то, что произошло на одном из турецких капане – военно-транспортном корабле, с как правило большим объемом военного груза. Взрыв из нутра большого корабля решил исход дела быстрее любых орудий.

Трагедию врага можно было легко объяснить. Как правило, самую тяжелую и не требующую квалификации работу – подноску пороха из трюмов к батареям – доверяли самым неопытным матросам, а чаще и вовсе малолетним юнгам. В суете боя, когда от страха дрожат руки, на палубах и трапах часто остается едва заметная пороховая дорожка, ведущая прямо вниз, в крюйт-камеру. В такой ситуации достаточно одной случайной искры.

Рвануло так, что содрогнулось море. Взорвался главный корабельный склад боеприпасов. Подобную картину не создал бы даже самый удачный залп из новых русских пушек: колоссальный турецкий корабль попросту переломился надвое и начал стремительно уходить под воду. Но хуже всего для турок было то, что разлетевшиеся горящие обломки водопадом обрушились на соседние, плотно сбившиеся в кучу суда. Начался грандиозный пожар, которому суждено было войти в историю побед русского флота.

– Бах! Бабах! – гулко ухнуло над бухтой. Это достигли своих целей брандеры.

Из двенадцати выпущенных брандеров до строя противника сквозь плотный огонь прорвались только семь, но в условиях начавшейся паники этого оказалось более чем достаточно, чтобы превратить эскадру в пылающий костер.

– Ждем, господа. В самое пекло не лезем, обстрел предлагаю прекратить, – спокойно скомандовал адмирал Змаевич, демонстративно потирая руки. – Нынче снаряды эти новые казне в копеечку обходятся, не чета старым чугунным ядрам. Так что подождем, пока они сами догорят, а потом начнем спасать из воды тех, кого еще можно спасти. Мы же православные христиане и не будем марать свои души излишней жестокостью.

На следующий день русскому десанту было весьма непросто пробираться в бухту. Фарватер был густо загроможден остовами затопленных и выгоревших до ватерлинии турецких судов. Тем не менее, по единственному расчищенному проходу к самой Варне вплотную подошли два русских линейных корабля. Теперь они так же методично, как еще вчера громили флот, принялись за береговые укрепления.

Но главный сюрприз был впереди. За шесть часов по крепости было выпущено в общей сложности порядка тысячи боевых ракет. Нельзя сказать, что они обладали большей разрушительной силой, чем тяжелые пушечные снаряды, но психологический эффект оказался просто невероятным. Огненный шквал, с воем и грохотом обрушившийся с небес, впечатлил даже привычное ко всему русское командование – казалось, на земле разверзлись врата ада. Что уж говорить об осажденных турках, для которых это зрелище стало настоящим концом света.

Когда русская морская пехота, чеканя шаг, начала высадку на берег прямо на расстоянии пушечного выстрела от стен, а первая сгруженная на песок батарея ударила по надвратным башням, исход стал окончательно ясен. Турецкий гарнизон осознал, что при самом фантастическом героизме они смогут продержаться день-два, от силы неделю. Неприступная Варна выбросила белый флаг и запросила переговоры о капитуляции.

Комендант крепости, седой и сгорбленный паша, вышел навстречу русским парламентерам в сопровождении немногочисленной, поникшей свиты. Некогда грозный военачальник молча, с тяжелым вздохом протянул на расшитой золотом бархатной подушке массивные ключи от городских ворот.

В этот момент над главной цитаделью Варны под громогласное «Ура!» и звуки полковых оркестров взмыл Андреевский флаг.

Взятие этой первоклассной твердыни такой малой кровью означало не просто тактический успех десантной операции – это был стратегический триумф всей кампании. Черноморская эскадра Османской империи, на которую в Стамбуле возлагали столько надежд, перестала существовать всего за один день. Море было полностью, безраздельно нашим. Пока… ведь был у турок еще и средиземноморский флот. Но заявка на победу была очень внушительной.

Адмирал Змаевич, стоя на мостике своего флагмана и глядя на капитулирующий город, позволил себе скупую улыбку. Теперь перед русской армией, не связанной угрозой с моря, открывалась прямая дорога вглубь Балкан.

Императорский план сработал безукоризненно: флот обеспечил плацдарм, и теперь слово было за пехотными полками фельдмаршала Матюшкина, которым предстояло маршем пройтись по вражеской земле, диктуя султану новые условия мира. Или акт о безоговорочной капитуляции?

– Господа, – начал военный совет адмирал Змаевич. – У нас два дня, после отбытие. Нас ждут еще более великие дела, господа. И да поможет нам Бог! Мы – русские, а значит Господь с нами!

От автора:

За 20 лет число псиоников выросло в разы. Я – один из них. А ещё много уродов получили эти силы. Мне не хотелось брать правосудие в свои руки. Но пришлось… /reader/653463

Глава 19

Константинополь

8 апреля 1727 года

Воздух Константинополя в этот час был густым, как патока. Он пах жареной бараниной, конским потом, кардамоном и многовековой, въевшейся в камни сыростью. Древний город, Вечный город, зажатый между двумя континентами, казалось, дышал тяжело, как старый зверь.

Внизу, по узкой, извилистой улице квартала Фатих, извивалась процессия. Султан Османской империи направлялся к Верховному муфтию, дабы получить духовное благословение перед грядущим военным походом. Правда он уже опоздал и военные действия начались. Но лучше ведь хоть когда-то, пусть и поздно, чем никогда.

Улица, по которой тянулась процессия была настолько тесной, что резные деревянные балконы верхних этажей – джумбы – почти соприкасались друг с другом, отбрасывая на мостовую глубокие, рваные тени.

Владыку полумира охраняла элита. Несколько десятков конных янычар в высоких белых войлочных шапках, с обнаженными изогнутыми ятаганами, ехали плотным кольцом. Их вороные жеребцы нервно всхрапывали, высекая подковами искры из вековой брусчатки. В самом центре этого стального купола, на белоснежном арабском скакуне, восседал сам султан.

Он мог бы отправиться и в карете, но хотел, как и почти всегда в последнее время, явить себя воином, способным не только купаться в роскоши и забываться в объятьях наложниц, но и воевать, как его славные предки.

Одежды султана из золотой парчи ловили скудные лучи солнца, пробивающиеся сквозь крыши, а на гигантской белоснежной чалме дрожало рубиновое перо – символ абсолютной, божественной власти.

Но абсолютной власти не существует, когда в дело вступает месть.

Безмятежный день. Еще не пришли сообщения, что армия Меншикова выдвинулась вперед, к Тебризу и что она кажется бесконечной, настолько многолюдна. Нет информации, что свергнут царь Картли и русские своего, беглеца грузинского, провозгласили царем всей Грузии. Ну и что Варна… не пришли сообщения оттуда.

Так что можно радоваться еще жизнью, уповать на Аллаха, что он пошлет победы и низвергнет всех врагов в Ад.

Но война уже докатилась до древних стен Константинополя. Пока не громыхают пушки, но тайно война идет. И такая ожесточенная, что охране султана нужно бы задуматься.

Ведь уже высоко над процессией, на плоской глиняной крыше заброшенного караван-сарая, слившись с раскаленной черепицей, лежали двое.

Франц и Карл-младший, офицеры императорской гвардии Габсбургов. Они уже смирились и почти не чувствовали ожогов от раскаленной крыши. Их сердца бились в унисон с тяжелыми шагами янычарских коней внизу. Недавно эти дикари растерзали их родину. Недавно турки подло убили прямо в Вене императора Карла VI.

И теперь осталось только отомстить. Им сказали, им внушили, что только они и могут это сделать. И они сделают.

– За Императора, – беззвучно, одними губами прошептал Франц, прижимаясь мокрой от пота щекой к прикладу тяжелого тирольского штуцера.

Штуцер тирольской выделки. Вот только пуля русская. Хотя, как были убеждены австрийские патриоты, такие уже вовсю производят и в имперской армии.

– За Вену, за императора! – так же беззвучно ответил Карл, взводя курок. Тихий щелчок кремня потонул в цокоте копыт.

В перекрестии прицела Франца покачивалась золотая парча на груди султана. Расстояние – не больше сорока шагов. Идеальная позиция. Смертельная ловушка, которую даровали им сами улицы Константинополя.

Процессия поравнялась с их домом. Султан чуть запрокинул голову, словно почувствовав на себе взгляд смерти.

– Сейчас!

Два выстрела слились в один оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот. Огонь и сизый дым вырвались из стволов, окутав крышу.

Время внизу словно замедлилось, превратившись в вязкий кошмар.

Первая крупнокалиберная пуля ударила султана прямо в грудь, разрывая парчу, сминая плоть и дробя кости с тошнотворным хрустом. Владыку отбросило назад. Вторая пуля чиркнула по шее его белоснежного скакуна.

Оглушенный грохотом в замкнутом пространстве узкой улицы, ослепленный болью и запахом крови хозяина, массивный арабский жеребец взвился на дыбы. Издав пронзительный, почти человеческий визг, он потерял равновесие. Султан, с уже остекленевшими глазами, начал заваливаться набок, но его сафьяновый сапог намертво застрял в расшитом золотом стремени.

Жеребец рухнул. Тонны бьющихся в агонии мышц, копыт и железа обрушились прямо на тело падающего монарха. Послышался влажный, страшный хруст. Копыто обезумевшего животного, пытаясь найти опору на скользких камнях, с размаху опустилось на грудную клетку султана, втаптывая Повелителя правоверных в кровавую грязь его собственной столицы.

– Падишах! – нечеловеческий вопль командира янычар прорезал повисшую на секунду тишину.

Начался абсолютный хаос. Лошади стражи сталкивались друг с другом, сминая всадников. Янычары дико озирались, не понимая, откуда пришла смерть.

– Уходим! – рявкнул Франц.

Они бросили дымящиеся штуцеры прямо на черепицу – тащить этот вес с собой было самоубийством. Отход был отработан до мелочей, тщательно отрепетирован. Ведь уже не один день они тут дежурили, выжидали, теряли терпение, но вдохновлялись разговорами с двумя очень странными немцами. И говор у них был… говорят, что баварский, похож. Но баварцы ведь не особо жаловали императора. Впрочем, и среди них есть истинные имперцы.

Вскочив на ноги почти сразу после выстрелов, австрийцы, словно две тени, метнулись к краю крыши. Прыжок через узкий, зияющий черной пустотой проулок – и они перекатились по плоской крыше соседнего дома. Сердце колотилось в горле, вкус адреналина мешался с привкусом пороха.

Внизу ревела разбуженная, разъяренная толпа. Слышались команды, звон сабель, треск выбиваемых дверей. Город закрывался, словно капкан.

– К площади медников! – кричал Карл на бегу. – Карета должна быть за углом бань! Греки обещали нас ждать!

Его напарник и сам это знал. Но Карл сказал, скорее для себя, с верой, что получится уйти. Инстинкт самосохранения уже выбил из головы и сердца значительную часть фанатичной преданности австрийскому престолу.

Они спрыгнули на навес торговой лавки, прорвав ветхую ткань, и с глухим стуком рухнули в пыльную подворотню. Колени отозвались тупой болью, но бешеный пульс гнал их вперед. Франц выхватил два кремневых пистолета, Карл сжимал в руке короткий тесак. Они петляли по кривым переулкам, задыхаясь от бега и спертого воздуха.

«Мы сделали это. Мы отомстили. Теперь только добежать», – пульсировало в мозгу Франца.

Вот он – нужный поворот. Запах серы, раскаленной меди и старых бань. Стена, обвитая сухим плющом. За ней – небольшая площадь, где их должен был ждать крытый экипаж с быстрыми лошадьми, купленными за целое состояние, чтобы вывезти их к порту, к спасительному кораблю.

Они вылетели из-за угла, тяжело дыша, готовые броситься к спасительной дверце экипажа.

Франц резко затормозил, подошвы скользнули по пыли. Карл врезался ему в спину.

Площадь была абсолютно пуста.

Только облезлая бродячая собака лениво грызла кость в тени каменной стены. Ни кареты. Ни лошадей. Ни тех людей, что подбили их на покушение на султана. Следы от колес на песке ясно говорили о том, что экипаж действительно был здесь. Но он уехал. Их предали.

– Нет… – выдохнул Карл, и в этом коротком слове прозвучала бездна отчаяния. Он опустил тесак. – Сукины дети… баварцы…

Франц медленно поднял голову. Звуки погони, которые секунду назад казались далекими, вдруг обрушились на них со всех сторон.

Из переулка, из которого они только что выбежали, показались белые шапки. Из-за угла бань хлынул поток синих мундиров. С крыш посыпалась пыль – там тоже были люди. Их взяли в кольцо за несколько мгновений.

Десятки разъяренных янычар с искаженными от ярости лицами медленно сужали круг. На их клинках играли солнечные блики, а в глазах горело только одно желание – рвать на куски.

Вперед выступил высокий, покрытый шрамами командир. Его руки, сжимающие окровавленный ятаган, дрожали от ненависти. Он посмотрел на загнанных в угол чужаков, затем сплюнул на землю.

Франц и Карл переглянулись. В глазах друг друга они увидели не страх, а страшное, обреченное принятие. Император был отомщен. История изменила свое русло.

Франц медленно поднял оба пистолета, направляя их в толпу надвигающихся янычар, и крикнул, срывая голос, чтобы его услышало само небо над Константинополем:

– Gott erhalte den Kaiser! (Боже, храни Императора!)

И толпа сомкнулась.

От выстрелов погиб командир охраны султана, а вот остальные янычары, не образно, стали рвать двух австрийцев на части.

* * *

Русские шпионы, правда один из них был армянином, но служил России, наблюдали за ужасной картиной, как терзают двух австрийцев. Доверчивых офицеров, которых пришлось недолго обрабатывать, лишь только чуть надавить на нужные места, чтобы они согласились стать исполнителями казни.

Султана приговорили. Сделали это в Петербурге. И эти двое знали о том. Пусть и без подробностей, но знали.

– Юсуф, пора начинать! – сказал один из них.

Это было ненастоящее имя, а легенда. Но и они не нежатся на теплом Черном море в русской Одессе, а в пока еще во вражеском городе.

– Да. Одно дело сделано, предстоят и другие. Сообщай своим группам, чтобы по утру начинали. По графику русский флот должен подойти завтра уже.

– Хоть бы даровал нам успех Аллах, – сказал Мустафа и вздернул руки к небу.

– Ты часом из христианства не собрался…

– Молчи и всегда отыгрывай роль, на мелочах не попадешься, – одернул своего соратника по тайной войне армянин на службе русскому императору.

– Хорошо. По утру начинаем, – согласился Юсуф. – Я подымаю свои группы. Все в рамках плана.

Они пожали друг другу руки и разъехались. Предстояла еще большая диверсионная работа. Скоро же русский флот с десантом подойдут!

* * *

Пролив Босфор.

9 апреля 1727 года.

Два фрегата под турецкими флагами вошли в Босфор беспрепятственно. Настолько беспрепятственно, что это уже начинало тревожить. Не пришлось ни подавать сигнальных огней, ни вывешивать флажные сочетания, сообщая береговым постам о своём прибытии, принадлежности или намерениях. Никто не потребовал сбавить ход, никто не отправил навстречу лодку с чиновником, ни один сигнальный пост не попытался привлечь к себе внимание. Словно в предрассветной дымке, медленно отступавшей перед наступлением нового дня, замер сам великий город.

День обещал быть ярким. Даже если бы небо затянуло тучами, он всё равно остался бы таким – если не в действительности, то хотя бы в памяти тех, кому предстояло его пережить. Берега Босфора проступали из сероватой мглы постепенно, будто кто-то огромный и невидимый осторожно снимал с мира одну полупрозрачную ткань за другой.

Сначала показались тёмные очертания холмов, затем крыши, башни, минареты, купола, стены и причалы. И наконец – Константинополь. Царьград. Город, одного имени которого когда-то хватало, чтобы русские князья собирали дружины, купцы пересчитывали золото, священники вспоминали древние пророчества, а императоры в далёких столицах начинали внимательнее читать донесения послов. Теперь он лежал впереди – огромный и почти безмолвный.

По левому борту поднимались европейские берега пролива, справа из тумана проступала Азия. Впереди Босфор раскрывался к древнему городу, и там, у Серального мыса, воды словно расходились: один путь уходил дальше к Мраморному морю, другой сворачивал в Золотой Рог – великолепную естественную гавань, веками кормившую Константинополь.