Текст книги "Царьград (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Тишина в кабинете сгустилась вновь, став почти осязаемой.

– А теперь… – мой голос зазвучал тихо, но в нем явственно проступила ледяная угроза. – Расскажи мне о том, Антон Мануилович, как именно мы будем мстить за убиенного императора Карла Шестого? За моего названного брата.

Дивиер даже не дрогнул. С пугающе спокойным, непроницаемым лицом – так, будто речь шла не о грандиозной политической диверсии, способной взорвать Европу, а о рутинной проверке таможенных сборов – он потянулся к своему портфелю. Будто операция под кодовым названием «Месть» была делом обыденным, стократно отработанным и не несущим в себе ни колоссальных рисков, ни угрозы тотальной войны. Медленно, с убийственной обстоятельностью, он извлек на свет плотную папку. Пару минут в абсолютной тишине он вчитывался в исписанные шифром листы, освежая в памяти смертоносный план. Затем поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза и начал свой безжалостный доклад…

В своей прошлой жизни, в далеком будущем, я не раз видел, как легко доверчивые умы ломались под натиском мошенников или превращались в слепые орудия диверсий, умело направляемые спецслужбами государств, которые, мягко говоря, не питали к России дружеских чувств. Но здесь, в восемнадцатом веке, человеческая наивность принимала масштабы поистине фатальные. Сама мысль о том, что вербовщик может выступать под «чужим флагом» – то есть прикрываться именем союзника или сюзерена, являясь на деле злейшим врагом, – могла зародиться лишь в изворотливом уме человека, досконально постигшего грязное искусство шпионских игр. А таких людей в этой эпохе можно было пересчитать по пальцам одной руки. Большинство же оставалось лишь мягкой глиной.

– Мы завербовали пятерых австрийцев. Завербовали от имени тайной службы самой Священной Римской империи, – голос Дивиера звучал ровно, но в нем явственно лязгала холодная сталь. – Именно эти слепцы и должны будут совершить акт возмездия. Они свято, до исступления верят в свою миссию и готовы без малейших колебаний положить жизни на алтарь этой лжи. Вербовали их наши люди… наши «русские немцы».

Антон Мануилович позволил себе легкую, почти волчью усмешку. Для человека, скупого на эмоции, это было высшим проявлением триумфа. Он откровенно упивался этой ювелирной работой. Для любого другого подобная многоходовая комбинация показалась бы беспринципной, а по меркам нынешнего времени – откровенно дерзким и даже чудовищным преступлением. Но я, Государь Император, был доволен. А это значило, что никакого преступления по отношению к присяге и закону нет и быть не может. Была лишь высшая государственная целесообразность.

Само понятие «русские немцы» теперь обрело в Империи новый, куда более грозный смысл. Это были уже не только остзейцы – суровые потомки рыцарей Ливонского ордена, ныне верой и правдой служившие русскому трону (то есть, мне). Теперь этот невидимый легион щедро пополнялся курляндцами и теми обрусевшими немцами, чьи отцы и деды уже пустили глубокие корни в русскую землю.

О том, что в их жилах течет иноземная кровь, напоминало лишь безупречное, лишенное всякого акцента владение немецким как вторым родным языком. Парадокс же заключался в том, что русским языком многие из них владели куда хуже. Для тайных операций в самом сердце Европы лучшего материала было не сыскать.

– Наш резидент в Константинополе уже два долгих месяца идет по следу, – продолжал плести свою смертоносную паутину глава Тайной канцелярии. – Он по крупицам собирает все данные: маршруты, охрана, выезды владыки, места намаза и духовных бесед. В последнее время султан проявляет завидную, почти нервную активность, часто покидая надежные стены дворца. Посему… наш акт возмездия имеет весьма высокие шансы на кровавый успех.

Операция «Месть». Ее леденящая суть заключалась не просто в физическом устранении монарха. Главной, стратегической целью было одним ударом обезглавить Османскую империю, безжалостно ввергнув ее в пучину престолонаследного хаоса ровно в тот момент, когда заполыхают активные боевые действия весенне-летней кампании.

Да, свято место не бывает пусто. На залитый кровью трон немедленно взойдет новый султан. Но подобная насильственная пересменка, эта резкая смена правителей никогда и ни в одном государстве не проходит бесследно. Это всегда агония.

Чтобы новая власть удержала рвущиеся из рук бразды правления, нужно время. Начнется неизбежная, жестокая чистка элит, которая утопит Высокую Порту во взаимной резне и личной мести. Ведь наследник, годами сидевший в тени – личность явно ущемленная, изломанная ожиданием. Вряд ли он окажется сильной, деятельной фигурой.

А значит, в реальную власть вцепятся когтями визири и высшие чиновники, оттесняя самого султана. Вспыхнет внутреннее противостояние, слепая грызня за влияние, которая неминуемо парализует османскую армию и катастрофически скажется на театре военных действий.

Я не стал озвучивать эти жестокие расчеты вслух. Был абсолютно уверен: лис Антон Мануилович понимает механику власти не хуже меня. Но в этой дьявольской партии, помимо главной, крылась и вторая, резервная цель.

Даже если дрогнет рука фанатика, если султан чудом выживет – мы все равно останемся в выигрыше. Мы изящно и неотвратимо подставляем австрийцев. Сам факт покушения, исполненного якобы «венской агентурой», произведет эффект разорвавшейся пороховой бочки. Накачанное военной истерией османское общество взорвется слепой, ошеломляющей яростью против Священной Римской империи. И эта ненависть сожжет дотла любые, даже самые робкие попытки их примирения.

Более того, когда султан падет, Россия, разумеется, первой громогласно осудит этот варварский акт. Я лично прослежу, чтобы наша дипломатическая нота источала выверенную, фальшивую скорбь. Мы выразим глубочайшие соболезнования всему османскому народу, внезапно лишившемуся своего правителя. Мы цинично и во всеуслышание заявим, что именно с покойным султаном Россия была готова сесть за стол переговоров и заключить долгожданный мир… но раз уж случилось такое страшное вероломство, раз пролита священная кровь владыки, то война, к нашему величайшему сожалению, должна быть продолжена.

И сколько бы австрийцы потом ни брызгали слюной, сколько бы ни клялись в своей абсолютной непричастности – всё будет тщетно. Операция спланирована так, чтобы оставить за собой жирный, показательно небрежный след. Целая россыпь улик с убийственной прямотой укажет именно на участие Вены в этом дерзком покушении.

– Ты останешься здесь, в Новороссии, или даже выдвинешься ближе к фронту, в Яссы, – приказал я Дивиеру. – Понятное дело, что управлять всем из тени крайне сложно, но ты должен держать руку на пульсе. Контролировать эти скрытые процессы сейчас для нас ничуть не менее важно, чем одерживать военные виктории на полях сражений.

Антон Мануилович молча поднялся. Старый интриган безошибочно почувствовал, что аудиенция окончена. Он отвесил глубокий поклон и на несколько мгновений замер – давая мне шанс окликнуть его, если я вдруг решу добавить еще одно поручение. Не дождавшись новых слов, он развернулся и вышел, унося на своих отнюдь не хрупких плечах тяжесть тайных войн Империи.

О судьбе низложенного Остермана я его даже не стал спрашивать. Исчерпывающий доклад, врученный мне еще в Петербурге, был составлен безупречно. Он содержал неопровержимые, железобетонные доказательства государственной измены и казнокрадства бывшего канцлера.

Эта показательная порка оказалась на редкость грамотной и своевременной. Теперь каждый сановник, который будет так или иначе ознакомлен с материалами дела, станет нервно оглядываться через плечо, до одури боясь моего гнева. Ибо у каждого, кто трется у трона, рыльце в пушку. Элиты прекрасно усвоили жестокий урок: кто бы ты ни был, если посмеешь плести интриги против государя или просто начнешь спустя рукава делать свою работу – подобная участь может постичь и тебя. Ледяной каземат ждет каждого предателя.

Я допил остывший кофе. Чувство голода, терзавшее меня еще час назад, куда-то бесследно ушло, растворившись в адреналине принятых решений. Позвонив в колокольчик, я велел дежурному адъютанту немедленно вызвать ко мне генерал-фельдмаршала Матюшкина.

Пришло время отложить в сторону яд и кинжалы тайной дипломатии и взяться за армейский калибр. Нам предстояло окончательно утвердить план генерального наступления и точечных диверсионных ударов. Ровно через неделю мы должны были дать старт новой военной кампании. Кампании, которая, учитывая всю ту колоссальную махину, что мы привели в движение, станет важнейшей в истории государства Российского.

Настолько масштабной и сокрушительной, что даже великая Северная война начнет казаться лишь бледной тенью тех тектонических потрясений, что сотрясают мир в эти последние два с небольшим года.

Глава 16

Одесса.

март 1727 года.

Ветер, несущий с Черного моря влажную, почти осязаемую соль и запахи водорослей, бился в высокие окна резиденции наместника Новороссии. Стоял тот самый переломный момент на стыке марта и апреля, когда зима уже отступила, оставив после себя лишь грязные лоскуты снега в тенистых низинах, а настоящая, теплая весна еще не вступила в свои права.

Казалось, что юга, что должно быть тепло. Вот только ветер… Без него, скорее всего и неплохо было бы. Хотя… я придираюсь. В Петербурге, поди, еще снег лежит.

А тут уже немного и пригревает, иногда, как только луч солнца пробивает пасмурную погоду, прорывается с неба над Одессой, которое висит очень низко, до казалось, протяну я руку с балкона, подпрыгну только чуточку, и ухвачу облако за хвост.

Не нужно… а то так и шмякнутся с приличной высоты в три этажа можно, да об камни.

– Так говоришь, что пруссаки уже в Верхней Силезии? – глухо произнес я, не отрывая взгляда от мутного горизонта.

Я зачем-то переспросил, хотя утренняя депеша лежала на сукне моего стола, и чернила на ней кричали об этом факте совершенно недвусмысленно. Никаких кривотолков. Теперь еще и подтверждение от вице-канцлера пришло. Удивительно, что быстрее, чем донесение от Морица, то бишь, Бориса Августовича Саксонского, который командует русским Экспедиционным корпусом в Европе.

Нельзя сказать, что мы полностью прозевали это масштабное весеннее наступление на нашего союзника – Священную Римскую Империю. Нет, партию разыгрывали и мы и наши противники, как по нотам, и происходило ровно то, что мы и предполагали.

И всё же… всё же какая-то часть меня отказывалась верить в эту пугающую стремительность. Немцы шли стальным катком. Практически не встречая сопротивления, они вгрызались в одну из богатейших областей империи Габсбургов – в Силезию.

Доносили же, что прусская армия сильна. Но я, как человек, знающий о Фридрихе Великом, который еще не вступил свои права, а только принц, предполагал, что раз возвеличивают гений одного полководца, значит на контрасте с предшественниками-бездарями.

А тут… Фридрих Вильгельм I был, как я уже это понял, находясь в этом времени, не менее воинственным человеком, чем его сын. Да по сути, Фридрих Великий воспользовался плодами своего родителя.

Армия Пруссии была вышколена, великолепно по нынешним временам подготовлена.

– Англичане дали денег на то, чтобы Фридрих Вильгельм увеличил армию. Ваши любимые англичане. Теперь у пруссаков больше ста десяти тысяч человек. Немало, очень немало.

– Именно так, Ваше Величество. И вместе с тем, французы уже во Фландрии и Австрийских Нидерландах, – раздался из-за спины вкрадчивый, бархатный голос вице-канцлера Алексея Петровича Бестужева.

Я прикрыл глаза, слушая мерный скрип паркета под его шагами. Как он отнесся к тому, что я назначил канцлером Неплюева, но не него, не вице-канцлера?

Моя кадровая рокировка была рискованной, но необходимой. Я намеренно урезал его амбиции, не дав пока что занять пост полноценного канцлера Российской Империи, но взамен даровал нечто большее – безраздельную власть. Теперь вся внешняя политика была сугубо его прерогативой, его шахматной доской. Так что кое-какое повышение все же Бестужев получил. Больше полномочий.

Ну, разумеется, если не брать в расчет, что рука, двигающая главные фигуры, всё равно принадлежала мне. Для баланса был оставлен Иван Иванович Неплюев – жесткий, прагматичный управленец, чье внимание по моему категоричному требованию теперь концентрировалось исключительно на внутренней политике и хозяйственных вопросах.

Европа полыхала. Война набирала обороты, затягивая в свою кровавую воронку всё новые армии и короны. Это была не просто война, а какая-то обезумевшая мартовская свалка котов, где каждый рвал глотку каждому. Но пока они упивались геополитической резней, мой курс оставался неизменным, холодным и твердым, как уральская сталь: главным приоритетом России сейчас должно стать внутреннее развитие. Заводы, мануфактуры, экономика, финансы и выстраивание нового социального устройства. Пусть Европа истекает кровью; Россия в это время должна обрастать мышцами.

– Французский посланник, Ваше Величество, утверждает, что войну они ведут исключительно с Габсбургами за, цитирую, «справедливое престолонаследие», – Бестужев выдержал театральную паузу, словно пробуя слова на вкус. – И весьма недвусмысленно приглашают нас поучаствовать в этом грандиозном дележе. При этом они деликатно, но настойчиво указывают на то, что австрийцы, мягко говоря, не совсем честно поступили по отношению к нашему союзу, когда затеяли свои сепаратные переговоры с турками.

Бестужев был дьявольски аккуратен. Он не просил моей оценки. Интонация, с которой он подал эту информацию – по сути, глобальное предложение от Версаля, способное перекроить всю политическую карту мира, – звучала обыденно. Мол, предложили и ладно, дело житейское.

Вот только едва уловимые обертоны в голосе Алексея Петровича выдавали его с головой. Он жаждал, чтобы мой ответ лег в удобную для него колею.

«Ну да, – усмехнулся я про себя, всё так же глядя в окно. – Известный англофил. Старая школа».

Я, признаться, надеялся на несколько иные расклады, но реальность диктовала свои условия. Очевидно, обожаемая Бестужевым Британия сочла, что ей вполне достаточно того экономического союза, который я им навязал. Союза, который гарантировал бесперебойные торговые отношения даже в условиях сурового политического противостояния. Островные лорды резонно рассудили, что поучаствовать в расчленении Священной Римской империи – дело архиприбыльное.

Тем более что кровь на континенте будут проливать кто угодно, только не сами англичане. Ганновер, судя по сводкам, они сейчас спешно превращали в ощетинившийся штыками и пушками бастион, но исключительно ради глухой обороны. А вот золото Темзы теперь полноводной рекой текло в казну прусского короля, подпитывая его армию.

Почему Ганновер? Так в Англии нынче правит Георг, Ганновер для которого малая родина. И за нее он будет зубами грызть.

Я медленно обернулся. Бестужев стоял у стола – безукоризненно одетый, с непроницаемым лицом опытного царедворца.

– Европа должна знать одну непреложную истину, Алексей Петрович, – мой голос прозвучал тихо, но от этого его тяжесть только возросла. – Россия не отступится ни на шаг от взятых на себя обязательств. Договоры Империи – это не дешевая бумага. Донесите это до всех по своим каналам.

– Не сомневайтесь, Ваше Величество.

Я шагнул к нему, чеканя каждое слово говорил:

– Причем, я поручаю именно вам сделать всё необходимое, чтобы не только в кабинетах об этом знали, но и через неделю в ведущих газетах Франции, Пруссии и, разумеется, Австрии вышли передовицы с четким изложением нашей позиции. Никаких двусмысленностей. Пусть все знают. И в первую очередь – пусть знают возлюбленные вами англичане: если мы заключили договор, мы будем следовать ему неукоснительно. И пусть они там, в Лондоне, готовят свои торговые караваны в Россию, чтобы лично удостовериться в стабильности наших намерений.

В глазах Бестужева мелькнула тень – то ли разочарования, то ли искреннего восхищения. Не так уж этого хитрого лиса, аккуратного в делах и бумагах, в интригах не переходящего грани, не ворующего на лево и направо… Не просто понять, что он думает.

– Мы несколько упустили из виду Голландию, Ваше Величество, – чуть склонив голову, заметил вице-канцлер, делая пометку в своем разуме.

Я не ответил. Я снова повернулся к высокому окну, завороженный открывшейся панорамой. Наступила пауза в разговоре. Я загляделся.

Одесса жила. Одесса дышала полной грудью. Порт, выросший за последнее время в два, а то и в три раза, бурлил, как растревоженный муравейник. Далеко внизу, сквозь весеннюю дымку, виднелся бесконечный лес мачт.

Места катастрофически не хватало – в бухте негде было упасть яблоку, не говоря уже о том, чтобы пришвартовать хотя бы четверть тех тяжелых торговых судов, что уже стояли на рейде, ожидая своей очереди на погрузку русского зерна, металла и леса.

Слышался отдаленный лязг якорных цепей, скрип такелажа, гортанные крики грузчиков на десятке разных языков. Это была симфония новой жизни.

Да, я всё еще находился в Одессе, на самом краю империи, и высший свет – часть его, все же – включая Бестужева, покорно прибыл сюда, вслед за мной, бросив петербургские дворцы. Потому что они наконец-то начали понимать главную истину моего правления.

Столица, центр принятия решений, само сердце Российской Империи находилось не там, где стояли Зимний дворец или Кремль. Она была ровно в том месте, где в данный момент стоял, вглядываясь в горизонт, государь Император. Но Одессе не суждено быть еще одной столицей. И без того их три: Москва, Петербург, как главная резиденция, Киев.

Красиво и мечтательно все выглядело. Но нужно заниматься делами. Эстетику оставлю на после.

– А нам сейчас, Алексей Петрович, надо держаться как можно ближе к своим беспокойным соседям, – я медленно прошелся вдоль длинного дубового стола, заваленного картами. – Я всё жду ответа из Вены. И, признаться, не понимаю их молчания. То ли нерасторопность имперской бюрократии, то ли вдовствующая императрица, если верить донесениям Румянцева, решила после смерти мужа с горя впасть в пучину грехопадения и дворцовых интриг. Хотя, видит Бог, ей давно пора бы опомниться. Эта кампания в Европе может ударить так больно, что Священная Римская империя Габсбургов просто рассыплется на мелкие, кровоточащие осколки.

Я усмехнулся, вспомнив недавние рапорты из Саксонии.

– Вон, возьмите моего венценосного брата, Августа Второго Сильного. Лежит в постели, всё никак не отдаст Богу душу, на последнем издыхании, а туда же – умудряется грозить Вене иссохшим пальчиком! А зная репутацию Августа, так и не пальцем вовсе. Утверждает, что за лояльность и доблестные саксонские полки – да и польские, в меньшей степени – Габсбурги должны заплатить ему куда большую цену, чем предлагалось.

– Да, касательно поляков… – голос Бестужева приобрел ту самую обволакивающую, деловую тональность, с которой он обычно преподносил самые тонкие политические интриги. – На мой взгляд, Ваше Императорское Величество, они сделали весьма изящный и умный ход. Варшава уже отправила небольшое посольство сюда, к нам в Одессу. И, что куда важнее, собрала двадцать пять тысяч своих воинов. Для нынешней Речи Посполитой это невероятно щедрый жест.

Я остановился. Посмотрел на вице-канцлера долгим взглядом, затем криво усмехнулся и покачал головой. Никакой радости от этой новости я не испытывал.

– А ты, Алексей Петрович, не сочти за труд, выясни по своим каналам, кто у них там в Варшаве такой головастый завелся. Потому как я ни на секунду не поверю, что это умирающий Август додумался до столь гениального решения. В народе говорят: «Ласковое теля двух маток сосет». Вот и выходит занятная картина: поляки, по сути своей, примкнули к антиавстрийской коалиции, но при этом даже не подумали разрывать военное сотрудничество с нами!

Я потер переносицу. Ситуация складывалась парадоксальная и оттого еще более раздражающая. Варшава делала подчеркнуто дружеский шаг, направляя ко мне армию – ту самую, которая сейчас ужалась до смешных размеров, обессилела от внутренних смут и не имела за собой реального политического веса. Но и отказаться от этой помощи, швырнуть ее в лицо так и не отправившемуся на суд Божий польскому королю, было совершенно не в интересах России.

Не своевременно мне ссориться с поляками. Пока что – только друзья.

– Нужно принимать помощь. Откажи мы им, – рассуждал я вслух, – и тут же ребром встанет вопрос о Курляндии. Поляки пока что лишь тихо возмущаются в кулуарах, но помалкивают. А ведь Курляндия на сегодняшний день – не что иное, как наше вассальное государство. Де-факто – еще одна губерния Российской империи. Ссориться из-за их двадцати пяти тысяч солдат нам сейчас ни к чему.

Бестужев согласно кивнул, соглашаясь с моей логикой.

– А что датчане? – резко сменил я тему. – Отчаянно молчат? Хотят отсидеться в теплом нейтралитете? Взяли моду.

– По сути, да. Но… – вице-канцлер позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. – Датский посол, перед тем как я отправился к вам с докладом, Ваше Величество, испросил аудиенцию у господина канцлера. Ну, а Иван Иванович тут же вызвал меня. Они весьма робко, прощупывая почву, интересуются: будет ли пересмотрен вопрос о Гольштейне, если Дания останется верна своим союзническим договорам с Россией?

Мой взгляд мгновенно потяжелел.

– Я очень надеюсь, Алексей Петрович, что у вас с Иваном Ивановичем хватило ума жестко указать этим дельцам, что Гольштейн не может и никогда не будет предметом торга с датской короной?

– Безусловно, Ваше Величество! – Бестужев даже слегка вытянулся, подчеркивая твердость ответа. – Им было категорично заявлено, что Гольштейн – это незыблемая опора для русского присутствия в Европе. И в подтверждение наших слов туда уже направляются несколько полноценных, до зубов вооруженных дивизий.

– Знаю. И своего зятя поставил командовать ими. Но этого мало, – я выдохнул это слово, чувствуя, как внутри сжимается тугая пружина тревоги.

Я отвернулся от министра, подошел к высоким стеклянным дверям и рывком распахнул их, шагнув на широкий каменный балкон. Свежий мартовский ветер мгновенно ударил в лицо, растрепав волосы, но этот холод лишь прояснял мысли.

– У меня складывается скверное ощущение, что мы действуем как те самые англичане, – бросил я через плечо вышедшему следом Бестужеву. – Решили сделать из своего плацдарма, Гольштинию, эдакого стального ежа. Выставили иголки и сидим, готовые только защищаться, но не способные ударить первыми.

Я оперся руками о холодный парапет балкона, глядя вниз, на кипящий жизнью порт. Всё же чудовищно мало мы пока смогли отправить в Европу. Катастрофически мало. Да, сейчас в Гольштейн, обходя прусские территории, идет наша группировка. Прусский король пока лишь провожает их хищным взглядом, не решаясь вступать в открытый бой и проливать русскую кровь. Фридрих хитер, он всё еще рассчитывает, что мы воздержимся от полномасштабного участия в этой общеевропейской мясорубке. И то, что так мало у нас сил, словно бы об этом и намекает.

Но что такое тридцать пять тысяч русско-шведского войска? Даже с учетом восемнадцати тысяч местных гольштейнских солдат, которых мы натаскивали с помощью наших лучших инструкторов. Да, этот кулак будет крепким орешком для любого, кто сунется. Но для того, чтобы диктовать свою волю в войне континентального размаха – этого ничтожно мало.

Цифры в моей голове складывались в пугающую картину.

– Вы ведь читали сводки, Алексей Петрович? – глухо спросил я шум ветра. – Пруссаки выставили на поле боя почти сто двадцать тысяч штыков и сабель. Французы и вовсе прут двумя армиями – по восемьдесят, а то и восемьдесят пять тысяч каждая! Англичане перебрасывают в Гольштинию двадцать пять тысяч. Это колоссальная мощь. И добавьте к этому Баварию, которая выступила против центральной власти Империи. И хотя баварцы стараются держать нейтралитет, их двенадцать-тринадцать тысяч солдат всё равно будут воевать против Вены.

Я замолчал, вслушиваясь в далекий, но мощный гул, поднимающийся от причалов. Скрип лебедок, ржание сотен лошадей, мерный, ритмичный стук кованых сапог по деревянным сходням.

– Это катастрофа для Австрии, – наконец произнес я, и в голосе моем зазвучала ледяная решимость. – Империя Габсбургов трещит по швам. Но для нас… для России это шанс, который выпадает раз в столетие. Шанс, который мы не имеем права упустить.

Я резко поднял руку, указывая вниз, на бесконечный лес корабельных мачт в одесской бухте.

– И мы его не упускаем. Сейчас, или никогда!

Там, внизу, не прерываясь ни на минуту, уже вторые сутки шла интенсивная, методичная погрузка новых русских войск на корабли. Серые колонны солдат бескрайней рекой текли в трюмы транспортов, чтобы вскоре обрушить всю ярость Российской империи на головы тех, кто осмелился перекраивать карту Европы без нашего позволения.

Я вгляделся в пенящиеся мартовские волны, уходящие за горизонт.

А ведь скоро, совсем скоро, там, неподалеку от скалистых берегов острова Змеиный и мутных вод устья Дуная, должно произойти историческое слияние. Две грандиозные эскадры Черноморского флота, под завязку груженные десантом, встретятся, чтобы образовать единый стальной кулак. И прямо сейчас, в эти самые минуты, такая же лихорадочная, масштабная погрузка идет в севастопольских бухтах. Хотя, если верить графикам адмиралтейства, их паруса уже должны ловить попутный ветер, направляясь в нашу сторону.

– Алексей Петрович, – я не оборачивался, но знал, что вице-канцлер ловит каждое мое слово. – Выжди еще дня два. А затем отправляй срочных гонцов в Вену. Пусть русский посол во всеуслышание, твердо и с расстановкой заявит: Россия будет всеми силами поддерживать незыблемость устройства Священной Римской империи. Мы не допустим никаких изменений границ и территорий государств в Центральной Европе.

Я сделал паузу, позволив холодной угрозе повиснуть в воздухе, и добавил с нажимом:

– Но не забудьте особо, жирно подчеркнуть в инструкциях, что речь идет исключительно о Центральной Европе. Потому что Южная Европа, скорее все же юго-восточная, в скором времени будет подвергаться нашим, весьма радикальным изменениям.

– Будет исполнено в точности, Ваше Императорское Величество, – склонил голову Бестужев.

– Вот и славно. А теперь ступай. Я хотел бы поговорить с Волынским.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин изящно поклонился, сделал, как и подобает перед монархом, несколько скользящих шагов спиной назад, лишь затем развернулся и бесшумно покинул мое скромное временное жилище. Хотя «скромное» – это, конечно, лукавство. В бывшем Хаджибее, стремительно превращающемся в имперскую Одессу, да и, пожалуй, на всем побережье вплоть до самого Крыма, это был лучший, самый роскошный каменный дом.