Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Нет! – жестко, словно выплеснув кипяток прямо в надменные лица эмиссаров, отрубил Чеботарь. – Никакого вассалитета. Сербские земли станут основой для создания Славянского Союза. И возглавлять этот союз будет Россия. И мой Император.

Австрийский аристократ прищурился. Его губы скривились в брезгливой усмешке, но в глазах плескалась холодная, расчетливая угроза.

– И что же вы сделаете, господин полковник? – тихо спросил он, сжав набалдашник трости. – Убьете нас прямо здесь, нарушив все мыслимые законы дипломатии?

В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как остывает пепел в трубке Корнея. Русский офицер посмотрел на эмиссаров тяжелым, немигающим взглядом.

– Я просто уведу своих людей из Белграда, – спокойно и обыденно сказал Чеботарь. – А вы… – он обвел рукой сербов. – Вы останетесь тут и защитите город.

В этот миг лицо Милоша Кобыличича исказила судорога непритворного, абсолютного ужаса. Все его многослойные политические шахматы только что были сметены со стола ударом тяжелого офицерского сапога.

– Ты не посмеешь! – выдохнул Милош. Его лицо побледнело, а огромные кулаки непроизвольно сжались.

– Еще как посмею, – ровным, почти ледяным тоном ответил Корней.

В этот момент Чеботарь меньше всего думал о геополитических последствиях. Его рука инстинктивно легла на рукоять пистолета, затертую до блеска. В нем говорил не дипломат, а командир диверсионного отряда, привыкший рубить узлы, а не распутывать их.

Но была и другая мысль, темная и холодная. Милош был предан России – это правда. Или нет? Но если эта преданность даст трещину под весом австрийского золота или страха? Корней смотрел в растерянные, бегающие глаза серба и выносил приговор. Не сейчас. И не прилюдно. Но в ближайшем же жарком бою, когда пороховой дым затянет улицы, тяжелая конусная пуля из нарезного штуцера вполне может найти спину предводителя восстания. И любой лекарь, даже если бы в этих краях практиковали вскрытие, списал бы это на меткий турецкий выстрел. Уж Корней знал, как отдать такой приказ своим самым доверенным пластунам.

– Ты пойдешь против меня? – сглотнув, спросил серб. В его голосе вызов смешался с неподдельным страхом. Он читал в глазах русского то, что не хотел бы там видеть.

Возникла заминка. Милош метался между уязвленной гордостью и инстинктом самосохранения. Наконец, он тяжело вздохнул и повернулся к австрийским эмиссарам.

– Господа, я попрошу вас не воспринимать это как арест, – тщательно подбирая слова и стараясь сохранить остатки достоинства, произнес Кобыличич. – Но ввиду сложившихся обстоятельств вам стоит остаться в этом помещении под охраной…

– Не обязательно, – бесцеремонно встрял русский полковник, разрубая эту нелепую попытку серба сохранить лицо перед Европой. Корней шагнул к столу, оперся на него костяшками пальцев и вперил тяжелый взгляд в австрийского аристократа. – Отправляйтесь-ка вы, господа, обратно в Вену. Тем же тайным путем, каким и приползли. И передайте своим кукловодам: для меня законом будет лишь предписание выслушать вас, которое даст официальный русский посол при вашем дворе. Кто бы сейчас ни надел на себя вашу осиротевшую корону.

Австрийцы переглянулись. Главный эмиссар едва заметно скрипнул зубами. Русский диверсант, не знающий придворного этикета, только что нанес им безупречный дипломатический удар.

Вся их миссия была чистой воды самодеятельностью. В высших эшелонах власти раздираемой кризисом империи не было дела до Белграда. Лишь пара амбициозных пограничных генералов решила под шумок прибрать к рукам сербские земли, граничащие с их кордонами, испугавшись, что они станут русским плацдармом. Идти к русскому послу, графу Румянцеву, за официальным дозволением на переговоры с сербами? Да это равносильно самоубийству для их карьеры!

Старший офицер оценил ход. Русский действовал на грани фола, но юридически он был неуязвим. Он не отказывал напрямую, но требовал соблюдения субординации союзных держав. Шах и мат. Игру на этом уровне им не потянуть.

– Хорошо. Мы уйдем, – процедил австрийский аристократ, брезгливо натягивая перчатку. Его водянистые глаза метали молнии. – Обеспечьте нам безопасный выход из города, полковник.

Чеботарь лишь удовлетворенно кивнул и указал на дверь.

– Что это было, Милош? – глухо спросил Корней, когда за эмиссарами захлопнулась тяжелая дверь, а стук их подкованных сапог стих на лестнице. До выхода к шатрам турецкого паши оставались считанные минуты, русско-сербская делегация уже безбожно опаздывала.

Серб устало опустился на стул, обхватив голову руками. – Не вини меня, Корней. Я выражаю интересы своего народа. Это политика. Пойми ты, у Российской империи нет общих границ с землями, где проливается кровь моих братьев! Вы далеко! А австрийские пикеты – вот они, за Дунаем! Душой я предан русскому Императору, клянусь тебе! Но разум… разум кричит мне, что мы не должны оставаться с австрийцами врагами, если останемся один на один.

Всё было так. Слова серба звучали горько, но на сто процентов разумно. Корней Чеботарь, остывая от адреналина, понимал это. Вот только он, прошедший не одну кампанию, привык доверять не политическим картам, а своему сердцу и звериному чутью. А чутье вопило, что верить Вене нельзя ни на грош.

– Пусть так, – неожиданно для Кобыличича согласился русский полковник. Поправил перевязь, одернул зеленый мундир и проверил, легко ли выходит сабля из ножен. – Пошли разговаривать с турками. Они нас уже заждались.

Вопреки всем опасениям серба, переговоры в османском лагере оказались поразительно короткими.

Шатер турецкого командующего пах розовой водой, крепким кофе и запекшейся кровью. Османы, еще вчера с фанатичной яростью бросавшиеся на сербские штыки, сегодня были сговорчивы и покладисты.

Блистательная Порта, чье сияние заметно потускнело в последних кампаниях, мыслила глобально. Паша потерял при штурме Белграда лучшие янычарские орты, и теперь ему нужны были все штыки и сабли, чтобы бросить их против главного врага – русской императорской армии. Мелкий сербский бунт можно было отложить на потом. Если русские будут разбиты в генеральном сражении, сопротивление и сербов, и болгар захлебнется само собой. Их вырежут без спешки и с наслаждением.

Поэтому турки соглашались уйти.

Правда, за это быстрое отступление пришлось заплатить цену, от которой у Корнея Чеботаря скулы свело судорогой. Милош, спеша закрепить успех и избавиться от турецкой угрозы, согласился на унизительное условие. Он приказал не просто отпустить всех пленных османов, но вернуть им личное оружие. Более того, туркам были возвращены захваченные в кровавых боях зеленые бунчуки и полковые знамена.

Глядя, как турецкие колонны, сохраняя строй и достоинство, покидают свои позиции под развернутыми знаменами, Чеботарь сплюнул на выжженную траву. Это не было похоже на победу. Это было похоже на отложенную смерть. Но город, израненный и дымящийся Белград, по крайней мере, получил передышку

Глава 15

Одесса.

Март 1727 года.

Никаких тебе потемкинских деревень с нарисованными фасадами. Никаких праздных увеселений в пути или заботливо подготовленных мест для отдыха на каждых пяти верстах. Лишь сырая, пробирающая до костей реальность бесконечного тракта, если не считать редких, продуваемых всеми ветрами почтовых станций, где нам удавалось сменить загнанных лошадей и забыться тяжелым сном едва ли через раз.

Иной переезд, поистине царский, готовится чуть позже. Свита моя частью, и даже некоторые родственные души, отправятся в путешествие. Вот там, да, и зоны для посиделок на природе, и готовые к встрече здания и помещения с перинами. Еще и кораблик, считай, что увеселительный, который как повезет из Смоленска мой двор, так и до Очакова считай довезет.

А мне не до всего этого. Нет у меня тех задач, что ставила в иной реальности перед своим путешествием Екатерина Великая. Там была демонстрация величия, еще и чистой воды выпендреж перед австрийским принцем. У меня цель – быстрее добраться до Одессы.

Так что тысяча конных, на лучших конях, с заводными, налегке, так как продовольствие и фураж были завезены по дороге загодя, и это, возможно, даже и рекорд быстрого перемещения, по крайней мере венценосной особы.

За семнадцать суток изматывающей скачки и тряски я проделал немыслимое расстояние. Из-под стылого Петербурга сюда, на изрезанный степными ветрами юг – к Хаджибею, которому суждено носить гордое имя Одесса.

Тяжелые, неповоротливые обозы, что с протяжным скрипом выходили из Москвы в направлении русского юга, начали свое движение еще за пять дней до того, как я покинул столицу Империи. И сейчас мы опередили эти бесконечные вереницы подвод не меньше чем на десять суток.

Подобная логистика откровенно удручала, нагоняя мрачные мысли о грядущих потерях – не столько от вражеских сабель, сколько от истощения, распутицы и болезней. Спасало лишь трезвое понимание: ни у наших ненадежных союзников, ни у смертельных врагов дела со снабжением не обстояли лучше. А чаще всего, как мне отчаянно хотелось верить, их положение было куда плачевнее нашего.

Впрочем, нечего мне сгущать краски и продолжать сравнивать современность с будущим.

Тем более, что усилия не прошли даром: граф Чернышев сумел выковать целую плеяду жестких, хватких специалистов, которых в моем времени назвали бы военными логистами. А Борис Саксонский, зятек, заложил на Диком поле целую цепь малых фортов. Теперь эти мрачные бревенчато-земляные твердыни служили не столько опорными боевыми базами, сколько жизненно важными кровеносными артериями – перевалочными пунктами и логистическими центрами, питающими грядущую войну.

Всю осень и долгую зиму – выдавшуюся снежной, хоть и не такой губительно суровой, как могла бы – по строгому, выверенному графику на юг тянулись конвои. Они везли самое ценное, без чего не выиграть ни одной битвы: провиант долгого хранения, бочонки с порохом, тяжелые слитки свинца и, главное, готовую смерть – отлитые на заводах пули с конусным наконечником и полой расширяющейся юбкой.

Мы стали наращивать производство и пули, которая в будущем называлась по имени создателя Нейсслера. Это изделие еще менее мудреное, чем пуля Минье, но имеет много общего.

К слову, я забыл… Вот такое важное изобретение, и забыл. И когда ко мне прислали паренька из мастеровых Нартова, и он показал чертеж… Рука-лицо и стыдоба. Нет, я не бился головой об стену. Но знал же, что была и такая вот пуля. Где-то когда-то в иной жизни слышал.

Ну да ладно. Важно, что теперь таких пуль мы произвели ну очень много. Теперь дальность полета, за счет той же расширяющейся юбки и формы с усеченным конусом, что она небольшая, но со смещенным центром тяжести, что дает отличный эффект при полете… Как воланчик в бадминтоне. Можно теперь стрелять с линии с расстояния в триста шагов, что более чем в два раза дальше, чем принято сегодня.

И все это нужно было доставить в войска.

Нельзя было сказать, что этот огромный механизм работал как швейцарские часы. Делая поправку на реалии эпохи и на то, что люди здесь еще не были приучены к безжалостному, строгому военному порядку армий будущего, случались и сбои.

Но теперь, в какой бы форт я ни заезжал, в какой бы тесной крепостце ни грелся у чадящего очага, я видел главное: склады и пороховые погреба были заполнены если не на все сто процентов, то на твердые семьдесят восемь – наверняка.

Это был залог выживания. Все те строевые подразделения, что продолжали стягиваться из европейской части России, массированные лавы казаков и даже безжалостные отряды наемников – вся эта голодная вооруженная масса могла теперь прийти в любую из крепостей и встать на довольствие. Завезенного провианта пока хватало.

Еще летом, предчувствуя масштаб надвигающейся бойни, мы предприняли первые, скромные, но отчаянные попытки сформировать долговременный стратегический запас.

Пользуясь своими отрывочными знаниями из будущего, наслышанный о критической важности армейских продуктовых пайков, я приложил все силы, чтобы работа закипела на так называемой «провиантской фабрике», выстроенной близ Ораниенбаума. Там день и ночь трудились ученые и биологи, массово приглашенные в Россию. Особенно выделялись шведы – они развернули свою научную деятельность с таким пугающим размахом, что порой я, со своими смутными сверхзнаниями из другого века, терялся, не понимая, чем еще могу им помочь.

Впрочем, мой опыт все же пригодился. Мы начали делать пеммикан. Это измельченное высушенное мясо с ягодами. И витамины тут же, и питательно и крайне мало места занимает.

Чунье – такое новшество есть у нас в сухпаях.

Еще в своей прошлой командировочной жизни я бывал в Латинской Америке и пробовал это специфическое, не сказать чтобы весьма вкусное блюдо. Это было отнюдь не ресторанное яство, но в промерзшем окопе или на изнурительном марше этот плотный паек утолял голод, давал силы и, в конечном итоге, сберегал солдатские жизни.

По сути, этот «чунье» представлял собой вымороженный и высушенный до состояния камня картофель, из которого безжалостно выгоняли всю влагу. Для размеренного, правильного питания это серое крошево вряд ли годилось – солдатский желудок не выдержал бы частого употребления.

Однако на войне не до гурманства. Когда нужно быстро насытить сведенное спазмом брюхо на изнурительном марше, это было настоящим спасением. Особенно ценным этот сухпаек оказался для наших диверсионных отрядов – тех суровых людей, которых в это жестокое время пришлось назвать пластунами. В тылу врага, где малейший дымок от костра означал верную смерть, возможность прожевать сухой концентрат, не разводя огня, дарила шанс на выживание.

С молоком дело обстояло сложнее, но и здесь мы совершили прорыв. Аппаратуру для сепарации изобрел, можно сказать, что и я. Хотя в металле это воплотил экспериментальный завод под руководством Константина Нартова. На нескольких казенных фермах эти немудреные, но надежные механизмы уже вовсю гудели, разделяя сырье. Мы научились не только сепарировать молоко, но и сгущать его с сахаром, вываривая в тягучую патоку.

Да, то желтоватое сгущенное молоко, которое мы теперь заливали в тяжелые железные бочки, язык не поворачивался назвать массовым продуктом. Прежде всего потому, что сахар в эту эпоху стоил баснословно, непристойно дорого. Два сахарных завода под Москвой сейчас дымили трубами, работая на износ исключительно ради одной цели: производить сахар, который без остатка шел на производство сгущенки. На фронт она поступала крошечными партиями, как драгоценный спецпаек, доступный разве что изможденному офицерскому составу, но никак не рядовым.

Часть этих запасов мы берегли для особой миссии. В воздухе уже пахло весной, хотя назвать то, что творилось на свинцовых волнах Севера, началом навигации мог лишь безумец. Но через неделю-другую, взламывая остатки льда, сразу десять тяжело груженных военно-торговых кораблей Балтийского флота должны были поднять паруса и уйти к берегам Англии. Уйти, чтобы, грубо говоря, лишить Британию девственности.

Нет, отнюдь не в том пошлом смысле, что первым приходит на ум. Я вовсе не имел в виду загульную жизнь оторванных от дома русских моряков и купцов, выискивающих чопорных англичанок, дабы предаться с ними греху. Речь шла о другом: несмотря на наш всеобъемлющий торговый – но никак не политический! – союз с Великобританией, наши отношения оставались нетронутыми. С того самого 1717 года английские вымпелы практически не появлялись в портах Российской Империи. Что уж говорить о русских купцах – их паруса в британских водах не видели вовсе.

Эти десять кораблей, чьи трюмы стонали от тяжести русских товаров самого различного назначения, собранных «на пробу», готовились к отплытию как раз в те дни, когда я покидал заиндевевший, скованный льдами Петербург, направляясь в промозглый, секущий дождем южный край Империи – Новороссию.

Но главной заботой оставалась тушенка… Граф Чернышев вцепился в эту идею мертвой хваткой. Была сколочена специальная группа, чтобы с нуля поднять предприятие по производству этого стратегического продукта, способного выигрывать войны. Жести у нас не было. Я сам пока с трудом представлял, как наладить ее производство в этих реалиях, но отправил на Урал приказ Демидову – найти способ ковать тонкостенное железо.

И Урал ответил. Куда ему еще деваться? С двух демидовских заводов в европейскую часть России потянулись подводы, груженные тяжелыми бочонками из луженого железа. Каждый вмещал по два-три килограмма. К ним шли железные крышки. Нам оставалось лишь заполнить эти темные цилиндры истекающим жиром тушеным мясом, щедро пересыпанным солью и специями, а затем намертво запаять швы.

Скудный рацион русского солдата пополнился и тяжелыми глиняными горшками. Залитые сургучом и воском, они тоже хранили в себе мясное варево, хотя интенданты сурово предупреждали: держать в них тушенку дольше четырех месяцев опасно. Зато щедро засоленное сало, плотно закатанное в такие же горшки, хранилось безотказно. И для промерзшего в окопах солдата этот соленый кусок становился огромным подспорьем – тем самым теплом, которое помогало дожить до утра.

Беспрецедентно. Сегодня Российская империя вливает в свою армию, в каждого стоящего в строю солдата такие колоссальные средства, о которых ни одно европейское государство не смеет даже помыслить, не рискуя пустить казну по ветру. И это при том, что старые хищники – Франция, Пруссия и, в несколько меньшей степени, истекающая кровью Австрия – продолжают лихорадочно вооружаться, сколачивая и муштруя все новые и новые полки. Воздух в Европе уже отравлен гарью надвигающейся бойни. В дипломатических кулуарах давно не говорят о том, будет ли война, ибо всем уже известна примерная дата, когда европейские державы вцепятся друг другу в глотки.

Мои собственные расчеты, подтвержденные сухими, безжалостными сводками разведки, говорили прямо: выдвижение тяжелых французских корпусов к землям Священной Римской империи – вопрос решенный. Их первый удар обрушится на Австрийские Нидерланды. И этот маневр неминуемо, в ту же секунду затронет кровные интересы России, ибо именно там сконцентрирован штаб Остендской компании, увесистой долей которой мы владеем. Гроза разразится не через месяцы. Счет пошел на дни.

– Нам доподлинно известно, Ваше Величество, что прусский король одержим острым, непреодолимым желанием оторвать у австрийцев Силезию, – глухо докладывал мне Антон Мануилович Дивиер, бессменный глава Тайной канцелярии.

Наша встреча проходила здесь, в продуваемой морскими ветрами Одессе, в полутемной комнате с плотно задернутыми шторами. Еще недавно я личным приказом перенаправил всю чудовищную энергию Антона Мануиловича, человека въедливого и не знающего сантиментов, исключительно на внешнеполитический, шпионский сектор. Теперь его невидимая паутина опутала Европу, а все доклады и нити агентурной сети стягивались сюда, на юг России. Дивиер выехал из столицы тайно, за целый месяц до моего отбытия. Он исчез из Петербурга сразу же после торжеств в честь Собора Пресвятой Богородицы и чудесного спасения русского государя императора – то есть, меня самого.

Этот праздник, 25 января, мы отмечали по всей стране лишь во второй раз. Но для меня это были отнюдь не праздные дворцовые забавы. Оставив суету, я отправился на многодневное молитвенное бдение в Троице-Сергиеву лавру под Москвой. Я стоял на ледяном каменном полу, исступленно молясь перед древними иконами за судьбу вверенной мне империи. Молился так истово, что до сих пор предательски дрожат колени от долгих часов, проведенных перед алтарем.

И пока я искал духовной опоры, мой верный цепной пес Антон Мануилович стягивал на себя все информационные потоки: из дряхлеющей Османской империи, из паникующей Австрии и из самых темных углов прочих европейских дворов.

Его переезд оказался своевременным. Пруссаки, чья контрразведка сработала на опережение, сумели взять нескольких наших агентов влияния. Нельзя сказать, что это были глубоко законспирированные шпионы, но, оказавшись в застенках, эти люди под давлением потрепали языками. Как следствие, наши отношения с Пруссией сейчас балансировали на грани откровенной вражды.

А ведь изначально геополитическая шахматная доска предполагала, что пруссаки войдут в союз с французами и англичанами. Если Париж еще мог позволить себе роскошь интриг, лавируя и выбирая, выступать ли за Священную Римскую империю или против нее, то у Пруссии выбора не оставалось. Для того чтобы их государство окончательно состоялось и обрело статус великой державы, у них был лишь один путь – тотальная война с Габсбургами.

Прусский король осознавал это. Он просто не мог не воспользоваться тем хаосом, что воцарился после того, как Карл VI был убит. Сейчас в самой Вене царила неприкрытая паника: там не было окончательного, бесповоротного решения о том, к кому прислониться и кого короновать – хотя всем было очевидно, что для консолидации расколотого общества на трон придется возвести Императрицу.

– В Вене в оцепенении ждут лишь одного, – ровным, лишенным эмоций голосом завершал доклад Антон Мануилович. – Какое окончательное слово скажет Россия.

Произнеся это, он поднял тяжелый взгляд и посмотрел мне прямо в глаза. Дивиер был одним из тех редких людей в Империи, кто вообще осмеливался на такой прямой немигающий контакт с государем. Впрочем, я понимал: это уже неизлечимая профессиональная деформация старого сыщика. Привычка буравить взглядом любого собеседника, выискивая на дне зрачков скрытые мотивы и пытаясь предугадать чужие мысли.

Пускай смотрит. Жизнь доказывала, что с его назначением я не ошибся. Дивиер не переходил границ и в грязные политические интриги за моей спиной не играл. Я знал, что к нему уже делали осторожные подходы люди, желающие плодить в стране зачатки новой оппозиции моему курсу. Но у них ничего не вышло. И, возможно, их планы разбились в прах ровно потому, что не так давно был вовремя и безжалостно взят под стражу Остерман. Глухой лязг засова за спиной всесильного министра произвел отрезвляющий эффект на элиты – и любая подковерная политическая активность против меня в столице моментально и трусливо угасла.

Мы расположились в новом доме, который, по сути, был спешно выстроен на массивном фундаменте прежнего главного здания турецкой крепости Хаджибей. Язык не поворачивался назвать это приземистое каменное строение дворцом, но, учитывая огромное количество согнанных сюда строителей, Одесса росла и ширилась ударными темпами. Скорость возведения новых кварталов лишь немногим уступала той лихорадке, с которой сейчас обустраивались Петербург, Москва и стратегически важный Севастополь.

Портовая инфраструктура у береговой линии уже разрослась вдвое. Если чьи-то шпионские глаза – будь то турецкие, австрийские или польские лазутчики – сейчас внимательно следили за тем, как мы вгрызаемся в эту землю и пускаем здесь корни, у них не должно было остаться ни малейших сомнений. Россия пришла сюда навсегда. Этот строящийся город с каждым вбитым сваей неотвратимо становился главной кровеносной артерией русской морской торговли на всем Черном море.

– Я не понимаю, Антон Мануилович… – задумчиво произнес я, глядя на главу Тайной канцелярии. – Тогда почему нам прямо сейчас громогласно не объявить, что мы всячески, всей мощью Империи поддерживаем кандидатуру Марии Терезии? Так или иначе, Австрия формально остается нашим союзником. И в грядущей европейской мясорубке мы будем вынуждены выступить на ее стороне.

Я не стал откровенно и жестко отчитывать его за то, что официальная нота до сих пор не выпущена. Ведь я сам ранее заявлял во всеуслышание, что поддержу любое решение венского двора и безоговорочно принимаю Прагматическую санкцию как основополагающий, нерушимый договор о престолонаследии в Священной Римской империи. Именно на этом хрупком фундаменте и выстраивался наш русско-австрийский военно-политический союз.

– Ваше Императорское Величество… – Дивиер начал говорить глухо и, как мне показалось, с явной, не свойственной ему опаской. – Я взял на себя смелость поспешно отправить тайное письмо нашему послу Румянцеву. С приказом, чтобы он пока не делал никаких официальных заявлений при дворе. Чтобы выжидал… некоторое время.

– Т-а-а-к… – протяжно и тяжело произнес я.

Я медленно поднялся и грузно оперся руками о край своего массивного кресла, словно бы хищно нависая над собеседником. Воздух в кабинете мгновенно стал плотным и тяжелым.

– Антошка… А ты ни о чем не забыл? – мой голос упал почти до шепота, в котором лязгнул металл. – Что это за игры за моей спиной? На каком основании ты пишешь тайные директивы моему послу⁈ И ведь Румянцев, старый лис, обязан был тебя послушаться! Потому что вся Европа знает: без моего прямого ведома ты отдать подобное распоряжение просто не посмел бы!

Я не кричал. Я говорил без открытой злости, скорее с неподдельным, ледяным интересом. Все-таки этот матерый интриган сейчас сам, хоть и с явной опаской, признавался в своих самоуправных, почти изменнических действиях.

– Я не успел вам вовремя доложить, Ваше Императорское Величество… – Дивиер побледнел, но взгляда не отвел. – Всплыли новые, весьма тревожные обстоятельства. Они касаются прямой деятельности австрийских разведывательных служб и откровенно враждебной политики венского двора по отношению к Сербии и истекающему кровью Белграду.

Его тон звучал обреченно – так говорит человек, решивший с закрытыми глазами ухнуть в ледяную прорубь с мыслью «будь что будет».

– Продолжай. Я очень внимательно тебя слушаю, – холодно подтолкнул я главу своей Тайной канцелярии, не меняя позы.

– Тайные эмиссары от Вены тайно прибыли в Белград, – слова падали тяжело, как камни. – И они посмели заявить там, что сербские земли – это исконные территории Священной Римской империи. Более того… Они имели наглость предложить героическим защитникам Белграда – среди которых первую скрипку играет наш диверсионный отряд Корнея Чеботаря! – сделку. Они требуют от сербов подтвердить свои верноподданнические чувства австрийской короне. Взамен Вена лживо обещает Сербии вассалитет с широкими правами самостоятельности и даже некой автономии.

– Вот как? – я медленно откинулся спинку кресла, и на моем лице расплылась кривая, хищная улыбка. – Интересно девки пляшут, по четыре бабы в ряд… Грязная большая политика во всей ее красе. Венские стервятники решили поклевать на нашем пепелище. Что ж… Если уж говорить начистоту, Антон Мануилович, мы с тобой за этим ломберным столом тоже играем краплеными картами. Но проиграть эту партию мы не имеем права.

Я вонзил в Антона Мануиловича такой тяжелый, свинцовый взгляд, от которого ломались и куда более крепкие люди. Ожидал, что старый царедворец по привычке прежних лет съежится, раболепно сгорбится, нацепит на себя спасительную маску лихой придурковатости, уводящую от монаршего гнева. Но ничего подобного не произошло. Дивиер выдержал этот удар. Глава тайного сыска лишь скупо, с достоинством кивнул, безропотно принимая мое высочайшее возмущение, но не роняя лица.

– Тогда ты прав, – медленно произнес я, отпуская невидимую струну напряжения, звеневшую в воздухе. – Я не стану тебя осуждать. Здоровая, холодно выверенная инициатива должна поощряться государем, а не караться плахой. Меня не было рядом, это так. Но, видит Бог, ты мог выслать навстречу гонцов! Загнать лошадей, изыскать меня на тракте, доложить о ситуации и дождаться моего решения. А может, я и сам, прямо с седла, отписал бы Румянцеву в Вену новые инструкции.

– Ваше Императорское Величество… – голос Дивиера оставался бесстрастным, но в нем лязгнула стальная логика. – Я хладнокровно рассчитал время. Вы передвигались с немыслимой для обычного кортежа скоростью. Пока загнанный курьер доставил бы реляцию на ваше высочайшее имя, пока привез бы ответ… Математика была против нас. Выходило так, что Румянцев, не получив стоп-приказа, неминуемо успел бы официально заверить австрийцев, что Россия свято придерживается всех ранее взятых на себя обязательств. И мы оказались бы в дипломатическом капкане собственных слов.

– Принимается, – отрезал я. – Сегодня же, не откладывая, я лично отпишусь вдовствующей императрице и старому лису Евгению Савойскому. Пусть дадут мне четкие, недвусмысленные объяснения: по какому праву венский двор смеет совать свои жадные руки в сербские дела? Они бросили Сербию на растерзание, когда им было выгодно. А теперь, когда там щедро пролита русская кровь, когда наши солдаты костьми легли, чтобы сербский народ вырвал право на автономию в составе нового Славянского Союза… они смеют диктовать условия? – я зло, по-волчьи усмехнулся. – Именно так, слово в слово, я им и отпишу.

Тонкие губы Антона Мануиловича тоже тронула скупая, почти незаметная улыбка. Я смотрел на него и поражался переменам. Некогда веселый придворный балагур, любитель застолий и шумных забав, теперь он казался человеком, высеченным из серого камня – зажатым, сухим, непроницаемым.

Но в этой его новой, мрачной молчаливости крылась колоссальная сила: кристально ясное понимание всех сложнейших политических течений. И не только в бурлящей Европе. Невидимые щупальца его ведомства уже тянулись на Восток – мы начинали агрессивно познавать Азию, внедряясь в персидские земли и пытаясь разгадать закрытый, непостижимый Китай.

Мы оба понимали то, что не нуждалось в озвучивании. Я был абсолютно, непоколебимо уверен: Вена проглотит наше условие. Австрийцы пойдут на признание Славянского Союза, скрипя зубами, потому что иного выхода у них просто не осталось. Альтернативой для Габсбургов была лишь полная потеря собственного суверенитета.

Выстоять в одиночку против надвигающейся лавины – французских штыков, прусской муштры и английского золота (ибо Британия по своему обыкновению предпочитала воевать чужими руками, щедро ссужая врагов Вены деньгами) – дряхлеющая Священная Римская империя не могла. Вена лихорадочно готовилась к европейской бойне, которая фактически уже стучалась в их двери, но я прекрасно знал цену этих приготовлений. Их казна зияла дырами, средств на содержание армии катастрофически не хватало, а недавнее кровавое поражение от турок оставило на теле империи глубокую рану, надломив боевой дух.

– Хорошо, с этим мы решим, – тяжело уронил я, ставя точку в сербском вопросе.

Я потянулся к чашке и сделал глоток умопомрачительного, обжигающего кофе с молоком. Мои петербургские повара, казалось бы, в совершенстве освоили рецепт этого заморского зелья, но почему-то именно здесь, на пропитанном морской солью юге, в строящейся Одессе, этот терпкий напиток казался мне поистине божественным.