Текст книги "За Веру, Царя и Отечество! (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Слуга Государев 5. За Веру, Царя и Отечество!

Глава 1

У Перекопа.

25 мая 1683 года.

Григорий Григорьевич Ромодановский выглядел уставшим, если даже не сказать, что больным человеком. Этот долгий переход, который можно было бы при спокойных обстоятельствах преодолеть конно всего лишь за два дня, дался всей русской армии нелегко.

Все мокрые и холодные, несмотря на то, что грело солнце, пусть еще нет-нет, но случался дождь. А ночи были прохладные. Русские солдаты и офицеры вряд ли выглядели как грозное и решительное воинство победителей. Но это ведь можно исправить.

Были случаи в иной реальности, когда русские войска не доходили и до Перекопа. Например, Василий Голицын, в 1680-х годах. Вот там позор так позор. А тут… Поспят, успокоятся, настроятся… И все будет добре.

Но сейчас многие в русском лагере ходили с понурыми головами, были раздражительными, повсеместно звучала брань с явными признаками озлобления.

А я ещё думал, что это в моей дивизии поникли солдаты и казаки. Нет, как раз-таки в моём лагере, располагавшемся в четырёх вёрстах от основных русских сил, можно было даже услышать и мужской заливистый смех. Шутили люди, что явный признак хорошей атмосферы.

Может, потому что мы успели отдохнуть и не настолько страдали от отсутствия дров, как это было в основном войске?

– Вы обязаны отдать нам большую часть того угля, что привезли себе! – сказал Ромодановский, не дав мне даже времени на то, чтобы поприветствовать его.

– Непременно, ваше высокопревосходительство! – сказал я.

– Не называй меня так! Не сейчас. Уши режет! – морщась, как от сильной головной боли, сказал Григорий Григорьевич.

Я промолчал. Реформа, новый Устав был пока что необязательным. И, конечно, как и любое другое новшество, первоначально был сложным для восприятия и принятия. Особенно таким мастодонтам, как головной воевода, фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский.

– Ты садись! – махнул рукой воевода. – Я ещё должен сказать тебе спасибо за те новшества, что ты показывал в Преображенском. Как я заставил всех воду кипятить, животом маяться меньше стали. И всё едино – более четырех тысяч потерял.

Серьёзная цифра. Хотя, насколько я знаю историю, крымские походы Голицына обернулись куда как большими цифрами санитарных потерь. И в ходе русско-турецкой войны 1735–1739 годов в войсках фельдмаршала Миниха именно санитарные потери вынудили уйти из уже завоёванного Крыма. Там доходило и до половины от всей армии. При том, что боевые потери вряд ли больше десяти процентов составили. Так что пока воевать есть кем.

– Узрел ли ты, сколь могучи укрепления Перекопа? – спросил воевода, меняя тему.

– Узрел, – отвечал я.

Действительно, тремя днями ранее я с небольшим отрядом в пятьдесят человек отправился посмотреть, что же из себя представляет этот пресловутый Перекоп, которого так сильно боятся в Москве.

На мой взгляд, если не брать в расчёт две цитадели на наиболее выгодных для прохода в Крым участках, оборонительная линия не так уж и сложна для преодоления. Есть ров, он, конечно, глубокий, но всякий ров можно закидать фашинами, а может, и мешками с песком. Есть вал, частокол, редкий, но неприятный для продвижения наверх по склону вала. Стен на протяжении всего Перекопа не наблюдается. Они участками, ну и около двух основательных крепостей.

Однако всё равно нужно уметь брать крепости, натаскивать солдат именно на эту работу, чтобы получилось эффективно преодолеть оборонительную линию. Например, у Александра Васильевича Суворова этому искусству были выучены солдаты, но всё равно перед взятием Измаила он сколько-то дней гонял бойцов и тренировал их, выстроив отдельно крепостные сооружения.

– Григорий Григорьевич, воевода, ни с руки нам долго стоять под Перекопом. Оглянись: не дров, а эти кусты, что здесь были, крымчаки повырубили. Без горячих страв, сложно будет воинам. Крепость брать нужно. А уже в ней и припасы будут, и теплее, и дрова сыщем, – сказал я.

– Буде ещё юнец говорить мне, как бабу валять, – пробурчал Ромодановский, выливая на меня свою злобу от усталости и проблем с войском.

Но я всё равно гнул свою линию:

– Головной воевода, хоть казни меня, но повинно учение сделать для войска нашего. Соорудим укрепления, схожие с теми, что на Перекопе. Гонять воинов потребно, да смотреть, чтобы всё ладно было, поправлять их, учить, как брать укрепления крымские. И меньше потеряем людей, – сказал я.

Злые глаза уставились в мою сторону. Но Григорий Григорьевич промолчал. Всё-таки нас с ним немалое связывало, да и относился он ко мне, скорее, как к родственнику, и это чувствовалось. Но ведь и родственника можно послать по матушке, а, порой, таких подзатыльников дать, если нерадивый будет, что мало не покажется. Я надеюсь, что кажусь Григорию Григорьевичу вполне разумным.

Пауза затягивалась. Взгляд Ромодановского от злого трансформировался в заинтересованный.

– Зело работы много. Копать рвы да насыпать валы. А частокол так и вовсе поставить из нечего, – разговор уходил уже в более конструктивное русло.

– Ещё в Преображенском мы сладили для похода сто кованых лопат, есть кайло… Да разве ж не сдюжим и не построим? А воины наши опосля по вражеским, как по по своим, родным и знакомым, укреплениям взбираться будут, – сказал я и уже предполагал, какой именно ответ последует.

– Вот и займись!

Поговорка про то, что инициатива… того-сего… делает непотребство с инициатором, работает во все времена. Тебе, мол, надо – так и делай! Так ведь и сделаю. Сложно было рассчитывать на какой-то другой ответ. И на том спасибо.

– Выслушаешь ли ты мой план, как крепость брать? – спросил я у головного воеводы.

При этом прекрасно понимал, что в таком состоянии командующего не особо-то выгодно дёргать и что-то ему доказывать. Но вот только если я буду постоянно интересоваться психологическим состоянием как своего начальства, так и своих подчинённых, дело так и будет стоять на месте.

И мне лишь нужно согласие Ромодановского на ту дерзость, которую я собираюсь совершить.

Выслушали меня с интересом. Григорий Григорьевич Ромодановский усмехнулся.

– Вот не можешь ты без яких вывертов. Тут же с твоим предложением как: али погубишь ты людей, али славу великую добудешь. Третьего и не дано. Уверен, что это возможно? – уже успокоившись, найдя в себе какие-то внутренние силы, собравшись, спрашивал воевода.

– Волков бояться – в лес не ходить. А биться в лоб-то можно, но пусть баран и проломит ворота, токмо лоб разбить может, – сказал я.

– Это ты меня бараном назвал? – не столько со злобой, сколько с неподдельным интересом спросил воевода.

– Ну какой же ты баран, боярин. Ты могучий медведь. Так дай мне тогда быть хитрой и злой лисой, которая обойдёт препятствие и поможет тебе своей силой проломить крымские стены, – сказал я.

Этот разговор состоялся утром, а уже к обеду начались работы по строительству оборонительных укреплений. Кованые лопаты, железные, – это не так уж и мало, если правильно организовать работу. Кроме того, были же ещё и деревянные лопаты, а некоторые так и с насошниками, железными накладками.

Да нам и немного надо построить. Всего-то метров сто пятьдесят рвов, валов. И даже частокола. На дрова не давал разбирать одиннадцать свободных телег, на которых располагались наши припасы, но к этому моменту были уже съедены. А вот на частокол разобрали. Так себе получается преграда, но лучше с ней, чем без неё. Хотя бы отработать тактику преодоления препятствий.

На мой взгляд, это словно бы обкатывать бойцов танками. Нужно убрать страх у воинов перед рвом, частоколом, валом. Дать прочувствовать солдатам, какие именно усилия они должны применить, чтобы быстро взобраться наверх.

Тут ещё и вопрос с вестибулярным аппаратом. Удержать равновесие на склоне не так-то и легко, тем более, когда по тебе стреляют, рядом множество товарищей. Пусть хотя бы научатся уворачиваться от тех, кто скатывается вниз, чтобы не получалась куча-мала. Но и для этого есть у нас некоторые технические решения. Не знаю, чтобы подобное применялось когда-то.

И уже на следующий день всем этим мы начали заниматься. Нет, укрепления лишь за полдня и ночь, а работали и в потёмках, соорудить не удалось. Однако я подумал и приказал насыпать на небольшой холм ещё земли, чтобы образовалась гора, схожая с тем, как выглядит вал у Перекопа.

И вот на него воины взбирались, другие их сбрасывали… Тут-то мои солдаты-преображенцы и поняли, для чего именно они подобные упражнения постоянно делали в Преображенском. Не было им равных в том, чтобы быстрее иных взобраться наверх, и чтобы при необходимости сбросить наступающих.

Не хотел я этого делать. Не хочу и сейчас. Но понимаю необходимость того, чтобы эти солдаты были впереди иных именно при штурме оборонительных укреплений на крымском перешейке. Никто, кроме них такую задачу эффективно не выполнит. Они этому учились, у них есть оснащение, есть пистолеты, у многих по два.

Придётся взамен выпросить как минимум ещё две тысячи ратных. А ещё и пушек полевых у воеводы нужно взять. Видел я, что в войске в наличии маленькие пушки. Нам такие самые впору. А вот Ромодановскому, не к чему. Только простоят в лагере без дела.

А ещё я ведь взял с собой сто ручных мортирок. Так что какая-никакая, но артиллерия у нас будет. Мартирки те шведские, у них купленные. Отличное оружие, позволяющее использовать ряд тактик.

А вечером мне подали сигнал, что мой тесть решил со мной поговорить.

Это досадно, когда мне приходится словно бы шпиону и предателю пробираться сквозь ночную мглу, тайком, для встречи с тем, кого почти все русские воины считают своим врагом.

Большой ногайский отряд числом не менее чем в шесть тысяч сабель стоял примерно в двадцати вёрстах со стороны именно моего лагеря. Наверняка, если бы Ромодановский вычислил этих степняков, то послал бы уже кого-нибудь из нашей кавалерии, чтобы прогнали их прочь. Тех же калмыков. Но восточное направление – моя зона ответственности.

– Ты хотел видеть меня, – сказал я, когда на своём верном скакуне приблизился к тестю.

Мой отряд стоял в полувёрсте, нукеры Кучук-бея стояли также вдали. Разговор был почти что тет-а-тет. Лишь только присутствие переводчика смущало. Но без него было никак. На пальцах мы бы не объяснились.

– Да, я звал тебя. И когда мы закончим разговаривать, я передам тебе твоего человека, который спешил тебе рассказать важные новости о моём внуке, – сказал один из предводителей ногайцев.

– Не твоего внука, но моего сына. И почему ты нарушаешь наши договорённости и берёшь моих людей в плен? – спрашивал я.

А сам при этом был в таком предвкушении, что готов был скакать в сторону ногайского отряда, чтобы там же на месте расспросить того человека, который вёз мне новости.

– Это не крымский хан украл твоего сына и моего внука. Хотя, признаться, я уже подумывал, что это было бы даже хорошо. Рано или поздно он бы передал мне моего наследника. Плохо, когда у мужчины только один сын. А если он умрёт, то кто будет наследовать всё то, что я имею?

– Если только в этом дело, то я могу вступить в наследство. Серебро, кони и всё, что ты имеешь, мне не повредит, – отшутился я, при этом судорожно соображая, а кто же тогда всё-таки мог украсть моего сына.

И вопрос в том, кому выгодно будет подставлять крымских татар. Если хотели, чтобы я воевал со всей отдачей и злостью, так у меня этого хватает с избытком и без какой-то дополнительной мотивации.

– Это всё-таки иезуиты? Ляхи украли моего сына? – спрашивал я.

– Да, это они. И сына твоего нашли, и он жив и здоров. Хорошие у тебя люди, явно ни одного коня не загнали и долго не спали, чтобы сообщить тебе эту новость. Но теперь я спрошу тебя: а сможешь ли ты решить проблему и заберёшь ли ты своего сына у ляхов, если я начну воевать против крымского хана?

Вот это поворот… Не буду спрашивать у своего тестя, что же так повлияло на смену его решений. Да, он ещё раньше обещал мне, что придёт со своими сподвижниками и окажет помощь русскому государству. Но стоит ли мне доверять словам? Я не спрашивал. А Кучук-бей начал говорить. Словно бы оправдывался перед собой же.

– Я вижу, что ты хочешь задать вопрос, зачем мне это нужно. Отвечу тебе. Новому крымскому хану, которого собираются прислать из империи, я не нужен. Но это не самое главное. У меня случилось предательство. Теперь за Перекопом знают, что я тебе помогаю. От меня ушли два бея. И теперь мне нужно будет вернуться в свою орду и убить изменников. Но сделать я это смогу лишь только если заручусь поддержкой сильного. С будущим ханом я в ссоре, не слушал воли его ранее. Султан, скорее всего, прикажет отсечь мне голову, ибо и раньше я ему не повиновался… – удивительно откровенно разговаривал со мной мой тесть.

Гладко стелет. Однако я уже достаточно разбираюсь в местных раскладах и знаю, где именно кочевья моего тестя. Они здесь, на Диком поле, условно в Запорожье, частично на Донбассе.

Если нам удаётся провести успешную кампанию в Крыму, то, конечно же, следующим ударом Россия обязана была решить вопрос и с так называемой Алтыулынской ногайской ордой, в состав которой входит и Кучук-бей.

Так что, возможно, его слова и правдивы, вот только глубинные причины такого решения тестя никто не отменял. И, что важно, а по всей видимости Кучук-бей этого не осознаёт, но России не нужно, чтобы на окраином Диком Поле кочевали будь какие степняки.

Эти земли должны использоваться исключительно под сельское хозяйство и промышленность. Но если хочет Кучук-бей думать, что своей лояльностью к России он выгадает для себя преференции, получит большие области для кочевий, пусть не переубеждает себя. Ведь на данный момент он России нужен.

– Ты же понимаешь, что если сейчас ты не выступишь на стороне России и не дашь присягу русскому царю, то после того, как мы разобьём крымчаков, твоя помощь нам уже не понадобится? – спросил я у представителя ногайской орды.

Такой неоднородной орды, которую русскому государству нужно продолжить раскалывать и частями подчинять себе. Иначе плодородные земли Дикого поля и Кубани ещё не скоро войдут в состав Российской империи.

Империи? А почему бы и нет! И зачем обязательно побеждать шведов, чтобы объявить Россию империей, если она фактически уже таковой является? Если по титулу – царь, то царство и есть империя, ибо титул от Цезаря. Будем уподобляться европейцам и называться на их лад? Наверное, именно в вопросе это сделать нужно. Да и мне как-то привычнее для звучания и величественнее кажется «империя».

– Если прорвёте Перекоп, мои нукеры будут вам в помощь, – сказал Кучук-бей, явно намереваясь заканчивать разговор.

У меня хватило выдержки и ума не сказать своему тестю, что если мы прорвём… Не «если», а «когда» мы прорвём Перекоп, то его помощь может уже и не быть столь актуальной.

В войсках Ромодановского есть калмыки, которые вполне должны справиться с ролью лёгкой конницы. Хотя, насколько я видел этих воинов, многие из них скорее походили на тяжеловооружённых всадников прошлого или позапрошлого века.

Впрочем, русская поместная конница, которая также была в составе войска, немногим отличалась от калмыков. И лучники там, топоры, сабли. Очень не однородное воинство. Пережиток.

– Ты⁈ – удивился я, когда увидел того самого посланника, что нёс мне новости о сыне.

– Не изволь гневаться, полковник, признал ты меня…

Передо мной стоял Тихон. Перспективный боец, однако, когда он тренировался в моей личной сотне, получил три серьёзных взыскания. Я посчитал его неспособным к подчинению и порядку.

Но знал, что Игнат этого бойца приметил для себя и взял в охрану. Что ж, все те прегрешения, которые были у Тихона, – его самоволки, его бабы, к которым он бегал из казармы, и даже один эпизод воровства, – всё это прощаю за то, что он мне рассказал и то, в чём сам поучаствовал.

– Вот, господин полковник, значит, кабы не Сапеги из Речи Посполитой, нас могли не выпустить. А я, как оказался в Гомеле, так оттуда поскакал на Чернигов и дальше к тебе. Дядька Игнат же поспешил в Москву, – рассказывал о своих приключениях Тихон.

Я не знал, как к этим новостям относиться, но знал то, что у меня появились враги, которых буду уничтожать нещадно. Иезуиты… Чёртово племя. А Сапега? Чистеньким выглядеть хочет. И «нашим» и «вашим» подмахнуть. Не выйдет. Хотел бы очистить совесть и не марать свое имя, добился бы у иезуитов ребенка и нашел бы кому передать моего сына в Москву.

Так что нужна ответка. Обязательно. Иначе почуют гиены, что слабый я и можно вот так с моей семьей. Пусть, скоты, боятся приближаться на версту к моим близким. А «друзья» увидят, что правильно делают, что «дружат» со мной.

Две недели наши бойцы тренировались. Мною был составлен график тренировок по полкам, и даже не хватало трех суток, а тренировки продолжались и в ночи, чтобы быстро научить солдат взбираться на укрепления.

Благо, уже скоро я стал выделять из преображенцев инструкторов. Ромодановский заставил офицеров прислушиваться к ним, чтобы преображенцы указывали на ошибки и давали теорию для всех остальных полков и отрядов.

И вот, по истечении четырнадцати дней, Григорий Григорьевич Ромодановский, уже достаточно отдохнувший, согревшийся, а дожди прекратились и наступала другая проблема – жара, отдал приказ к началу штурма.

Я смотрел на то, как русский авангард выдвигается к крепости. Не сказать, что стройными рядами, но воины были настроены побеждать.

Листовки, которые были заготовлены ещё в Москве, распространялись среди войска. В них я красочно и образно, но стараясь написать так, чтобы было понятно и самому дремучему крестьянину, объяснял, за что именно мы воюем. Приводил ужасные примеры, порой даже и надуманные.

Да, когда людям читали про распятых православных младенцев, многие рыдали и преисполнялись желанием покарать. Я же надеялся, что не перегнул палку в своей пропаганде.

Основное русское войско выдвигалось к крепости. А моя дивизия уже начинала движение на восток. Казалось, что мы уходим, будто бы обиделись на всех остальных русских воинов и отказываемся принимать участие в сражении.

Вот только это не так. Мы шли совершать тот самый манёвр, который и должен стать ключевым при взятии крепости Перекоп. Наша цель – Литовский полуостров. И всё было готово для того, чтобы мы удивили врага и одержали сокрушительную победу.

На это я уповал, к этому я готовил своих бойцов. Теперь только вперёд. Пора потешным сдавать экзамен на зрелость.

За веру, за царя, за Отечество!

Глава 2

Перекоп. Озеро Сиваш.

25 мая 1683 год

Сражение за Перекоп должно было начаться ещё три дня тому назад. Однако тогда могла не сработать моя задумка. Я собирался провести десант через озеро Сиваш на Литовский полуостров, который, собственно, и расположен в этом озере.

Поднялся западный ветер и нагнал в озеро излишне много воды. Если раньше только ближе к середине была относительная глубина, то после такого прилива вода поднялась как бы не на полметра. И глубоко стало почти на всем протяжении водного пути. Выждали, вода достаточно быстро ушла.

Такой маневр, выйти по озеру, позволял сразу же оказаться в тылу обороняющихся турок и татар. И тогда наши враги лишались своего главного преимущества – укреплений. Ведь по тем сведениям, что у нас были, защитников в Перекопе не больше тридцати пяти тысяч. Удастся десант, так моя дивизия сможет в обороне выстоять и несколько часов, хоть против всех сил у Перекопа.

Тридцать пять тысяч – это много, даже очень, но – для компактной крепости. Вот как Суворов решился брать Измаил, когда в той крепости засело именно такое количество противника – вот для меня загадка. Тем более, что в расположении Александра Васильевича было меньшее число войск. Но он смог – во многом тем же оружием, что и мы сейчас имеем.

А люди? Да, это важно. Сейчас чуть меньше половины всего войска – это стрельцы. И если в своих, в краснокафтанников Первого стрелецкого полка, я был более чем уверен, ну ещё и в парнях Стремянного полка Глебова, то другие стрельцы казались мне пережитком прошлого. За что им кровь проливать, если дома дела, торговля, ремесло, семьи?

Это ещё благо, что тренировки в последние месяцы были достаточно интенсивные, так что часть стрельцов подрастрясла жиры. Да и вспомнили, как это – воевать. А то раньше чаще на сельхозработах полковников были, да на стройках. Ну и с женами своими, в ремесле и в коммерции.

– Бах‑ба‑бах! – очередные пушечные выстрелы с татаро‑турецких укреплений дали знать, что защитникам всё же удалось перетащить часть артиллерии на тот участок, где сейчас атаковали русские солдаты.

Атака основного русского войска должна была быть максимально дальше от озера, на западной окраине перекопской линии. Это чтобы больше растянуть силы противника. Туда, где будет осуществляться штурм, наверняка станут основные силы. Тем самым, дадут моей дивизии простор для маневров.

Еще раз оглядевшись, встретившись глазами с некоторыми из командиров, с казачьим старшиной Акуловым, я решительно сказал:

– Пошли! – и жестом указал направление.

В воду тут же вошли конные казаки – им первым предстояло перебраться через озеро. Стали отчаливать, выныривая из камыша и рогозы, которых тут было в избытке, плоты. Были и лодки, но мало – сколько смогли забрать у армян‑рыбаков.

Странно, но их будто бы не касалась война. Они вышли рыбку как‑то утром половить. Они ловят рыбу, а тут и мы замеряем глубины озера, ходим в ночи на плоту и тыкаем шестами в дно. Ну и… реквизировали, а самих рыбаков вдумчиво расспросили.

Удивительно, как много они знали. В этом времени – рай для разведки. Даже имена командиров назвали, где и сколько турок, какие укрепления есть на Литовском полуострове. И есть ли они вообще.

И… там нет особых укреплений. Там стоит алга‑полк турецких янычар – своего рода резерв, ну и пять пушек. Которые, впрочем, могли забрать на Перекоп, так как там не хватает артиллерии. Ну еще и полк сипаев рядом располагается.

– И три из них не стреляют, трещины дали, – уверял меня Арташес.

Так что предпосылки для десанта положительные.

Я стоял на краю плота и смотрел вперед в зрительную трубу. Почти ничего не видно, но я не унывал. Напротив, радовался. Предрассветная дымка над озером нам сильно помогала. Оставалось ещё немного, ещё версту преодолеть и всё… Мы с внутренней стороны Перекопа. Мы в Крыму.

А еще озеро было со множеством растительности, в том числе и с камышом. За ним можно долго прятаться и подойти от одного островка к другому незамеченными до самого Литвинского полуострова. Наш путь и был проложен с учетом скрытности и глубин.

Вон, уже сколько прошли на плотах, а казаки все еще идут по дну, кони только все не определяться, то идут, то плывут.

Сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Колени подрагивали. Но ничего… Волнение – это нормально. Это мы переживём. А под пулями я уже и в этом времени ходил.

Оглянулся назад. Не менее пятидесяти плотов двигались по бокам и сзади нас. Не зря тянули с собой брёвна, да ещё и не стали использовать их как дрова. Мы нагоняли казаков, которые держались за своих коней, тихо подбадривали животных, уговаривая, если не умоляя, плыть дальше.

Нет, эта кавалерия нам мало поможет. Кони будут уставшие настолько, что не смогут полноценно участвовать в сражении. Но тут – захватить бы плацдарм, а там вторая партия солдат отправится на вражеский берег.

Чуть вдалеке бухали взрывы. Казалось, что это где‑то там, в восьми верстах или даже чуть больше, идёт грозовой фронт. Если использовать этот образ и считать, что фронт – это начало штурмовых действий русской армии по взятию фортеции Перекопа, то, действительно, гроза надвигалась на Крымское ханство.

И всё‑таки Господь Бог нам благоволит. Мы ударили по крымским татарам в самый неподходящий для них момент. Неприятно это осознавать, но и я оказался не семи пядей во лбу, в данном случае просто поймал удачу.

Дело в том, что османский султан решил сменить власть в Крымском ханстве. Старый хан покинул полуостров и причерноморские степи, а новый хан, со своими нукерами ещё не прибыл.

Важно, что с бывшим ханом уходила часть войск, преданных лично ему, тем более, что Османская империя призвала татар к участию в Великой войне против австрийских Габсбургов. Хотя я уверен, что аппетиты османского визиря, а именно он и подвиг султана на эту войну, куда как больше. Османская империя считает, что имеет право на всю Европу.

И вот султан повелел всем своим вассалам присоединиться к этому Великому походу. Часть крымских татар всё-таки ушла. С другой же стороны, и турки подгребали войска отовсюду, где только это можно.

Так что речи не могло быть о том, чтобы усилить турецкие крепости, в том числе и Перекоп, новыми силами. У меня не было сведений, но не удивлюсь, что часть турецких причерноморских крепостей также была отправлена в поход.

Ресурсы Османской империи пока ещё огромны. Но всё же и они не бесконечны.

– Ну как, полковник, генерал… Может, ускоримся? – спросил Глебов, находящийся, как и другие полковники со мной на плоту.

Его «генерал» звучало с издёвкой. Несоответствие чинов, путаница. Потому‑то и нужно ускорить военную реформу. Ну какой же я полковник, если под моим началом больше десяти тысяч солдат и офицеров? Я генерал‑майор.

Удивительно, насколько тихо получалось передвигаться. Всплеск вёсел вряд ли можно было отличить от звука немного поднявшейся волны или гулящей рыбы. Люди молчали. Лошади, которые были в воде, все-таки иногда ржали, но редко. Они – животные умные, понимали, что если будут много ржать, то нахлебаются воды.

И подобные случаи я уже наблюдал. И среди коней, как и среди людей, не все умницы и разумницы. Некоторые казаки отпускали своих лошадей, которые захлебывались в волнах, тонули, но сами станичники продолжали движение. Тихо плакали, но шли дальше.

Мы проходили самый тяжёлый участок озера, где глубина была чуть менее двух метров. Мало кто мог сравниться даже со мной ростом, однако и для меня два метра – это с головой.

Я вышел вперед, облокотился на надстроенную конструкцию. Передние плоты имели в носовой части массивные щиты из досок. Мы пробовали: далеко не каждая пуля их пробивала, даже редкая, с усиленным зарядом пороха. Так что щиты могли нас защитить от обстрела с берега.

Но и мы же были не безоружны. На передовых плотах, а их было десять, располагались меткие стрелки со штуцерами и новыми пулями. Приказ у всех был один – начинать обстрел, если они будут обнаружены. И стрелять во всё, что движется, но желательно прицельно – по вражеским солдатам.

Медленно, очень медленно мы передвигались. Вдали слышались раскаты взрывов, доносились даже крики людей. Не разобрать, на каком языке и что кричали. Но бой шёл нешуточный. Нас ждали там, на Перекопе. Это очевидно. И пока непонятно, ждут ли нас здесь.

Оставалось ещё метров четыреста до берега. Стрелки могли уже работать – винтовочная пуля добьёт, может, даже на дурака и попадёт в цель. Но смысла стрелять и обнаруживать себя не было. Пока тихо. А были бы пушки на берегу – уже заговорили бы. Или нас пока не видно? Но дымка быстро рассеивалась. Ветер всё же был, и, казалось, он усиливается.

* * *

Туман стелился по рву, цеплялся за частокол, будто бы обвивая его. Дымка стелилась по земле, оплетала ноги тысячи фигур – русских воинов, застывших в ожидании сигнала.

Кто‑то лишь одними губами читал молитву. Были те, кто мысленно прощался со своими родными и близкими. Случались и улыбающиеся лица – бойцы прятали за наигранным весёлым безрассудством свои страхи. Находились и те стрельцы, молодые, которые затравленно оглядывались по сторонам и норовили сделать шаг назад. Но старшие товарищи упреждали такой трусливый манёвр, подпирали своими плечами молодых бойцов.

И всё же большинство солдат и офицеров были хмурыми и сосредоточенными. Им перед боем ещё раз зачитали воззвание к русскому православному защитнику:

– Тысячи баб православных были изнасилованы, тысячи деток на ножи брошены, спалены, заморены голодом. Осиное гнездо – вот что такое Крымское ханство… Но мы не такие, мы православные и к каждой живой душе с милостью. Помилуем их баб, их детей. Но кто оружие держит в руках, к тем пощады быть не должно, ибо он придет в следующий раз за нашими бабами, детьми… – такие слова звучали у многих воинов в ушах.

Достаточно было четыре‑пять раз прочитать солдатам воззвание, и они запоминали его наизусть, друг другу пересказывали.

– Это же надо… Какие зверства творили. А кабы мою милую, а дочку мою… – такие разговоры можно было часто услышать во время посиделок бойцов у чуть тлеющего, на жёсткой экономии, костра.

Головной воевода Григорий Григорьевич Ромодановский стоял на холме, вглядываясь в очертания оборонительной линии. Перед ним – глубокий ров, за ним – вал высотой в три человеческих роста, поверху – частокол. Редкий, явно же строители экономили дерево.

Но главное, что наблюдал воевода – это пушки. Их не было много, может, на сто пятьдесят шагов всего одна, но они стояли и смотрели стволами в сторону выстраивающихся русских воинов. И потери будут, когда эти орудия заговорят.

– Не ест то с наскока взять, – пробормотал рядом с воеводой подполковник фон Герцен, командир иноземного полка. – Рвы широк, вал крут.

– Возьмём, – ответил Ромодановский, сжимая кулаки и не отрывая взгляда от крепости. – Если не умом, так кровью.

Костяшки пальцев захрустели в кулаках воеводы.

За его спиной строились полки: московские стрельцы в длиннополых кафтанах, с бердышами на плечах; конные стрельцы с пиками; донские казаки, обряженные в то, что Бог послал, с кривыми саблями; солдаты иноземных полков, с мушкетами и пиками.

Но впереди всех стояли преображенцы. По большей части, молодые ребята, но крепкие, мотивированные. Ведь им такие вот подметные письма зачитывались не раз. Они точно знали, за что идут умирать. За веру, за царя, за Отечество.

Все ждали. Хуже всего ждать. Можно надумать себе не весть чего. И воевода это понимал, ну или чувствовал.

– Начинайте! – приказал Ромодановский.

Он посмотрел налево, куда-то туда, вроде бы как в степь. Там, за холмами, у озера Сиваш, должны были уже быть готовы к броску через озерную воду полки Стрельчина.

Как же сейчас хотел Григорий Григорьевич, чтобы его сын был вместо полковника. Но… он не желал признаваться себе, что переживает за Стрельчина словно бы он и есть его сын. Было что-то в этом парне, в постреле, что везде поспел, родное. Может быть Ромодановский в Егоре Стрельчиным себя молодого увидел?

– Бах! Бах! Бах! – раздались выстрелы русских пушек.

Ядра устремились вперед, но только лишь одно попало по верху, на гребень вала. И никого рядом не было. Защитники пока что и не показывались. Лишь горстка турецких командиров стояла на валу и выкрикивала своим, что происходит. Но не стоит радоваться. Есть там толпы врага, прячутся, ждут, когда русские пойдут на приступ.