Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Одесса.

Конец марта 1727 года.

В порту творился, казалось, что хаос. Более тридцати тысяч солдат нужно погрузить в корабли. Этот десант, наверное, чуть ли не самый большой за последнее время в мире. Хотя полнотой информации не владею.

И только идущим дается дорога. Меня отговаривали, чтобы операцию утверждать. Лихо, опасно, нет подобного опыта. А у кого он есть? И уже то, что мы собрали нужно число кораблей, пусть и реквизировали на время все лоханки у торговцев, верфи выдавали круглосуточно галеры и парусники. Так что полдела сделано – организовано.

И то, что имеет место суета в порту, так рассосется. Десятка два загрузятся солдатами, станет чуть меньше толпы у пристанях. Правда после подойдет другая партия людей из полков пехоты и стрелков.

Спустя минуту, когда я уже отлип от созерцания готовящегося к отбытию десанта, двери вновь отворились. Артемий Петрович Волынский шагнул в кабинет.

Он, несомненно, расцвел. Наместник Новороссии держался уверенно – даже слишком, на тонкой грани, за которой уверенность переходит в опасную самоуверенность. Он явно держал нос по ветру. Так, что сразу появлялась убежденность: он пришел за похвалой, не за наказанием. Значит, знает, что сделано и что это хорошо.

Смотря на его горделивую осанку, мне очень хотелось верить, что эта стать и едва уловимое тщеславие во взгляде вызваны исключительно его потрясающими успехами. Впрочем, я знаю уже, что все очень даже неплохо.

Показатели вверенного ему генерал-губернаторства (а де-факто – огромного наместничества) были поистине впечатляющими. Хотелось верить, что он не просто вкусил пьянящей власти в этом богатейшем регионе и не возомнил себя удельным царьком.

Хотя… с него станется. Память из моей прошлой, или, вернее, будущей жизни услужливо подкидывала факты из курса истории: там, в ином варианте судьбы, Артемия Петровича Волынского судили и казнили. За то, что он со своим кружком единомышленников планировал ни много ни мало государственный переворот.

Я, конечно, не читал протоколов тех дознаний, но само знание подобных «скелетов в шкафу» моих сановников было бесценным бонусом. Это заставляло меня постоянно держать ухо востро. Если человек предал в одной истории, он генетически способен на это и в другой. Пусть даже пока и не случилось предательства. Но ведь может…

– Садись, Артемий Петрович, – я указал ему на кресло, прерывая его глубокий поклон.

Видимо, опомнился и осознал, к КОМУ пришел. А то тут, будучи царьком, привык, видать, что большая часть людей гнет спину при нем, а не наоборот.

– Я вызвал тебя ненадолго. Знаю, что у тебя сейчас дел невпроворот. Знаю и то, что подобные вещи должны происходить в иной, более торжественной обстановке. Дворец, блеск погонов, парадные мундиры… Но времена нынче не те. Поэтому – вот тебе.

Я подошел к столу и достал из небольшого инкрустированного ларца тяжелую бархатную коробочку. Крышка щелкнула.

Волынский замер. На темном бархате лежала звезда.

– Сия награда, – негромко, но торжественно произнес я, – звание Героя Российской Империи. Высшая награда державы, которую я недавно учредил.

Звезда была отлита из тяжелого червонного золота. В ее центре сверкал россыпью драгоценных камней русский стяг: чистейшие бриллианты, сапфиры и кроваво-красные рубины складывались в знакомый триколор.

– Подразумевает сия награда, помимо вечной славы, что с этого дня тебе назначается пожизненный пенсион в пятьсот рублей, – я взял звезду и протянул ее Волынскому. – А еще и право явиться ко мне без доклада, сидеть в моем присутствии.

Он смотрел на нее со смесью благоговения и непонимания. Артемий Петрович был отличным администратором, но никак не полководцем. Он не прославился на полях сражений, если не брать в расчет жесткое подавление пары локальных бунтов крымских татар.

Да, визуально эта звезда могла показаться кому-то менее массивной и вычурной, чем ордена Святого Владимира или Александра Невского. Но для меня, человека с сознанием из будущего, звание Героя России было чем-то сакральным, великим, стоящим над всеми другими регалиями. И я намеревался привить это понимание своей империи.

– Обрати внимание, сия звезда – без скрещенных мечей, – пояснил я, глядя прямо в расширенные глаза наместника. – Потому как дана она тебе не за кровь на ратном поле. Она – за труды твои во благо устройства державы нашей. За то, что колоссальная Южная русская армия сейчас не имеет ни малейшей нужды ни в провианте, ни в фураже, ни в строевых конях. Я знаю, чьими недосыпанными ночами, чьей стальной хваткой и стараниями это достигнуто. Я всё это вижу, Артемий. Как и то, сколько уже сделано для того, чтобы новые русские земли цвели. Ну и за Севастополь, который строится быстро и добро.

Я сделал паузу. Волынский откровенно не знал, как реагировать. Он явно впервые слышал об этой награде, но тон императора, вес золота и ослепительный блеск камней говорили сами за себя. Это стоило сумасшедших денег, но главное – это был символ абсолютного монаршего признания.

Наконец, справившись с волнением, наместник бережно принял награду. Лицо его побледнело от нахлынувших чувств. Он вытянулся, как струна, забыв про свою недавнюю вальяжность.

– Служил и буду служить Престолу и Отечеству, Ваше Императорское Величество! – голос Волынского дрогнул, но прозвучал твердо. – Благодарю за оказанную высочайшую честь и безмерное доверие.

Слова были правильными. И, глядя на то, как он прижимает бархатную коробочку к груди, я надеялся, что этот золотой якорь навсегда удержит его от любых мыслей о предательстве. В иной истории он оказался обиженным, долгое время невостребованным. Сейчас же на волне, при деле, нет времени для интриг.

Я позволил тишине повиснуть в кабинете. Пусть прочувствует момент. Пусть ощутит, как тяжесть этого невероятного признания и власти ложится на его плечи. А затем, не меняя спокойного, почти благодушного выражения лица, я нанес удар. Выверенный, точный и ледяной.

– Доклад твой, Артемий Петрович, я изучил. От первой и до последней буквы, – я неспешно обошел стол и остановился совсем рядом с ним. – И более того скажу: цифры из твоих бумаг поразительно точно бьются с теми сводками, которые ложатся на мой стол от совершенно иных, невидимых тебе людей.

Волынский чуть напрягся, пальцы, сжимавшие бархатную коробочку со Звездой, побелели, но взгляда он не отвел.

– Вот только, – мой голос упал до зловещего, вкрадчивого полушепота, – мне категорически неприятно видеть, как ты порой запускаешь руку в государеву казну. И берешь оттуда чуть больше тех долей, что я негласно позволил тебе иметь за твою несомненную прыть. Да, до чистого миллиона рублей за год своей службы здесь, в наместничестве, ты еще не дотянул. Но скажем прямо: сумма, осевшая в твоих карманах, уже пугающе близка к этому рубежу.

Я с удовлетворением наблюдал, как краска медленно сходит с его лица, уступая место мертвенной бледности. Высшая награда Империи в его руках вдруг, должно быть, показалась ему обжигающе горячей.

– Я требую от тебя, Артемий, чтобы ты не совершил роковой ошибки. Стань честным человеком. Или хотя бы чуть более честным, чем ты есть сейчас. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты повторил скорбную судьбу Остермана. Андрей Иванович, к слову, возвращен мной, работает и приносит немало пользы, но он потерял почти всё, пройдя по краю пропасти. И не вздумай равнять себя с Александром Даниловичем Меншиковым. Тот, при всех его безмерных пороках, был другом мне. А ты – великолепный, талантливый чиновник, но ты мне не друг. Запомни эту разницу раз и навсегда.

Вот так это и делается. Одной рукой я возношу человека к небесам, одаривая высшей святыней, а другой – наотмашь, пускай и фигурально, хлещу по щекам, сбивая любую спесь. В этом диком, жестоком веке иначе нельзя. Дай слабину – и Волынский решит, что ухватил Бога за бороду, что теперь ему дозволено всё. Я прямо дал ему понять: я знаю о каждом его воровском эпизоде. Эпизодах, за которые, будь на то моя монаршая воля, он бы уже гнил в казематах, а затем отправился бы в Сибирь.

Но я его не трогал. Потому что Артемий Петрович был менеджером от Бога. Эффективным до одури.

Разве мог я не оценить то, что в патриархальном Крыму уже дымят трубами и непрерывно грохочут механизмами две огромные текстильные фабрики? И не просто работают, а оснащены новейшими, передовыми прядильными станками.

Я прекрасно знал, как Волынский обхаживал столичных инженеров на Экспериментальном заводе, как уговаривал, а возможно, и щедро давал на лапу, чтобы эти станки пошли не куда-нибудь, а именно к нему, на юг. В итоге даже хваленое текстильное производство, что сейчас с помпой разворачивается в Самаре, уступает по уровню механизации крымским мануфактурам!

А это для региона – кладезь. И более того, важное внутриполитическое дело. Теперь многие из татар, которые лишены добычи с набегов, которые принуждены не иметь рабов, а платить слугам, нечем было и заняться. Но сколько же много шерсти нужно сейчас! Вот и бизнес, экономическое принуждение к миру и согласию.

Тот, кто вовлечен в экономику, кто обрастает барахлом, недвижимостью, другими признаками достатка, много раз подумает, прежде чем всем этим рисковать и бунтовать. Впрочем, понятно было всем: татары, да и не только они, смотрят на то, чем закончится война России и Османской империей. Сильный и станет полноправным хозяином.

Но нам нет смысла ждать результата войны, нам нужно развиваться. И когда в армию поступают множество шерстяных одеял, выполненных на крымских фабриках – это очень хорошо для всех.

А продовольствие? Здесь, в Новороссии, Волынский буквально с нуля наладил производство мясных консервов – того самого тушеного мяса. Да, поначалу дело шло туго: приходилось месяцами ждать торговые корабли, идущие через Дон с дубовыми бочонками и железной тарой. Но производство едва запустилось, а военный министр Чернышёв уже потирает руки, планируя перенаправить все столичные запасы провианта в воюющую Европу. Он знает, что Южная армия теперь полностью прокормит себя сама. И это дорогого стоило.

Правда нужно еще брать в расчет то, что причерноморские степи просто кишат дикими коровами и быками. Это те, что некогда отставали от караванов с награбленным татарами добром. И с учетом многих столетий такого грабежа, тут появился свой вид диких животных, мясо которых вполне заходит для производства тушенки.

Или взять виноградарство. Глядя сквозь окно на залитые весенним солнцем холмы, я в который раз ловил себя на мысли об иронии истории. Из своих знаний будущего я помнил, что крымское виноделие якобы началось лишь с Румянцева и Воронцова в девятнадцатом веке.

Какая чушь! Здесь веками жили греки и армяне, давили вино для себя и понемногу продавали османам. Стоило Крыму стать русским, стоило мне издать строжайший императорский указ о дозволении свободного промысла и запрете чинить препятствия виноградарям – и площади виноградников рванули в рост, как на дрожжах. Лозы здесь оказалось море! И эта ниша, работавшая первоначально лишь на местный стол, уже начала приносить в казну наместничества стабильный, звенящий золотом доход.

Мало, да. Виноградники дают небольшой урожай только на второй год, на третий уже полновесный. Но лиха беда началом.

Однако Звезду Героя я дал ему, конечно, не только за тушенку и сукно. Я дал ее за сухие цифры в бюджете: на следующий год ассигнования из имперской казны на содержание Новороссии и Тавриды сокращались втрое! Втрое! Регион выходил на самоокупаемость.

Разве это не то свершение, за которое нужно давать высшую награду? Пусть вся Империя смотрит и мотает на ус: Героя дают не только за удалую рубку на эскадроны неприятеля, но и за качественный, созидательный труд.

А чего стоил один только оптический телеграф! Ряд семафорных вышек, возведенных с немыслимой скоростью, уже протянулся от Очакова до Перекопа и уходил дальше, к Севастополю. Информация летела над степью быстрее любой эстафеты. Теперь разрабатывается программа по протяжке оптических вышек до Киева.

Не с севера началась информационная революция, с юга, так выходит. Ведь все еще только строится оптический телеграф от Петербурга на Москву. Того и гляди, а через пару лет мы соединим южные ветки телеграфа с северными. Или уже «изобретем» электрический? Вряд ли, но все же.

Сменив гнев на сухую деловитость, я вернулся к столу. Мы еще некоторое время обсуждали цифры. Я сделал ему жесткий выговор за то, что Новороссия пока избегает плотного сотрудничества с Имперским банком.

– Кредитование, Артемий! – чеканил я. – Многие капитальные расходы казны можно и нужно покрывать кредитными линиями. Наместничество богатеет на глазах, оно способно гасить эти ссуды в срок и в полном объеме. Запускай финансовую кровь в экономику!

Волынский слушал, кивал, делал короткие пометки. Мертвенная бледность сошла с его щек, уступив место рабочей сосредоточенности. И вдруг, когда с цифрами было покончено, он поднял на меня взгляд. В его глазах читалась искренняя, не наигранная тревога.

– Могу ли я… – он запнулся, словно собираясь с духом и понимая, что ходит по тонкому льду. – Понимая, что сейчас на меня может вновь обрушиться ваш монарший гнев за дерзость… Но всё же. Ваше Величество, могу ли я просить вас не отправляться лично вместе со второй волной русского флота туда… к Дунаю?

Он посмотрел в окно, на свинцовые, беспокойные мартовские волны Черного моря.

– Там будет слишком жарко, государь. Там будет проливаться очень много крови. Империя не может так рисковать своим сердцем.

– Приятно, Артемий, что дорожишь жизнью своего государя. Но об этом ты меня просить не можешь. Это моё, и только моё решение, – отрезал я, хотя внутри прекрасно понимал его тревогу. – К тому же, я не собираюсь лезть с саблей наголо в первую линию атаки. Разве не твои квартирмейстеры буквально вчера жаловались, что сбились с ног, пытаясь достойно расквартировать мою личную охрану? А ведь со мной еще и полк Почетного караула, почитай, в полном составе. Да с такими силами, при должной сноровке, я бы и сам Константинополь с ходу взял…

Я говорил это уверенно, хотя червячок сомнения – а не совершаю ли я сейчас роковую ошибку? – всё же тихо грыз душу. Но стоило мне представить тот грандиозный, эпический политический эффект от моего личного участия в предстоящей операции…

Это взметнет статус Российской империи и мой собственный вес в Европе до недосягаемых высот. С таким монархом воевать себе дороже, и одно лишь мое присутствие там сбережет нам в будущем реки русской крови. Отказаться от такого козыря я просто не имел права.

– Все, ступай и работай. Проследи, чтобы все нужно в армию было доставлено в срок, – сказал я, отворачиваясь и выходя вновь на балкон.

Аудиенция закончилась.

По-хорошему, стоя на балконе, мне следовало бы картинно взмахнуть батистовым платочком вслед уходящей первой волне десанта. Да и скупую мужскую слезу выдавить не мешало бы – для истории и будущих летописцев.

Но… не получалось. Вроде бы грандиозный, поворотный момент, а я не чувствовал священного трепета. Вокруг царила сугубо рабочая атмосфера. И неизвестность, которая всё-таки давила, заставляя переживать за исход дела. Ничего. Вот когда всё свершится – и, видит Бог, свершится в нашу пользу, – я обязательно вспомню этот день. И когда-нибудь напишу об этом мемуары, щедро приукрасив и романтизировав те сухие, прагматичные чувства, что испытывал на самом деле.

Мои размышления прервал резкий звук. Тяжелые дубовые двери в мои покои распахнулись без доклада.

В первую секунду я подумал на Машу. Она грозилась по весне обязательно приехать следом за мной, да еще и прихватить нашего сына, Мишку. С одной стороны, я был против, но с другой… наша новая семейная карета была размером с хороший дом на рессорах, так что сотни мамок-нянек в пути обеспечат им полный комфорт.

Хочет приехать – пусть едет. Тем более что сейчас она печется над наследником, как курица-наседка, не отходя от него ни на шаг. Вплоть до того, что откровенно забросила свои государственные дела. Маша сделала невероятно много для развития науки и школ в России, но если материнство сейчас перевешивает, то министра просвещения я, пожалуй, найду и другого. Пусть лучше занимается сыном.

Но это была не Маша. И даже не верный Макаров, которому единственному из свиты дозволялось входить ко мне без стука.

Я инстинктивно бросил руку на эфес тяжелой шпаги, медленно, по-кошачьи развернулся на каблуках…

– Ты какого хрена здесь делаешь? – строго, с металлом в голосе спросил я.

Но необходимость казаться злым отпала сама собой. Зародыш монаршего гнева мгновенно растворился, смытый накатившей искренней радостью. Я отпустил эфес, шагнул навстречу и крепко, по-братски обнял незваного гостя.

– Здравия желаю, батюшка, Ваше Императорское Величество! – пробасил Корней Чеботарь, отвечая на объятие. Его обветренная физиономия светилась лихой удалью. – Вот, немного пошалили мы на Дунае, когда из Белграда возвращались. Нынче под моей рукой две тысячи сабель, включая добрых воинов-сербов. Прими к себе в ватагу, Атаман!

Я не выдержал и рассмеялся в голос.

На смену изрядно потрепанному, но поистине героическому отряду Корнея – тому самому, что несомненно войдет во все будущие учебники истории, – в Белград пришла плановая ротация. Тысяча свежих русских стрелков отправилась туда после соглашения с австрийцами, поддерживать порядок и авторитет короны, пройдя по безопасным австрийским землям. Но я никак не ожидал увидеть Чеботаря здесь, в Одессе, так скоро, да еще и с таким внушительным пополнением.

– Ну, если ты так сильно хочешь поучаствовать в этом веселье, то уж кому-кому, а тебе отказывать я никак не могу, – я с улыбкой похлопал его по плечу. – Тем более что силы твои нынче таковы, да еще и обстреляны так, что любой гвардейской части фору дадут. Вправду говорю, не льщу: воюешь ты сейчас, Корней, может статься, лучше всех нас. Добро пожаловать в дело!

Любую по-настоящему великую войну – будь то грядущие мировые бойни или нынешние кампании – выигрывает на самом деле не вышколенный, элитный спецназ. Такие отряды – товар слишком штучный, заточенный под точечные, ювелирные операции. Бросать их в мясорубку генеральных сражений – всё равно что палить из пушек по воробьям.

А вот те кряжистые, двужильные мужики, которые прошли кромешное горнило уличных боев, которые зубами выгрызали контроль над горными перевалами и брали на штык неприступные дунайские твердыни… Вот они – истинный хребет любой победы. Подвиги Чеботаря и его людей можно было перечислять бесконечно. Именно такие прожженные, тертые боем ветераны и нужны были мне сейчас в десанте, как воздух.

– Только вот незадача, Корней, – я развел руками. – Все десантные транспорты уже распределены до последнего дюйма. Флот мы собрали колоссальный, целую армию через Черное море перекидываем, но места расписаны.

Лихое лицо атамана ощутимо вытянулось. Он явно расстроился. Признаться, я бы ничуть не удивился, если бы он сейчас упер руки в боки и заявил, что это не проблема, потому что где-то в плавнях у него припрятан свой собственный флот. Но чудес не бывает.

– Во второй волне со мной пойдешь, – принял я окончательное решение. – Два пехотных полка я сниму с погрузки и переброшу по суше к армии Матюшкина, чтобы освободить место для твоих головорезов.

Было видно, что Корней все равно раздосадован тем, что не попал в авангард. Ну уж извините. Платочков утирать слезы обиженным героям у меня в запасе не водилось – идет война.

– Государь, тут еще такое дело… – Чеботарь почесал затылок, возвращаясь к докладу. – Обогнал я, стало быть, на день, а может, и на два австрийские маршевые колонны. Пятнадцать тысяч штыков и сабель ведет к тебе на подмогу Евгений Савойский лично. Видать, свои недавние грешки перед нами замаливать изволят.

– А вот это очень, очень важно, – задумчиво протянул я, мгновенно перекраивая в уме стратегическую карту. – Ну, ты давай, располагайся. Нынче в Одессе станет не так многолюдно, Макаров подберет тебе и твоим людям добрые квартиры. Отдыхайте. Через два дня должны подойти новые транспорты – начнем грузиться.

Маховик операции уже раскручивался. Русская боевая эскадра – семь тяжелых линейных кораблей, двенадцать фрегатов и тридцать две галеры – уже ушла в Черное море, выметая оттуда всё враждебное, чтобы обезопасить коридор для тяжелого, неповоротливого десантного флота. Не прикрой мы их – и турки легко пустили бы на дно наши транспорты.

Но я был спокоен. По всем моим каналам – от агентурной сети до дипломатических шифровок – стекались сведения: в Афинах сейчас стоит еще одна «русская» эскадра.

Насколько ее можно было считать именно русской – вопрос, конечно, философский. Но если эти отпетые джентльмены удачи приняли присягу и патент на мое имя, значит – русские. Пиратский флот, прибывший аж с Мадагаскара, чтобы сменить позорное клеймо разбойников на гордый статус вольных корсаров Империи, да еще и усиленный четырьмя нашими вымпелами – это была чудовищная сила. А если прибавить к этому греческих повстанцев, которых поднял на праведный бой за национальную независимость мой агент Стрельцов в их родных горах…

Афины были условно нашими. Надолго ли? Не знаю. Потому что Блистательная Порта проглотила наживку целиком: турки в панике направили основные военно-морские силы именно туда, в Эгейское море, чтобы отбить город. Ну и часть армии им пришлось отправлять.

Да, это был отвлекающий маневр. Да, это была жестокая приманка, и, возможно, не самая честная по отношению к тем людям, что поклялись мне в верности. Но для главного удара лучшей ситуации было просто не придумать. Такие обманки еще ждут турок. Пусть не думают, что мы только лишь в лоб их бить будем. Там еще Меншиков за зад турецкий своими клыками укусит со дня на день.

Подошедшего Евгения Савойского с его австрийцами я немедленно перенаправил к Матюшкину. Брать их в десант не было ни малейшей физической возможности. Разве что в третью волну, если первые две увенчаются успехом и транспорты успеют обернуться обратно в Северное Причерноморье.

Дни тянулись мучительно. Я томился в ожидании, изводя себя отсутствием вестей.

Но вот настал тот самый день. Я ступил на палубу флагмана Черноморского флота – исполинского, только-только сошедшего со стапелей 102-пушечного линейного корабля «Мария Кантемир». И только здесь, вдохнув запах просмоленных канатов, свежей древесины и соленого ветра, я наконец ощутил то самое эпическое, грандиозное дыхание Истории. Момент, который навсегда изменит судьбу державы, настал.

Я стоял на шканцах и искренне, беззаботно улыбался. Мой обостренный слух без труда улавливал шепотки и смешки матросов, суетившихся внизу, на пушечной палубе. Они переговаривались в разных интонациях, подбирали разные, порой весьма крепкие слова, но суть их грубоватой флотской шутки сводилась к одному:

– Гляди-ка, братцы… Государь-то на своей жене, на «Марии Кантемир», верхом стоит… А та под его тяжестью аж скрипит!

Деревянная обшивка нового, еще не обмявшегося на волне корабля, названного в честь моей супруги, и впрямь издавала протяжный стон. Я лишь усмехнулся про себя. Пусть болтают. У матросов хорошее настроение – значит, мы готовы побеждать.