Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Петербург.

21 ноября 1726 года.

Двор не просто бурлил – он содрогался в лихорадке. Весть из Вены об убийстве Императора Священной Римской империи ударила по дворцовым анфиладам, словно пушечное ядро. Знать была парализована первобытным страхом перед грядущим политическим хаосом. И, видит Бог, если бы я сумел удержать лицо, не придав этой чужой крови исключительного значения, паника не расползлась бы так стремительно.

Но как бы я ни пытался сковать эмоции стальным обручем, в тот миг плотина рухнула. Ярость и напряжение затмили разум. Я потерял себя в слепом бешенстве и пришел в чувство, лишь когда осознал, что стою с занесенным кулаком, срывая голос на мертвенно-бледного главу Тайной канцелярии Антона Девиера.

Потому как я понимал, что именно произошло, а то, что «играли меня», то есть подставляли, – не нравилось вдвойне.

И как же не вовремя. Нам нужен был еще минимум два года, и тогда уже какая там в Европе война начнется будет не важно. Мы сами тогда могли быть способными только своей позицией менять европейскую дипломатию. Но… кто говорил, что все должно быть гладко?

– Все в сборе⁈ – бросил я, рывком распахивая тяжелые дубовые двери зала заседаний Государственного совета.

– Так точно, Ваше Императорское Величество! – по-военному, чеканя каждое слово, гаркнул канцлер Российской империи. Всё тот же Андрей Иванович Остерман.

Я едва не сбился с шага. Кажется, это был лишь второй раз в жизни, когда я видел его в расшитом золотом мундире фельдмаршала. Да, по новому уставу, в преддверии военного положения, штатским чинам дозволялось облачаться в мундиры сообразно их классу в Табели о рангах.

Но этот воинственный маскарад канцлера источал лишь отчаянную, жалкую угодливость. Уж не знаю, почуял ли Остерман своим звериным инстинктом самосохранения, что ищейки Тайной канцелярии уже роют под него землю, или ему кто-то шепнул… Но сейчас его лесть казалась до тошноты неуместной. Она не смягчала мой гнев, а лишь распаляла его.

Мы нашли его хищения. Схема была дьявольски умна в своей неприметности: он брал понемногу, не вызывая ряби на воде, но брал абсолютно со всего. Капуста, красная цена которой двенадцать копеек за пуд даже зимой, шла в армейские котлы по пятнадцать даже во время сбора урожая. С солдатской крупой, сукном и фуражом ситуация была точно такой же – казенная кровь методично перетекала в чужие карманы по три лишние копейки с каждого пуда.

Сделай кто-то другой нечто подобное, даже с моим опытом, в нынешних реалиях и с нашими первобытными методами сыска, поймать за руку было бы почти невозможно. Но военный министр Петр Петрович Ласси – старый, битый жизнью вояка – лично шепнул мне в темном коридоре о весьма «интересном» предложении, поступившем ему на днях.

Речь шла о двухстах тысячах рублей. Астрономическая, безумная сумма в полновесном серебре. Именно столько Остерман и его клика готовы были отвалить военному министру в качестве доли. И мой прошлый опыт въедливого аудитора бил в набат: эта взятка – лишь жалкие крохи, ничтожный процент от того золотого потока, что оседает в бездонных сундуках самого канцлера.

В глубине души я понимал: сам по себе Андрей Иванович – не банальный хапуга, не коррупционер в современном понимании, да и в будущем такого деятеля считали бы вором только те, кто далек от власти, а свои – кристально честным человеком. И не столько же для себя брал…

Его можно было бы даже пожалеть в этой безжалостной политической игре. Ему просто жизненно необходимо покупать верность нужных людей, выстраивая фундамент своей власти. Он не столько платил им из своего кармана, сколько создавал «кормушки», позволяя нужным людям безнаказанно жиреть на казенных подрядах.

Вот же… сейчас расплачусь. Нет.

Такие схемы, несмотря на их чудовищный, всепоглощающий размах, были для России въевшейся в плоть обыденностью. Но я был одержим идеей иметь хотя бы здесь, на самом верху, кристально чистого человека в лице канцлера. Как, во имя всего святого, рубить головы вороватым губернаторам, если прямо под моим боком, в святая святых империи, гнойник коррупции продолжает пульсировать?

Я обвел тяжелым взглядом замерший совет. Воздух в зале стал густым и тяжелым.

– Канцлер, давай, расскажи, кто там может быть императором после смерти Карла. Чтобы мы все понимали, какова нынче обстановка, – сказал я.

Канцлер Остерман и рад стараться:

– Ваше Величество, внезапная гибель императора – это не просто династический кризис, это распахнутые врата в европейский ад, – начал он, разворачивая на столе карту.

– Я понимаю это. Ты всем иным рассказывай, – сказал я.

– Прагматическая санкция, коей Карл пытался закрепить престол за своим потомством, толком еще не признана половиной дворов. А главная беда в том, что его старшей дочери, эрцгерцогине Марии Терезии, сейчас от роду всего девять лет! Одно дело – пытаться усадить на трон Священной Римской империи взрослую женщину, и совсем иное – отдать корону Габсбургов несмышленому ребенку. В Вене царит паника, регентский совет парализован страхом, а древняя империя трещит по швам.

– И стервятники уже слетаются на этот треск, – добалял я, обводя пальцем границы германских княжеств. – Баварский курфюрст Карл Альбрехт спит и видит императорскую корону на своей голове, ведь он женат на племяннице покойного, и Франция непременно вольет золото в его амбиции, дабы окончательно раздавить Вену. С другой стороны скалит зубы курфюрст саксонский, он же польский король, мой венценосный брат Август, чья невестка тоже из рода Габсбургов. Не забудем и про испанских Бурбонов, которые не упустят шанса вернуть утраченные итальянские провинции. Никто в Европе не желает видеть девятилетнюю девчонку владычицей половины континента. Война за австрийское наследство вспыхнет не сегодня-завтра, и нам, Ваше Величество, предстоит решить: будем ли мы спасать тонущий венский корабль или первыми отрубим от него самый лакомый кусок.

Я посмотрел на собравшихся.

– Нынче понятно, что это за событие? Важнее и придумать сложно. Ну если только дурной сон у меня, – последнее было шуткой, но никто даже не улыбнулся.

А шутил я, наверное, нервически. Нет, сложностей я не боялся. Одной, двух… Но ощущение брало, что мы можем и надорваться. Очень много вызовов, но и побед, которые мы не успеваем «пережевывать».

– Прежде всего скажу вам, господин глава Тайной канцелярии… – Я запнулся. Слов, которые рвались сейчас с моих губ, никто и никогда не ожидал услышать ни от меня, ни от моего великого предшественника, Петра Первого. Такого в этих стенах еще не звучало.

Но совесть, проклятая совесть, рвала душу на части. Одно дело – обрушить на Девиера державный гнев, наорать до хрипоты. Это было бы понято и принято, даже если бы я просто захлебнулся собственной яростью. Но ужас заключался в другом: я избил его. Избил в исступлении так, что сломал ему ногу.

Не берусь судить, терзался бы подобным раскаянием Петр Алексеевич. Насколько я успел изучить своего великого предшественника, он не тратил бессонных ночей на сожаления и уж подавно не просил прощения за выбитые зубы и сломанные кости своих вельмож. Да что кривить душой, я и сам порой пускал в ход кулаки. Но делал это редко, исключительно за дело, а иногда и вовсе с пугающим холодным расчетом.

Случалось, я подходил к рукоприкладству как к циничному политическому инструменту. На троне самодержца порой возникают моменты, когда ты, будучи абсолютным владыкой, парадоксальным образом становишься заложником чужих ожиданий. Двор жаждет видеть крутой нрав. И если ты не дашь им этой крови, этих тяжелых оплеух – кто знает? Решат еще, что хватка ослабла, что трон под тобой зашатался.

И всё же… всё же…

– Я вел себя… не вполне уместно давеча, господин Девиер. Я всецело доволен тем назначением, что произвел полтора года назад. Вы справляетесь со службой, – произнес я, роняя каждое слово в звенящую тишину зала. – Есть на вас представления. Орденский комитет рассмотрит их.

Эти слова вызвали бурю немых, ошеломленных взглядов, скрестившихся на бледном лице главы Тайной канцелярии. Я почти слышал, как со скрежетом проворачиваются шестеренки в головах сановников, лихорадочно вычисляющих: как теперь вести себя с покалеченным, но публично оправданным Девиером?

Впрочем, был в этой реплике и скрытый умысел. Краем глаза я впился в лицо Меншикова. Светлейший сидел в составе Государственного совета тих и строг. Его камзол был лишен привычной кричащей роскоши; лишь тусклая вышивка серебряной нитью едва заметно выдавала безумную стоимость сукна. Но по сравнению с прежним, павлиньим великолепием Александра Даниловича – это было рубище нищего кающегося грешника.

– Господин канцлер, – мой голос внезапно хлестнул по Остерману.

Тот вздрогнул всем телом, словно от удара хлыстом, и резко вскинул на меня испуганный взгляд.

– Вы пока можете быть свободны. Ступайте в соседний кабинет, забирайте с собой вице-канцлера Бестужева. Жду через полчаса исчерпывающую бумагу с рекомендациями нашему послу в Вене. Уверен, что даже такой тертый дипломат, как Румянцев, сейчас пребывает в полной растерянности – о чем красноречиво вопят его утренние депеши.

Это выглядело как унижение. Будто я вышвыривал канцлера, как нашкодившего лакея, не желая обсуждать при нем истинно государственные дела. Остерман и Бестужев, пряча глаза, торопливо поднялись, отвесили глубокие поклоны и, стараясь не шуметь, скрылись за тяжелыми дверями.

Когда стук их шагов стих, я обернулся к оставшимся:

– Господин министр военных дел… – требовательно произнес я.

Ласси тяжело поднялся. Он был полон мрачной, непоколебимой уверенности – качества, которого, как мне казалось раньше, ему отчаянно недоставало. Но сейчас старый вояка менялся на глазах. Прямо и не мигая, он посмотрел мне в глаза.

– Армия исполнит любой ваш приказ с честью и достоинством. Прикажете – и мы возьмем Париж.

Я криво усмехнулся в свои куцые усы, пряча минутное удовлетворение.

– Это похвально. Но депеши от фельдмаршала Матюшкина ложатся прямиком на ваш стол. У меня есть определенные соображения о том, какая кровавая каша заваривается сейчас у стен Измаила и Аккермана. Соизвольте, генерал, доложить обстановку всему Совету без утайки, – приказал я, откидываясь в кресле.

– На сегодняшний день мы сумели подготовить и поставить под ружье стодесятитысячную армию, – рублеными фразами начал Ласси. – Обеспечение налажено. Закупки интендантства производятся как в Речи Посполитой, так и в Молдавии, частично даже на землях Священной Римской империи. Случались, признаться, перебои с провиантом, мало от нас зависящие. Однако… – он жестко усмехнулся, – разъяснительная беседа с маркитантами и поставщиками была проведена должным образом. Сейчас идет безостановочное накопление провианта, фуража, пороха и артиллерийского припаса. Значительная часть обозов, разумеется, непрерывно тянется из глубины России.

Ласси докладывал лаконично, точно в цель. То ли он наконец-то усвоил, как именно мне нужно подавать информацию, то ли эта военная хватка всегда была при нем, просто раньше он робел, придавленный непомерной тяжестью министерского кресла.

Я ненавидел растекание мыслью по древу. Мне нужна была общая картина, фундамент, который можно разобрать на кирпичи и рассматривать по частям. А то ведь иные сановники начнут издалека плести кружева про божий промысел и трудности мироздания – хоть в балаган их отправляй, сказки сказывать.

– Разработан ли план зимне-весенней кампании? – сухо поинтересовался я, прерывая его доклад.

– Генеральный штаб подготовил пять вариантов развития войны с Портой. Большинство из них, согласно традициям, предполагает начало активных боевых действий не раньше конца марта, когда сойдут снега и просохнут дороги. Но, исполняя волю Вашего Императорского Величества, мы разработали и план зимней кампании.

Тут Петр Петрович запнулся. Его тяжелый взгляд скользнул по лицам присутствующих за столом. Этим красноречивым жестом старый лис давал мне понять: негоже прямо сейчас, при гражданских чинах и соглядатаях, трясти картами и обсуждать планы, на которых должна стоять сургучная печать с грифом «Совершенно секретно».

– Об этом мы поговорим отдельно, – кивнул я, принимая его игру. – Скажу лишь одно: мы обязаны быть готовы к самому скверному сценарию. Не думаю, что прямо сейчас, в снегах, полыхнет общеевропейская война за австрийское наследство. Но по весне этот нарыв прорвется кровью, это неизбежно. И насколько мы способны вести войну на два фронта – вопрос, от которого зависит жизнь Империи.

– Полагаю, Ваше Императорское Величество, что войну с турками нужно заканчивать стремительно. В течение одного, максимум полутора месяцев, – неожиданно резко бросил Ласси.

Я лишь мысленно хмыкнул, пытаясь разгадать, что именно кроется за этой бравадой. При всем нашем желании, даже если мы будем гнать османов в шею и громить их в каждом столкновении, время будет играть против нас. Сто десять тысяч солдат, кавалерия, пушки, бесконечные обозы – это неповоротливый левиафан, который будет ползти по грязи мучительно медленно. А нам ведь нужно было не просто дойти до Дуная – нам нужен был Константинополь.

Значит, требовался не марш, а молниеносный, сокрушающий удар прямо в сердце Османской империи. И не с одного направления, а как минимум с трех, чтобы турки захлебнулись в панике.

Я перевел взгляд.

– Светлейший, – тихо, но так, что услышали все, обратился я к Меншикову. – Ты в последнее время меня изрядно радуешь. Можно сказать, ты искупил свою вину кровью и потом, верным служением мне и Отечеству. Впрочем, именно поэтому к тебе и вернулись твои чины. Ну, или почти все. И дворец на Фонтанке я тебе отдал не из пустой прихоти.

– Ваше Императорское Величество… Я за то премного благодарен, – глухо отозвался Александр Данилович, склонив голову.

Он действительно пытался выстроить со мной новые отношения, без прежней фаворитской наглости. На недавней аудиенции Меншиков, чуть не плача, пустился в воспоминания о славных, кровавых делах юности, которые мы… вернее, настоящий Петр Великий, проворачивали бок о бок. И, признаться честно, дьявольское обаяние этого казнокрада работало. Он умел залезть под кожу, стать «своим в доску», тем самым рубахой-парнем, с которым хочется выпить чарку, закусить луковицей и с ревом пойти в штыковую атаку.

Теперь я ясно видел, чем этот интриган приворожил настоящего Петра Великого. Дело было не только в умении поднести чарку вовремя, разделить ложе с девками или отчаянно броситься в сабельную рубку. Жизнь доказала страшную истину: брось Меншикова в самое пекло, дай невыполнимое поручение – и он вырвет победу, даже если придется шагать по трупам. Я и сам не ожидал, что кровавая авантюра в Средней Азии и прожженной солнцем Персии обернется таким триумфом. Но его бешеная решительность, звериный напор и щедро пролитое золото, помноженные на изворотливый ум старого лиса, ломали хребты целым народам, делая невозможное неизбежным.

Из памяти своей прошлой жизни я помнил: России тогда не хватило лишь вздоха, чтобы пройти этим же железным маршем. Если бы не преждевременная смерть Петра, хивинские пески неминуемо умылись бы кровью. Безнаказанное, подлое истязание отряда князя Бековича-Черкасского, чью отрезанную голову хан выставил на потеху толпе, требовало беспощадного возмездия.

И в моей реальности это возмездие грянуло громом. Сталь русских штыков переписала судьбу Востока. Если в другой истории обескровленные персы рухнули на колени перед Османской империей, то здесь всё пошло иным путем. Местная знать, жалкие тени великих правителей древности, уже готова была лечь под турок, отдав страну на растерзание. Но тот единственный, кто мог бы восстановить их империю из руин, жестокий и свирепый Надир-шах, в этом времени отправился на суд Божий с перерезанным горлом задолго до того, как успел стать для нас угрозой.

– Ваше Императорское Величество… – глухой, вибрирующий от скрытого напряжения голос Меншикова разрезал тишину. – Мы можем ударить по османам с востока. Под моей рукой сейчас около ста тысяч воинов. Но… – Светлейший сделал паузу, его глаза хищно блеснули. – Это разношерстный сброд, а не то разящее лезвие, которым я привык побеждать. Если бы ваша милость повелела придать мне лишь одну регулярную дивизию, вооруженную нарезными штуцерами… клянусь, я бы вскрыл оборону турок, как гнилой орех. А прикажете – разверну полки на восход и дойду по трупам хоть до самого Пекина.

– И о китайцах забывать нельзя. Я все еще не знаю, как идут переговоры с ними. Мне нужен Амур! – жестко говорил я.

Глава 5

Петербург

21 ноября 1726 года

– В том, что ты способен пролить море крови, Светлейший, я не сомневаюсь, – холодно отозвался я, глядя ему в глаза. – Насчет дивизии… Обсуди это с Петром Петровичем. Если можно снять войска без оголения других фронтов…

Я намеренно выдержал паузу, наблюдая, как замер Меншиков, и жестко отрезал:

– Впрочем, нет, Александр Данилович. Не выйдет. Нам нужно держать Европу за горло. А на северо-западных рубежах Империи у нас сейчас непозволительно мало штыков, чтобы пугать этот «цивилизованный» гадюшник.

Слова упали, как камни, и по едва уловимому движению его плеч я всё понял. Старый стервятник Меншиков не так уж и нуждался в этой дивизии. Он брал «на испуг», бросал кости, проверяя, насколько крепок лед под его ногами и глубоко ли мое нынешнее благоволение. Ну или действовал по принципу: «Проси всегда больше, чтобы получить меньшее, но первоначально желаемое».

Что же он хочет получить? Иметь возможность сказать мне: «А я справился и без дивизии, сам?» С него станет и такими «дешевыми» методами пользоваться для того, чтобы я проникнулся и уже никуда больше его не отправлять.

Сил у него, как у главнокомандующего азиатскими ордами, хватало с избытком. Беда крылась в другом: чудовищный ресурс пожирали тлеющие угли гражданской резни в регионе.

Требовалось железом и кровью выдавить диких афганцев не только за пределы Великого Ирана – как теперь официально на картах значилась эта истерзанная земля, – но и зачистить наше приграничье. Я планировал отсечь и присоединить к Средней Азии часть афганских предгорий, где компактно оседали таджики. Но лезть дальше, в проклятые ущелья к пуштунам – увольте. Завязнуть на десятилетия в бессмысленной, перемалывающей полки партизанской войне на краю света – этого кошмара Россия не вынесет.

Нет, вынесет. Но оно нам надо? Что там взять можно? Дорогу в Индию? Так мы проложим ее по иранским землям. Сделаем оазисы-ямские станции. И все, караваны двинутся. Сомневаюсь, что спокойно можно будет торговать через афганские земли.

Однако, даже оставив заслоны, корпус для решения внутренних персидских вопросов, Светлейший мог бросить на турецкий фронт порядка семидесяти тысяч сабель, включая регулярные иранские части и беспощадных нукеров покойного Надира. Для удара в османское подбрюшье это была страшная, сокрушительная сила.

– Неприятель держит на своих восточных рубежах, преимущественно в районе Тебриза, не более тридцати пяти тысяч сабель и штыков, – мерным, тяжелым голосом продолжал докладывать Меншиков, словно передвигая фигуры на невидимой кровавой карте. – И в основе своей это даже не регулярное войско, а разрозненные гарнизонные части, измученные бесконечными стычками, ополчение. Еще тысяч двадцать пять враг способен наскрести по сусекам и собрать в единый кулак в течение трех-четырех месяцев. Но, как мы уже доподлинно выяснили, главная, ударная сила турок сейчас неумолимо стягивается на Европейский театр военных действий.

– Так или иначе, османский Левиафан надорвался, – жестко резюмировал я, опираясь кулаками о стол. – Ни в Европе, ни на Востоке турки сейчас физически не способны поддерживать мобилизационный ресурс на должном уровне, чтобы выдержать встречный удар нашей будущей кампании по всем фронтам. – Я медленно перевел взгляд на военного министра. – Учитывали ли эти агентурные данные офицеры Генерального штаба, когда чертили свои диспозиции?

Фельдмаршал Ласси тяжело поднялся. Прежде чем ответить, он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Светлейшего.

– Так точно. Господин Меншиков оказывал Генеральному штабу всемерное содействие и предоставлял исчерпывающие сведения, – голос старого вояки звучал сухо, но твердо. – Считаю своим долгом отметить, Ваше Величество: Светлейший князь погружен в дело глубочайшим образом и крайне осведомлен о противнике.

Со стороны могло показаться, что эта скупая похвала Ласси сродни известной басне, где кукушка хвалит петуха – дескать, две политические фигуры просто поддерживают друг друга на скользком паркете власти. Но донесения моей тайной стражи подтверждали: Меншиков действительно рыл землю носом. Умеет, ох умеет эта коронованная шельма работать, когда его припрет к стенке, когда затылком он уже чувствует ледяное дыхание пропасти.

– Всё это отрадно, – я откинулся в кресле. – Но что нам прикажете делать с нашими «союзниками»? Вот ушел давеча господин Бестужев… А собственно… Позовите-ка его обратно!

Минуты не прошло, как в зал, едва скрывая торжествующий блеск в глазах, вошел вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин и предстал пред мои светлые очи.

Глядя на его лицо, я вдруг с холодной ясностью осознал: только что я, пусть и невольно, сделал последний, фатальный шаг. Шаг, перечеркивающий судьбу Андрея Ивановича Остермана. Я оставил всесильного канцлера в соседней каморке строчить бумаги, словно жалкого писаря. А сюда, в святая святых, решать судьбы Европы выдернул его заместителя. Это был публичный политический приговор.

Воздух в зале заледенел, когда я повернул голову к главе Тайной канцелярии. Стоял Бестужев, а я тут… Можно было ожидать, что сейчас арестуют его. Люди не дураки, а еще они в этом времени, как звери чуют, что с канцлером что-то не так…

– Господин Бестужев, участвуйте в нашем совещании. Нам периодически нужна будет справка о положении дел у наших союзников и соперников в Европе, – сказал я.

Словно бы коллективный выдох облегчения последовал.

– Господин Девиер, – мой голос звучал негромко, но в мертвой тишине он ударил, как набат. – Полагаю, тех бумаг, что уже собраны на Андрея Ивановича, более чем достаточно. Потрудитесь взять мой личный конвой… и арестуйте его. Прямо сейчас. Дальше будете действовать по обстоятельствам. Но заклинаю: не забывайте, что, обезглавив ведомство, нам предстоит дьявольски плотно работать по всей Европе.

Только выдохнули, как напряглись… И Девиер подобрался. Его лицо, еще хранившее следы моего недавнего срыва, превратилось в каменную маску.

– Не извольте сомневаться во мне, Ваше Императорское Величество. Исполню всё, о чем будет воля ваша, – глухо отозвался он. В этой безупречной канцелярской фразе отчетливо читалось иное: «Я прощаю тебя за то, что ты сломал мне кости. Моя преданность стоит дороже». Таков уж был нынче этот иносказательный, пропитанный ядом язык высшего света.

Я подождал, пока Девиер с гвардейцами покинет зал, унося с собой эпоху Остермана, затем обвел тяжелым взглядом оставшихся.

– Господа. Я собрал вас сегодня еще и для того, чтобы посмотреть каждому в глаза и спросить: а готовы ли вы? Готовы ли вы к тому, что быстрой виктории не случится? К тому, что нас ждет изнурительное, затяжное противостояние – такое же, каким стала для России двадцатилетняя Северная война со шведами?

Где-то в глубине души мелькнула горькая мысль: настоящий Петр Алексеевич, чье тело я донашивал в этом времени, не стал бы разводить политесы и спрашивать сановников, желают ли они войны. И хотя тот же Меншиков недавно клялся, пуская слезу, будто в прежние времена государь шага без его совета не делал… Врет, конечно, паршивец. Петр ломал через колено, не спрашивая дозволения.

Я жестко оперся о столешницу.

– Запомните: я не спрашиваю вашего дозволения! Решение начинать бойню принимать мне, и крест этот нести мне! Я спрашиваю лишь о том, хватит ли у вас духу. Готовы ли вы служить империи так истово, как не служили никогда прежде? Я требую, чтобы отныне русский сановник стал таким каторжником на галерах государственного дела, каких не видел ни один двор в мире! Ну а если кто чует, что жилы не выдержат… если понимаете, что сил больше нет – обиды не будет. Просто встаньте, соберите бумаги и уйдите со своих постов. Сегодня же. Боле того, еще и пенсион назначу, чтобы ни в чем не нуждались на склоне лет.

Разумеется, никто прямо сейчас не встанет и не скажет: «Я устал, я ухожу». И не потому, что эти люди выкованы из стали и не ведают усталости. Скорее, обычная гордость, банальная гордыня и чиновное тщеславие не позволят им совершить подобное. Ведь двор немедленно сочтет это трусливым бегством от ответственности, а то и предательством Родины. И даже если я во всеуслышание объявлю, что дать им такую альтернативу – моя личная воля, шепотки за спиной не утихнут.

Да и сложно представить себе, чтобы после такого рода добровольной отставки, бывший чиновник был вхож в уважаемые столичные дома.

– Антон Мануилович, погоди, – окликнул я главу Тайной канцелярии, когда тот уже взялся за ручку двери, чтобы идти арестовывать Остермана. – Прежде чем уйдешь, поведай-ка нам, да без утайки: что нынче при дворе французского короля думают?

Девиер на миг замер, обернулся и посмотрел на присутствующих. И на меня бросил взгляд. Я по-своему считал, что он ждет отбоя приказа. Попугал и будет? Нет, таких, как Остерман пугать себе дороже. Он тогда найдет, как и куда ударить. Так что, нет. Суд, полная конфискация, на радость казначейству, абстракция и все с этим связанное.

А! Еще и назидание другим, чтобы не воровали.

– Ваше Императорское Величество… господа, – невозмутимо произнес Девиер. – Думают они следующее: коль скоро им удалось создать целый полк стрелков по примеру наших штуцерников, то то неоспоримое преимущество, коим мы обладали, ныне утрачено. По вопросу «воздушных бомб» не ведаем, но если и есть, то мало. А штуцерниками и новой пулей Ломоносова заинтересовались они. Так что воевать они будут, не убоятся. И воевать всерьез. Там нас, простите, «на место ставить будут».

Девиер, разумеется, недоговаривал. Самым «забавным» в этой истории было то, что большую часть тех передовых ружей, которые мы втихую продали туркам для победы над Габсбургами, ушлые французы умудрились перехватить и забрать себе у своих союзников. Если называть вещи своими именами, то украли.

Турки, впрочем, Габсбургов все равно побили. Забавно это. Вот только смеяться почему-то совершенно не хотелось. Наша блестящая тайная операция обернулась тем, что будущий, куда более опасный и организованный противник завладел одним из главных наших козырей. Впрочем, об этом фиаско не следовало знать никому, кроме узкого круга лиц, кому сие положено по долгу службы.

Я слушал начальника Тайной канцелярии и отчетливо понимал: пусть не сейчас, пусть через пару-тройку лет, но именно он способен стать для трона Российской империи чудовищной угрозой. Это лишь на первый взгляд кажется, что у канцлера, вице-канцлера или армейских министров власти и значимости больше. На деле же этот крещеный португальский еврей плел свою паутину с мастерством истинного арахнида. Он виртуозно дергал за невидимые рычаги влияния, предпочитая не отсвечивать прилюдно.

«Надо бы как-то проверить самого проверяющего», – мелькнула холодная мысль.

Хотя, сколько я ни прокручивал в голове варианты, возможность предательства Девиера укладывалась в ней с трудом. У него попросту не было ни явных мотивов, ни веских причин идти против меня. Его власть и сама жизнь целиком зависели от моей милости.

Возможно, соблазны появятся теперь, с возвращением Меншикова. Но Светлейшему я давеча сказал прямо:

«Если ты хоть словом, хоть делом, хоть помыслом своим начнешь около меня интриги плести или снова воровать – так и знай, прощения больше не будет. На колу окажешься не только ты, но и всё твое семейство. Богом клянусь, я это сделаю». И он знал, что я не шучу.

Со стороны могло сложиться впечатление, что я до дрожи в коленях опасаюсь Александра Даниловича. Может, я и впрямь его переоцениваю, раз выстраиваю такие глухие бастионы? В конце концов, историческому Петру он был предан, как пес, а свою собственную игру начал вести лишь после смерти государя. Ну, или почти после… Меня-то в этом теле травили, и стрелял в меня именно человек Меншикова.

Но, черт возьми, этот негодяй только что принес мне на блюдечке с голубой каемочкой Среднюю Азию и Персию! А теперь вот еще и Китай обещает… И я, видит Бог, ума не приложу, как этот дьявол собирается это провернуть, но почему-то начинаю верить, что он сможет.

Обо всем этом я размышлял, пока Девиер водил нас по лабиринтам шпионских игр, щедро делясь добытой тайной информацией о хитросплетениях при европейских дворах. Какой герцог к какой партии примкнул, кто на чье наследство облизывается, какие фракции грызутся при Людовике и что вообще мнит о себе баварский курфюрст…

– Эка ты, Антон Мануилович, развернулся! – искренне поразился Меншиков. – Уже и цесарцев слушаешь? И французского короля!

– А ты как думал, Светлейший? Что мы тут без тебя щи лаптем хлебать будем? – усмехнулся в ответ Девиер, в последнее время ходивший по большей части хмурым.

Мелькнула мысль: не вздумают ли они возобновить свой прежний союз? Ведь когда-то Антон Мануилович ходил в верных людях Александра Даниловича. Правда, Девиер благоразумно не запятнал себя участием в заговоре Светлейшего – иначе этому португальскому еврею на русской службе ни за что не получить бы кресло начальника Тайной канцелярии.

– Мы, чай, в Персиях тоже не прохлаждались! – тут же бахвальски вскинулся Меншиков.

– А ну, замолкли оба! – рявкнул я грозным голосом. – А то одного на Аляску сошлю, а другого в Калифорнию моржей считать!

И хотя прозвучало это скорее в шутливой манере, и я при этом даже криво усмехался, оба сановника мгновенно захлопнули рты, превратившись в безмолвные изваяния.

– Ты, Антон Мануилович, о главном не сказал. Как нам обелить себя? И чья это работа? – вернул я разговор в нужное русло.

– Турки, Ваше Величество. Оттого я и весел сегодня, что неопровержимые доказательства тому у нас на руках, – с довольным видом доложил Девиер.

Я знал, что доказательства есть. И не сомневался, что сейчас они лежат у него за пазухой.

Турки провернули эту операцию блестяще. И быть бы нам по уши в грязи, если бы не одно письмецо, совершенно случайно перехваченное сербскими гайдуками… Воистину, Бог хранит Россию.

– Эти венские шельмы, наши так называемые союзнички, открыто обвиняют Россию в убийстве императора Карла! – фыркнул Девиер. – У девки, которая зарезала его, а потом полоснула себя по горлу, при обыске нашли русскую монету. Но и этого им показалось мало: в снятых ею апартаментах якобы обнаружили подробнейшие инструкции на русском языке! И под ними, не поверите, стояла моя личная подпись…