Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Я покачал головой. Буквально на днях мы получили гневную ноту с требованием объясниться. Примечательно, что дипломатические отношения Габсбурги не разорвали – хотя непременно сделали бы это, будь они до конца уверены в нашей причастности к цареубийству. Но в Вене сидят не идиоты. Разрывать союз с Россией сейчас, когда престол Священной Римской империи зашатался, было бы равносильно самоубийству. Провозглашение дочери покойного Карла VI, Марии Терезии, императрицей вызвало шквал возмущения и алчных притязаний не только среди внешних врагов, но и внутри самой империи.

Если в такой момент еще и Россия отвернется, неровен час, наступит тот самый исторический миг, когда соседи просто растащат лоскутную Священную Римскую империю по кускам.

– До чего дошло! Даже лежащий на смертном одре король Речи Посполитой, Август Второй Сильный, и тот набрался сил, приподнялся и заявил… – Девиер театрально развел руками, – что не бывать бабьему веку! Мол, негоже бабе править великой державой, и посему он, Август, сношаться с этой бабой не намерен!

– Да ладно! Чтобы старый блудник Август – и вдруг отказался сношаться хоть с какой-нибудь бабой? – не выдержав, вставил я, прекрасно обыгрывая двусмысленность дипломатического термина.

Шутка попала точно в цель. Напряжение в кабинете лопнуло, и все присутствующие грохнули громким, заливистым смехом.

Я и сам не заметил, как это в высшей степени серьезное совещание, на котором, возможно, решалась судьба не только России, но и всей Европы, вдруг превратилось в веселые посиделки.

А если разобраться, смешного было мало. Этим дурацким выпадом – черт дернул за язык старого блудливого кобеля! – польский король практически определил место Речи Посполитой в будущей европейской коалиции. Выходило так, что поляки, весьма вероятно, выступят с оружием против нас.

Ладно бы еще Мария Терезия или другие дочери Карла были постарше, а то ведь совсем еще юные девицы, что усугубляло международную обстановку до предела.

Выходило, что лишь Россия может спасти Австрию от растерзания соседями. И я, признаться, всерьез раздумывал: а нужно ли мне вообще ее спасать?

– Бестужев! Есть что добавить? – спросил я.

– Ни в коем случае они нынче не расторгнут Союз. Австрийцев можно принудить будь к чему. Они и договор свой сепаратный разорвут быстро, если мы не скажем без иносказания, что будем с ними и в горе и радости.

– Для радости мы им не нужны… Начинайте демонстрировать нашу непреклонную волю и уверенность, – принял я окончательное решение, обведя взглядом присутствующих. – Переводите войска ближе к западным границам. Готовьте провиантские магазины. Свозите всё нарочито открыто, гоняйте обозы с фуражом и припасами с места на место, чтобы у европейских шпионов сложилось четкое впечатление: мы разворачиваем армию никак не меньше двухсот тысяч штыков. Посмотрим, что предложат в ответ наши европейские «друзья».

Особой веры в то, что эти демонстративные действия вразумят противников, не было и в помине. Но я точно не хотел, чтобы наш экспедиционный корпус столкнулся на марше с уже развернутыми и готовыми к бою армиями пруссаков или французов.

Наши недруги будут вынуждены реагировать: спешно комплектовать полки и дивизии, выдвигать их на вероятные направления удара. А значит, они начнут надрывать экономику преждевременно. В таком разрезе война начнется задолго до того, как прогремят первые пушечные и ружейные залпы, ведь противник станет сжигать свои ресурсы и опустошать казну уже на этапе мобилизации. Про воровство и коррупцию в их интендантских ведомствах и говорить не приходилось – это подразумевалось по умолчанию.

– Все… решение мое не изменилось. Арестовать Остермана, Бестужеву забрать те бумаги, что должен был составить бывший канцер и предоставить мне, – жестко сказал я.

А ведь они уже почти были уверены, что я не собираюсь канцлера арестовывать. А тут… на самом деле, я ведь сильно теперь меняю ситуацию. Много людей, среднего звена чиновников, лично зависимы от Остермана. Теперь будут моими.

Вскоре в кабинет вернулся вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин – человек, которого многие теперь сочтут главным претендентом на пост низложенного Остермана. Он с поклоном подал мне проект воззвания от моего имени к европейским дворам, а заодно и пачку других бумаг, включая подробные инструкции нашему послу в Вене. Успел сделать всё, что я требовал, и даже больше, мотаясь из одного помещения в другое.

– Я додиктовал бумаги писарям, ваше величество. Бывший канцлер не справился, – сказал Бестужев.

Гладко стелет, стервец.

Впрочем, интуиция подсказывала мне, что эти документы были заготовлены хитроумным Алексеем Петровичем загодя. И это отнюдь не умаляло его заслуг, а скорее наоборот – заставляло задуматься: а не ошибся ли я, когда мысленно уже почти отверг кандидатуру Бестужева на пост первого дипломата Империи?

Я принялся вчитываться в этот важнейший документ. С первых же строк он показался мне поистине эпохальным, фундаментальным трудом, способным определить внешнюю политику Российской империи в Европе на несколько десятилетий вперед, а то и на века.

Бестужев грамотно и изящно сформулировал главную мысль: вопрос о том, кому занимать престол той или иной страны, подлежит исключительно мирному урегулированию и не может решаться путем бряцания оружием или давления извне. Каждая держава обязана свято чтить законы престолонаследия, принятые у ее соседей. Ну и так далее, всё в таком же возвышенном, но твердом духе, не оставляющем пространства для двойных толкований…

– А вот это весьма забавно, господин вице-канцлер… Не припомню, чтобы мы с вами всерьез обсуждали вопрос о создании специального европейского органа, который бы регулировал спорные моменты между державами.

– Ваше Императорское Величество, возможно, запамятовали, но мы говорили о такой возможности. Я видел, как у Вашего Величества горели глаза при мысли об осуществлении подобного замысла. Сейчас самое время заявить о таких намерениях. И хотя понятно, что пока не прольется кровь, никто на это не пойдет, но вот после того, как очевидным победителем из всей этой ужасающей войны выйдет Россия, мы сможем вновь продиктовать наши условия, – мягко, но уверенно ответил Бестужев.

А ведь я уже отправил людей Девиера, чтобы те начали обыскивать дом, тайные кабинеты и всевозможные места, где Остерман мог бы прятать свои бумаги. Впрочем, его тайники – возможно, не все, но многие из них – были прекрасно известны Тайной канцелярии.

Бестужев ради власти готов был пойти по головам. Тем более по такой лысоватой голове, какая была у Андрея Ивановича – едва ли не единственного истинного профессионала в искусстве ношения громоздких париков, призванных скрыть печальное, далеко не волосатое положение дел на собственном темени.

– Всё, господа, на этом будем заканчивать, – жестко подытожил я. – Напоминаю о жесточайшем контроле: пройдитесь еще раз по всем важнейшим предприятиям, от которых зависит формирование новых полков, окончательное перевооружение нашей армии и снабжение. Враг уже знает о наших новинках и, скорее всего, имеет их в собственном арсенале, пусть пока и в штучном количестве. Мы обязаны их опережать – делать больше, быстрее и лучше.

Я перевел взгляд на арапа Петра Великого.

– Господин Ганнибал, вас я здесь больше не задерживаю. Согласуйте со мной свой график инспекционных поездок по казенным заводам. На Урал вам, пожалуй, ехать не стоит – туда я пошлю кого-то другого. Если отправитесь на уральские заводы, не поспеете вернуться к весне. А мне нужно, чтобы уже сегодня – ну, максимум через неделю-две! – под страхом ли каторги, или мотивируя мастеров щедрыми премиями, но производство штуцеров, разрывных бомб и всего прочего, что необходимо для нашей победы, многократно ускорилось.

ВНИМАНИЕ!

Не пропустите нашу новинку:

«Мы долго молча отступали…» Для него это были строки из стихотворения. Теперь – его реальность, его война. Офицер из 2026-го стал ефрейтором в 1812 году. /reader/646727

Глава 6

Пограничье России и Китая. Южнее Нерчинска

30 ноября 1726 года

Савва Лукич Рагузинский-Владиславич улыбался во все свои двадцать девять уцелевших зубов. Улыбался широко, почти хищно – словно породистый донской жеребец, показывающий норов перед скачкой.

А вместе с тем опытный дипломат делал ровным счетом то, чего от него ждала чопорная китайская делегация. Он играл свою роль осознанно, театрально, с математической выверенностью не допуская ни малейшего переигрывания. Савва Лукич уже достаточно изучил сановников: вздумай он вести переговоры с той же ледяной строгостью и безэмоциональностью, с какой это пытались делать посланники Поднебесной, – этот диалог не состоялся бы и через десять лет.

Китайцам, ну или маньчжурам, с бритыми головами и длинными косами, в ярко-красных шелковых одеяниях, надетых поверх шуб, было жизненно необходимо чувствовать свое превосходство. Они жаждали быть абсолютно уверенными, что не просто раскусили русского посла, что прочитали его от первой до последней страницы и, как жестоко шутят в народе, «выстирали и высушили».

Рагузинский находился в Поднебесной уже полгода. Шесть долгих, изматывающих месяцев к нему присматривались через сотни невидимых глаз, а он, стиснув зубы, был вынужден совершать именно те поступки, которых от него ждали. Иначе хрупкие мосты переговоров рухнули бы в небытие.

Он жил в Пекине, других городах. Но когда все же начались переговоры, почему-то китайцы решили проводить их на границе. Может это был намек на то, что почти семьдесят четыре года назад именно тут был подписан договор между Русским Царством и Поднебесной?

Официально мандарины делали вид, что далекая Россия не представляет для них абсолютно никакого интереса. Однако Рагузинскому регулярно ложились на стол депеши: китайцы беспрецедентно усилили шпионскую сеть. Их лазутчиков теперь отлавливали не то что в приграничье, в степях у Красноярска, Енисейска, Бухары или Хивы. Чужих соглядатаев брали уже на пермских землях, а иные и вовсе добирались до самой Москвы.

Значит китайцы сильно интересуются возможностями России. Не дураки, понимают, что на севере окреп медведь и того и гляди, но появится новая проблема. Война с Россией, даже здесь, где русские по объективным причинам не могут иметь много войск и продовольственные базы, способна оказаться фатальной для могущества маньчжуров-китайцев. Ведь они пока вели очень напряженную войну с ойратами.

Но в эту смертельно опасную интригу играли и русские. И играли на грани такого отчаянного фола, что сейчас у Рагузинского предательски леденела спина и слегка потрясывались руки, хотя он тщательно скрывал это в широких рукавах. Он знал: китайцы скоры на кровавую расправу. Если они уловят хотя бы тень обмана, то сочтут скрытые маневры русских предательством – хотя никто никому пока ничем не был обязан.

Пересмотр и утверждение старого Нерчинского договора тянулись без малого десять лет, шли ни шатко, ни валко. Но в последний год процесс резко, пугающе ускорился. Пугал он прежде всего китайцев. У них было поручение «убрать проблему – Россию». Как? Проще императору бросить слова, чем хоть что-то сделать дипломатам и военным. Россия может выставить немало нынче силы. Так что переговоры стали интенсивными.

Кроме прочих, еще Причин тому было еще как минимум две. Во-первых, русский император вдруг обратил на Восток взор, полный пристального интереса. Ну а если монарх на что-то смотрит, его подданные должны поворачивать в том направлении и свои головы.

Во-вторых, куратором этого тяжелейшего направления государь назначил Меншикова. Светлейший, угодивший было в опалу, прекрасно понимал: вернуться на вершину можно лишь громкими делами на поприще возвеличивания Отечества. Он развел такую неистовую, бурям подобную деятельность, что и сам Рагузинский, серб на русской службе, воодушевился до предела и пошел в решительную атаку.

Ну было еще то, что два полка прибыли в регион. Такая информация была у китайцев, но они не уследили пока, что во всех зауральских городках резко увеличивается число людей и служивых. И ладно, если гарнизоны. Но много людей устремились охотниками, набрав которых можно уже чуть ли не армию организовать. Особенно в районе Миасса. Понятно – золото влечет.

Тяжелая тишина повисла в зале. Это была долгая пауза – вязкая игра взглядов, скупых жестов и даже нервного шевеления ушей, что у сидящего напротив китайского переговорщика получалось на удивление лихо.

– Господин русский посол… – голос китайца прошелестел, как сухой тростник. – А вы не скажете, почему так выходит, что флаги Российского царства сейчас можно заметить даже среди кочевий ойратов? Если вы ведете сепаратные переговоры.

– Для того, чтобы их вести, уважаемый, мы должны с вами заключить договор. А так… это тоже переговоры. Россия ищет свое место в этих землях.

Рагузинский чуть склонил голову, пряча напряжение.

– Господин Ли, Российская империя не является частью вашего великого государства, – голос Саввы Лукича звучал вежливо, но в нем лязгнул металл. – Поэтому, разумеется, мы ведем переговоры со всеми сторонами и учитываем интересы исключительно своей суверенной державы. Мы не можем позволить, чтобы прямо в брюхо России ударили ваши доблестные, несравненно великие войска вашего императора. Но точно так же мы не допустим, чтобы войска ойратов, которых мы называем джунгарами, ударили по нашим землям или по землям наших вассалов. Но вы же скоро победите? С вашими-то победоносными войсками.

Именно этого момента Савва Лукич и ждал, балансируя на самом острие ножа. Китайцы вполне могли счесть за вероломное предательство тот факт, что русские тайно передали джунгарам сотню фитильных ружей. Оружие, которому степняки обрадовались куда больше, чем золоту. И всё это смертельно опасное действо, грозившее плахой, затевалось лишь ради одного: пробить брешь в глухой стене отчуждения и получить реальный рычаг давления в переговорном процессе с Поднебесной.

– Да, действительно. И вам, и ойратам стоит всерьез опасаться наших победоносных войск, – произнес китайский переговорщик, не моргнув и глазом.

Рагузинский-Владиславич уже прекрасно знал своих визави. Если он и не изучил характер и менталитет этой древней нации досконально, то по праву считался, пожалуй, наиболее компетентным специалистом по Китаю во всей Европе. Он отчетливо видел, с каким внутренним сопротивлением, пряча фальшь за каменной надменностью, китаец декларировал превосходство императорских войск над ойратами.

Реальность же была иной, пропитанной кровью. Буквально за последние полгода джунгары нанесли цинской армии два крайне болезненных поражения. Неожиданных, дерзких, безупречно продуманных. Именно таких, какими некогда сами маньчжуры – ставшие ныне хозяевами Китая – покоряли эту огромную империю.

Теперь же трагизм ситуации был налицо. Маньчжуры, захватившие Поднебесную, десятилетиями купались в немыслимом богатстве. Их общество и некогда великая армия разлагались с пугающей стремительностью. Изнеженные роскошью правители тонули в собственном упадке и уже ничего не могли поделать с тем, что их порочному примеру безвольно следует вся вертикаль подчиненных.

А вот джунгары оставались голодными до славы и побед. Народ этот жил в суровом аскетизме и был в точности таким, какими маньчжуры были еще недавно. Джунгары даже близко не погрязли в праздности; они дышали войной, оставаясь жестокими и пугающе целеустремленными. Спасало империю Цин лишь то, что ойратам пока не хватало сил замахнуться на весь Китай, да и численность их была не столь велика. У китайцев же, пусть войско и гнило изнутри, оно оставалось подавляюще многочисленным.

Но называть эту армию «победоносной» означало слепо вторить казенной пропаганде. Савва Лукич прекрасно осознавал: маньчжуры давно не знали настоящих триумфов. Хуже того, исконный ханьский Китай, еще помнивший по шепотам дедов, каково это – жить не под гнётом северных кочевников, теперь внимательнейшим образом, затаив дыхание, следил за шатающимся троном своих завоевателей.

– А вы понимаете, что мы сейчас можем вас арестовать? Или казнить на месте, как предателей? – голос китайца стал похож на удар хлыста. – Не может Сын Неба посылать своих служащих разговаривать с теми, кто не уважает Владыку!

Сказал. Но не сделал. И для Рагузинского это означало лишь одно: какими бы страшными карами сановник сейчас ни пугал, как бы ни сулил мучительную смерть, ничего не произойдет. Китаец – человек такой культуры, где истинное намерение убить исполняется без разговоров. Если же они медлят, то говорят о делах и угрозах очень много и долго. Предупреждают десять, пятнадцать раз, пока даже самим угрожающим не становится ясна пустота их слов. Но они упорно продолжают этот ритуал.

Хотел Рагузинский-Владиславович сказать, что те войска, что с ним пришли в пух и прах разобьют сопровождение китайских переговорщиков. Не будет больше мира, как Нарчинский, когда китайцы силой оружия диктовали условия.

– Ваши условия для нас неприемлемы, – после тяжелой, звенящей паузы произнес сановник, словно разом сбросив привычную личину и перейдя к пугающей откровенности.

– Господин Ли Хуэй, а вы отдаете себе полный отчет в том, каковы могут быть последствия? – Рагузинский подался вперед, сменив тон на жесткий и деловой. – Если эти земли перейдут к нам, мы будем должны вам деньги. Мы готовы их покупать! Более того, мы готовы предоставлять вам вооружение в достаточной степени, чтобы вы могли выстоять против нашествия джунгаров. Посмотрите правде в глаза: кроме старых корейских ружей, современного огнестрельного боя у вас почти нет. И это при том, что именно вы создали порох! Вы – великая нация, и будет величайшей трагедией, если большая часть, а то и весь Китай со временем подвергнется такому страшному удару кочевников… Вторжению, которое я, признаться, даже не знаю, с чем и сравнить по разрушительности.

На самом деле, конечно же, Рагузинский прекрасно знал, с чем можно сравнить грядущую катастрофу. Хотя бы с тем кровавым нашествием кочевников, что обрушилось на эти земли примерно семьдесят лет назад и за несколько десятилетий окончательно покорило Китай. Тогда завоеватели сами стали «китайцами», просто сменив древнюю элиту на менее грамотную, но поначалу куда более злую и жадную до государственной и военной службы.

«Чтоб черти того умника в Петербурге побрали, кто додумался назначить послом человека с таким, прости Господи, именем для здешних мест. Хуэй… вот такое и отшение сразу к нему», – с мрачной иронией подумал Савва Лукич, вынужденный вновь и вновь произносить вслух имя китайского сановника.

– Господин Хуэй, мы можем вести разговор об увеличении стоимости амурских территорий, – вкрадчиво продолжил русский посол. – Мы можем обсуждать условия, при которых в течение продолжительного времени мы будем платить вам за них, взяв в долгосрочную аренду… с возможностью, разумеется, чтобы по документам через некоторое время они окончательно вошли в состав Российской империи. У нас есть множество аргументов, способных ускорить наши переговоры. В том числе и…

Рагузинский-Владиславич чуть заметно щелкнул пальцами. Повинуясь невидимому приказу, его слуги бесшумными тенями выскользнули из-за спин и поднесли каждому из присутствующих членов китайской делегации по увесистому мешочку. Внутри тускло звякнуло золото. Монеты были предусмотрительно отчеканены на китайский лад – квадратные, с традиционным отверстием посередине.

Получили все. Естественно, главный переговорщик удостоился самого пухлого, тяжело оттягивающего руку мешка. Самые маленькие достались двум переводчикам цинской стороны, но сам факт того, что не обделили даже их, говорил о многом и демонстрировал глубочайшее понимание местной иерархии.

– Спасибо за подарки… – произнес китайский чиновник, ни на секунду не растерявшись. Тон его и вид всем своим естеством показывали, что именно этого подношения, как должного, он и ожидал.

– О, полноте, это далеко не все дары, что мы приготовили для вас, – Савва Лукич позволил себе мягкую, покровительственную улыбку. – Вы ведь уже осведомлены, что Российско-Американская компания начала торговлю в одном из портов Поднебесной шкурками морского бобра? Это калан, лучший в мире мех. И стоит он… ну, скажем так, одна шуба из него обойдется примерно в ту же сумму, что сейчас лежит в вашем мешочке.

Русским удалось, если не спровоцировать в Китае настоящий бум на мех каланов, то в огромной степени разжечь алчный интерес. Местная аристократия очень быстро и по достоинству оценила, насколько плотна и тепла эта шерсть, которую не мог пробить ни один пронизывающий зимний ветер.

Расчет был прост и точен, на богачей: если шкурами калана оббить изнутри возок знатного вельможи, там будет царить весеннее тепло даже в лютую стужу. А уж если пошить из него накидку, чтобы сановник, выходя на морозный воздух, не ежился от холода… Даже легендарные соболиные и песцовые шубы, веками привозимые из Сибири, не ценились в Китае так высоко, как эта заморская диковина.

– Да, русские воистину коварны, – Ли Цзянь Хуэй чуть прищурился. – Меня предупреждали. Я ведь тоже готовился к встрече с вашим народом, изучал ваши обычаи. Мне говорили, что у вас всегда припасены и кнут, и пряник… Но вы так изощренно расставили фигуры на доске, что это больше похоже на западню…

Китаец больше не делал вид, что задумывается. Вся церемониальная театральность слетела с него, обнажив острый, лихорадочно работающий ум. Он действительно размышлял, взвешивая на невидимых весах судьбу империи и собственный карман. И, по его мнению, этот белый демон не оставлял им ни единого шанса решить вопрос иначе.

Главное, чего отчаянно и неумолимо хотели русские – это река Амур. И здесь крылась колоссальная, смертельно опасная политическая сложность. Не так давно император громогласно провозгласил «время северных территорий».

По сути, там не делалось ровным счетом ничего: китайский народ туда не переселялся, инфраструктура не строилась, а быт местных разрозненных племен никак не упорядочивался. Это была пустая декларация, жест, при помощи которого Сын Неба просто обозначил, что обращает свой божественный взор на эти дикие, холодные земли. И теперь отдать их чужакам было равносильно потере лица.

А теперь и русские вплотную обратили свой тяжелый, оценивающий взгляд на эти суровые земли. Зловещим намеком в самом воздухе переговоров висела память об Албазинской осаде. Да, десятилетия назад русские потерпели там поражение. Но маньчжуры слишком хорошо помнили, какой немыслимой кровью далась им эта пиррова победа над крошечной горсткой отчаянных казаков, защищавших бревенчатый острог.

И теперь, если империя Белого царя придет в полную силу, исход будет иным. Более того, с западных рубежей – пусть там и лежали гиблые пустыни да неприступные горные хребты – стеной нависали земли Средней Азии, уже проглоченные и контролируемые Россией. Обойти эти преграды для регулярной армии было лишь вопросом времени и приказа. Возможно Средняя Азия и могла бы выступить продовольственной базой и для большой армии.

И надо всем этим дамокловым мечом нависала проблема ойратов. Эта свирепая ветвь монгольских племен начала выделяться из общей массы степняков еще десятилетия назад. Но именно сейчас происходил тот самый пугающий демографический и агрессивный взрыв, который гнал орды джунгаров во все стороны света, сметая все на своем пути.

Они были фанатично смелыми, жестокими и безмерно опытными воинами. Да, их тактика – сокрушительные лавины конницы – устарела в Европе еще несколько веков назад, но здесь, в азиатских степях, эта великолепно вышколенная кавалерия оставалась абсолютным оружием. Пока…

Китайцы в целом понимали, как бороться с этим нашествием. Они сдерживали его с переменным успехом, отгораживаясь от степи цепью пограничных крепостей. Но что будет, если русские передадут ойратам пушки⁈ От одной этой мысли у цинских сановников холодела кровь.

Русские уже вооружили кочевников ружьями, и посол Рагузинский недвусмысленно намекал: он не видит препятствий к тому, чтобы в степи заговорила артиллерия. Тем более что русские сами стремительно вгрызались в пограничье, возводя остроги, щетинящиеся жерлами орудий. Китайские соглядатаи с ужасом доносили, что это новейшие пушки, хотя им было невдомек, что хитрые русские просто сплавляют на Восток устаревшие литые стволы, перевооружая европейскую часть армии по-настоящему современным оружием.

– Сколько Россия готова заплатить? – резко, словно перерубив невидимый канат, бросил китаец. Лицо его превратилось в непроницаемую маску.

– С рассрочкой на пять лет – два миллиона полновесных русских рублей, – голос Рагузинского звучал ровно, как ход тяжелых часов. – Вы видели наши монеты. Серебро. Они лягут солидным весом в основание вашей расшатанной экономики, если вы, конечно, не решите их переплавить.

– Я начну говорить со своим императором, начиная с суммы в три миллиона, – отрезал сановник.

Он лихорадочно просчитывал варианты, решив, что русский намеренно занизил планку. К тому же Ли Цзянь Хуэй прекрасно осознавал: три миллиона способны куда вернее смягчить гнев Сына Неба. С такой суммой шансы на то, что император, скрепя сердце, пойдет на беспрецедентную территориальную сделку, многократно возрастали.

Иначе Поднебесную ждала катастрофа. Русские окончательно спустят с поводка джунгаров, а затем оккупируют Амур, мгновенно усеяв его берега своими рублеными крепостями и набив их войсками.

Даже сюда, на дипломатические переговоры, этот невозмутимый серб привел драгунский и пехотный полки. Артиллерии вроде бы немного – но десяток хищных полевых пушек, зловеще блестящих на солнце, китайцы пересчитали не раз. Этого вооруженного до зубов эскорта было больше, чем всех защитников Албазина вместе взятых – той самой твердыни, о которую маньчжуры едва не обломали зубы.

Рагузинский чуть наклонился вперед, его глаза сузились, а голос обледенел:

– Два миллиона, мой многоуважаемый друг. Эта цифра высчитана исходя из того, во сколько казне обошлась бы пятилетняя полномасштабная, несомненно победная с тысячей пушек и десятками тысяч ружей, война с вами. Ровно столько будет стоить нам безоговорочная военная победа. И переплачивать вам только за то, что мы милостиво хотим сохранить жизни вашим и своим солдатам, мы не станем. Но вы не извольте беспокоится…

Русский посол улыбнулся. Выдержал паузу…

– Если соглашение будет на миллион, то я привезу все равно два. Можете на это рассчитывать, если кому-то из достойнейших нужны подарки, – сказал он.

Савва Лучик выдержал паузу, позволяя тяжести слов придавить китайца. – Два миллиона в ваших обстоятельствах, когда империя истощена расходами на войну с ойратами – это более чем достаточно. По чести сказать, я мог бы вообще предложить, чтобы это вы платили нам за военный союз против степняков и спасение ваших границ… Но зачем нам это делать?

– Если бы между всеми теми безжалостными словами, что прозвучали от вас, мой милый друг, – китаец с ледяным изяществом вернул шпильку русскому послу, сделав едва заметное ударение на последних словах, – так вот, если бы за ними не прозвучал, словно отдаленный гром, намек на наш вероятный союз против ойратов, которых вы называете джунгарами… Поверьте, этого разговора не было бы вовсе.

– Что ж. В таком случае предлагаю встретиться по весне, когда сойдут льды, и обсудить всё это окончательно. Не поздно ли? Орды ойратов по первому теплу отправятся в поход, – Рагузинский-Владиславич медленно поднялся. Теперь он смотрел в глаза китайскому переговорщику пристально, тяжело и жестко. – Иных предложений от русского двора не будет. Полагаю, мы сказали друг другу всё. И вы должны с абсолютным пониманием отнестись к тому, что всё оставшееся до весны время мы будем непрерывно укреплять свои рубежи. На тех территориях, которые по праву считаем исконно своими. Граница между нашими державами – даже та, что была проведена по Нерчинскому трактату, продиктованному силой оружия и угрозами, – не может и не будет оставаться беззащитной.

Когда тяжелые створки дверей закрылись за спиной посла, Савва Лукич вдруг ощутил, как невидимый мельничный жернов, месяцами давивший на плечи, рухнул на пол. Камень слетел с шеи. Он глубоко вдохнул, чувствуя себя неожиданно свободно, непринужденно и даже зло-весело. Партия была разыграна блестяще.

Он завершил этот изматывающий этап переговоров, вбив каждое нужное слово в головы китайских сановников. Он сделал всё, что требовалось, позволив себе лишь каплю опасной дипломатической вольности, не выходя, впрочем, за жесткие рамки тайного предписания, полученного еще в промозглом Петербурге.

Жребий был брошен. Теперь ход оставался за Поднебесной. И, конечно, за теми тертыми, нюхавшими порох пехотными и артиллерийскими офицерами, которых прислал князь Меншиков. Эти люди времени даром не теряли: вгрызаясь в мерзлую землю, они лихорадочно строили новые русские фортеции.

Их возвели уже больше трех десятков – бревенчатых, ощетинившихся пушками, соединенных единой неприступной цепью. От одной до другой твердыни можно было добраться быстрым маршем менее чем за сутки. Но офицеры возводили не только стены; они готовили живой щит. Местные таежные и степные племена методично и хладнокровно натаскивали для грядущей бойни на стороне России.

Родоплеменные вожди и элиты в приграничье были давно и щедро подкуплены, причем и те, что на стороне пока китайской. Более того, с прибытием посольства ясак на этих пограничных территориях был милостиво отменен. Но в этом жестоком мире ничего не даровалось просто так. То, за что больше не брали звонкой монетой и пушниной, отныне предстояло оплачивать густой, горячей кровью.

Наборы туземцев в ландмилицию шли массово, по всем стойбищам. Оружия из арсеналов отпускали с избытком, не жалея свинца и пороха. К тому же со дня на день ожидался подход крупного отряда диких, свирепых в конном бою киргизов. Они шли сюда не ради эфемерного союзнического долга, а воевать за золото и добычу – идеальные наемники. Впрочем, на этом краю света всё стягивалось в один тугой узел, и главным было лишь то, что их клинки послужат интересам Белого царя.

Был и другой план, если дипломатия не сможет добиться желаемого. Будет восстание покоренных северных народов, проживающих на китайской территории. Ну и Россия поддержит его. Уже есть готовые вожди.

Тяжелый, мрачный клубок интриг, пахнущий пороховым дымом и скорой смертью… Глубокий, пульсирующий нарыв неизбежной большой войны неотвратимо завязывался на Дальнем Востоке.