Текст книги "За Веру, Царя и Отечество! (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Письмо предназначалось Яну Казимиру Сапеге, считай, что моему врагу. Как только пересеку границу Речи Посполитой и России, обязательно нужно отправить кого-то, чтобы под благовидным предлогом пригласил ко мне Акулова. А ещё нужно намекнуть, что хочу посвятить его в какие-то тайные дела против поляков. Приедет, и вот тогда я спрошу по полной.

– Так ты мне не скажешь, Егор Иванович, что было в том письме? Вижу я, что сильно ты опечалился от прочитанного. Может, подскажу чего, – то ли от любопытства, то ли действительно хотел мне помочь, Игнат то и дело спрашивал о написанном в бумаге.

– Я доверяю тебе. Но есть такие тайны, которые принадлежат не мне, и я не вправе их выложить. Но, может ты чего необычного приметил в тех казаках? – говорил я, переводя тему разговора.

– Обычные реестровые запорожцы, – пожал плечами Игнат.

Вот как? Значит, запорожцы? Весьма любопытно. Я знал, что в отряде Акулова было немного запорожских казаков. Как я понял, ещё до конца не стёрлась та грань и разделения между казачествами. И в походах донцов порой участвуют запорожцы и наоборот.

И всё же… Как бы не наши казаки. По крайней мере, я запорожцев не воспринимаю как своих. Так что не все однозначно. Но печать была Акулова – точно.

Дальше наш путь простирался вдоль Днепра. Было тягостно смотреть на русские земли, которые находились через реку, но оставаться всё ещё на условно враждебной территории.

Можно было бы подумать и о том, чтобы построить плоты и уже ночью форсировать Днепр, выдыхая и понимая, что дело сделано и мы уже на русских землях. Сколько строить плоты станем? У нас коней только больше ста, карета. Бог с ней, с каретой – ее все равно предполагалось оставлять. Но кони, имущество, оружие… Нужно будет построить двадцать, не меньше плотов. А у нас и веревок столько не будет.

Но… Если всем отрядом мы перебраться через реку не можем, то почему бы не сделать это мне с ребёнком? Всё равно придётся оставлять карету, ехать с Петром на руках конно.

– Игнат, Прохор, Тихон, Лавр! – окликнул я основных действующих лиц, которые сейчас находились рядом со мной. – Тут же рыбацкая деревня. Найдите, сколько здесь есть лодок, и я переправлюсь на тот берег. Со мной пойдёт кормилица, я заберу сундуки с серебром и оружие. Так будет проще вам переходить через татарский брод под Лоевом.

– А и то верно! – согласился со мной Игнат. – И с чего мы ранее о том не догадались.

– Всего предусмотреть невозможно. Но нужно всегда к этому стремиться! – изрёк я мудрость, действительно радуясь отличным выходом из положения.

Всё-таки женщина и ребёнок во многом сковывают манёвренность отряда. Теперь остальному отряду не нужно будет отвлекаться на мою охрану. Можно действовать более решительно и быстрее.

Лодки нашлись. Сразу четыре, хотя две из них были долблёнками-однодеревками. Но, нам же не перед царём красоваться —только перебраться через реку.

И как только стемнело, договорившись встретиться в двадцати верстах от Чернигова на юго-восток от места переправы, мы спокойно сели в лодки и отправились на тот берег.

Более того, вёслами гребли сами хозяева этих лодок. Деревня была временно оцеплена моими бойцами, а я решил, что зачем умножать проблемы и оставлять после себя шлейф из негатива, если можно решить всё полюбовно и при помощи серебра.

За предложенные каждому из перевозчиков по два полновесных талера они ещё стали пытаться руки мне поцеловать. И клятвенно заверяли, что спят и видят, как бы это пойти под руку русского государя. И что ничего пану не скажут.

А ведь быстро поняли селяне, что мы русские. Хотя между собой мы и пробовали говорить на белорусском наречии. Но даже, если эти люди попробуют рассказать своему пану о том, что произошло, то сделать это быстро никак не удастся. И настолько ли они дураки, чтобы сообщить, что добровольно и с радостью переправили русских солдат на другой берег, – по-любому деньги у них отберут. А самих крестьян и высекут.

Так что еще до наступления полночи я, мой сын, его кормилица, ещё пять бойцов были уже дома.

Конечно же, это не мистика или какое-то волшебство. Это самовнушение. Но когда я вступил на черниговскую землю, территорию Русского царства, почувствовал такой прилив сил, радости, почти эйфории, что сложно описать.

Так что вылез из воды, лёг прямо на берегу на небольшом песчаном пляже, раскинул руки и ноги в стороны, и не менее десяти минут таким образом наслаждался жизнью. Рядом сидела Анна, которая ни меня не стеснялась, ни моих бойцов, а вывалила свой питательный сосуд и кормила Петра.

Нам предстояло пешком пройти некоторое расстояние. Но когда это уже на своей земле, и когда есть небольшие сторожевые заставы, одновременно исполняющие роль и ямских станций, пять вёрст кажутся приятной ночной прогулкой.

Глава 11

Москва.

12 июля 1683 года.

На почтовой станции мы выспались. Впервые за почти три недели. Не менее двенадцати часов забрал у меня мой же организм.

А к одиннадцати утра прибыл остаток отряда. Не весь…

– Что случилось? – спросил я, когда Игнат ворвался в мою комнату.

– Прохора и Тихона, да ещё шестерых побили, – понурив голову, сказал мужик.

Я тут же спохватился, хотел было бежать. Но куда? Зачем?

– Как это случилось? – спросил я. – Почему не было слышно выстрелов?

Сразу же понял, что выстрелы вряд ли можно услышать за более чем пятнадцать вёрст от татарского брода, где, скорее всего, и произошло столкновение.

– Мы нарвались на разъезд из Лоева. Десяток конных. Встретились лоб в лоб. Они будто бы нас ждали, вылезли из кустов возле татарского брода, а после выстрелили в нас, обнажили сабли и пошли на прорыв. Мы всех их там положили… Но… – сокрушался Игнат. – Не ожидали и готовыя не были.

Прохор – тот молодой весельчак, который встретился мне в первый день моего пребывания в этом мире… Он стал для меня почти родным. Человеком, который постоянно был рядом, с которого я периодически смеялся, который умел шутить, но который, как мне казалось, был искренне предан мне.

Именно Прохор когда-то спас мою жену Анну, не дал её в обиду патриарху. Он был одним из тех, кто подготавливал такую масштабную и сложную операцию по вызволению моего сына. И вот он мёртв. Мне было очень жаль. Но к смертям нужно относится легче, иначе недолго и с ума сойти. Впереди много войн.

Я стоял над телами погибших. Наверное, нужно было что-то сказать. Но губы шевелились только в молитве. Не получается иначе, горестно! Не считал себя никогда религиозным человеком. Но сейчас почему-то хотелось прочесть именно молитву, а не говорить какие-то громкие слова или рассказывать, как я переживаю за смерти этих людей.

– Тела доставить в Москву! – приказал я.

– Да как же так? Повинно всё по закону христианскому сделать. Тут и схоронить. Если в Москву повезём, так смрадный запах будет от них идти. Разве же они заслужили такое? – по делу возмущался Игнат.

– Делайте всё как по закону Божьему! – махнул я рукой.

Жалко… Ещё десяток, который пошёл отвлекать крылатых гусар Сапегов, так и не прибыл в назначенный час. Конечно, их хоронить рано. Они могли бы уходить и через Могилёв, и Быхов, или вовсе через Полоцк – в сторону Пскова.

Но, правильно ли я сделал, что подвергал людей опасности и уже немалое их количество сложили головы, чтобы я спас своего сына. Тут не стоит сомневаться. Я всё правильно сделал и поступил как должно.

Однако теперь своим долгом считаю воспитать своего сына достойным человеком, который принесёт пользу России, а лучше – чтобы спас побольше загубленных душ.

И только через ещё две недели я подъезжал к Москве. Настроение было прескверное. Предательство Акулова, ну или вероятное предательство, гибель моих лучших людей. Только сын и радовал. Удивительно крепкий мальчик. Он уже столько перенёс, но живой и даже улыбается.

Как же я волновался, когда, обогнув преображенское, чтобы не потратить еще день на общение с государем, подъезжал к своей усадьбе у Соколиного леса.

– Прости меня! – с этими словами Анна бросилась под моего коня.

Я чуть успел отвести животное.

– Ты с чего? Удумала жизнь свою загубить? – взревел я.

А потом тут же спрыгнул с коня, поднял лежащую на земле любимую женщину. Обнял Анну так сильно, только чтобы не придушить, но при этом не дать возможности вырваться.

А она и не вырывалась. Она уткнулась в мою грудь и стала плакать.

– Ты чего? Дурёха? Не рада, что ли возвращению сына и мужа? – усмехался я.

– Сына? А где Петя? Он что, с тобой? – заволновалась Анна, упираясь в меня кулачками и пробуя вырваться из объятий.

– А тебе разве не сказали, когда докладывали, что я еду? – грозно спросил я, смотря в сторону бойцов, которых отправлял известить родных о моём прибытии. – Выпорю! Но я оставил сына у своей матушки.

– Петя! – выкрикнула Анна.

А потом она так мощно оперлась на мою грудь, оттолкнула меня, что далеко не каждому мужику будет под силу. Вырвалась.

– Едем! – решительно сказала Анна.

– Все в прошлом. Не торопись. С ним все хорошо, – успокаивал я жену.

– Кто его украл? – спросила Анна.

– Иезуиты, – отвечал я

Я прекрасно знаю, чьи уши торчат во всём этом. Моего сына похитили по наущению и по планированию иезуитов. И я не успокоюсь, пока не выжгу эту скверну хотя бы в радиусе тысячи километров. А лучше – больше. И я знаю, как сделать, чтобы каждый иезуит, который находится на территории Речи Посполитой, оглядывался. Пусть приползут ещё на коленях и будут вымаливать прощения, а я прощать не буду.

– Дай мне! Где наш сын? – взмолилась Аннушка.

– Да говорю же тебе, что оставил Петра Егоровича в Москве, у моих родных. Он и без того уже натерпелся. Там хорошая кормилица. А мы с тобой сейчас же соберёмся и поедем к нему, – говорил я, обнимая Анну.

Очень противоречивые чувства я испытывал сейчас. А ещё более странные ощущения и эмоции были у меня ранее, когда ещё я не освободил своего сына. Сейчас кажется, что все еще не закончено. Но это бывает. Не вериться в успех дела.

Я вновь обнял Анну. Она, словно было неприятно, попробовала отстраниться. Но я крепче прижал жену. Понятно, что мы психологически надломлены. Но нельзя же разрушать свою жизнь, нужно перешагнуть через это все и жить дальше.

Я и сам постоянно одёргивал себя. Но так хотелось обвинить Анну в беспечности, что это из-за неё украли нашего первенца. Если те же самые обвинения с моей стороны были по отношению к Игнату, так ему я хотя бы зуб выбил.

А вот беззубая жена… Нет, ни в коем случае не осмелюсь не поднять на неё руку. Если уже по-честному и откровенно говорить, то единственный, кого следовало бы серьёзно обвинять в случившемся, – это я.

Если бы не мои действия, если бы я не становился костью в горле недоброжелателей России, то, наверняка, ничего и не случилось бы. Вот только не случилось бы и меня. Потому что сидеть, сложа руки, я не могу. Они начали вести себя, как террористы. Они открыли ящик Пандоры. И пусть земля горит под ногами моих врагов и врагов России!

– Ведь хорошо то, что хорошо заканчивается? – сказал я, подхватывая любимую на руки, и понёс её в дом. – Я так соскучился!

До сегодняшнего дня у меня даже в мыслях не возникало потребности в близости с Анной или даже с какой-то другой женщиной. А сейчас, когда тревожность практически ушла, такие эмоции нахлынули…

Взяв руку Анны, я, пренебрегая ее вялое сопротивление, отвел жену в ближайшую комнату. Небрежно начал снимать с неё платье, потом достал нож и стал просто кромсать на лоскуты ткань, в которую была облачена моя жена. Бледноватое женское молодое тело постепенно открывалось моему взору, будоража сознание, предоставляя власть самым базовым инстинктам.

Какое всё-таки напряжение во мне томилось! И сейчас этот вулкан был готов взорваться, выкинуть тонны пепла. Я видел даже испуганные глаза Анны, так как, наверняка, выглядел сейчас словно зверь. Но она не противилась мне, давала волю, не отстранялась. А я останавливаться уже не хотел.

Положив её на стол, задрав остатки порванной одежды, я делал то, что хотел – может быть, даже не я, а пещерный человек, который родился внутри и сейчас рвался наружу.

И это случилось быстро…

Она привстала, развернулась ко мне, посмотрела прямо в глаза, будто бы пыталась узнать, её ли муж сейчас сделал то, что заставило подкоситься даже массивный дубовый стол.

– Всё? – спросила она.

И, наверное, обиднее вопроса сложно было придумать.

– А теперь можно всё то же самое, но нежно. И чтобы не зверь рядом со мной был, а любимый муж, – сказала Анна и принялась целовать меня.

Скоро мы оказались в постели. Пещерный человек из меня вырвался и куда-то побежал, выискивая новую жертву. А я остался самим собой. Тем, кто любит свою женщину. Тем, кто в данный момент счастлив.

Хотя… Полноценно ощущать радость мне что-то мешало. И сейчас, когда мы после очередного акта любви просто лежали и смотрели в потолок, держась за руки, я думал, что как-то всё относительно легко у нас получилось.

Да, наши противники были беспечны. Безусловно, мы были подготовлены намного лучше, чем те люди, которым нам предстояло противостоять. Прошли через всю Литву, почти и не встретили сопротивления. Однако…

– Если наш сын всё-таки настолько был значим для Сапег и для иезуитов, то почему же, когда они покидали замок в Ружанах, не забрали его с собой? – сказал я вслух.

– Что? Ты что-то сказал про нашего сына? – Анна резко встала с кровати. – Ты прав. Нам нужно срочно ехать к нему.

Посмотрев сперва на разорванное в лоскуты платье, потом укоризненно взглянув на меня, она тут же открыла створки новомодного шкафа, исполненного ещё до моего отъезда, схватила первое попавшееся платье в виде сарафана. Тут же стала его одевать, закрывая мне виды вновь желанного женского тела.

И уже через полчаса мы ехали в карете в сторону Москвы.

– Любимая, мне всё же нужно к государю. Ты езжай вперёд. Я через час, не позже, буду в Москве после тебя, – сказал я. – И обещаю, что не менее месяца я буду рядом. Так что все у нас будет хорошо.

Нужно уже успокаиваться, понимать, что ребёнок рядом. И пора задумываться и над делами государственными. Ведь государя нужно сразу же посещать, как я приехал. Иначе обидится – попробуй потом объяснить, почему я с ним не захотел сразу же по приезду разделить радость обретения сына.

Тут, как ни крути, а всё едино выходит, что невозможно переубедить царя-батюшку, что далеко не весь мир крутится вокруг него. Да и не нужно это, наверное. Ещё не хватало, чтобы русский государь думал, как бы кому-то угодить. Прежде всего, я имею в виду наших проклятых партнёров, будь они неладны.

Карета остановилась. Но это произошло ещё раньше, чем я приказал.

– Что произошло? – спросил я, приоткрывая дверцу.

– Государевы люди! – сообщил мне кучер.

– На ловца и зверь бежит, – сказал я.

А потом повелел продолжать ход, а сам отвязал своего коня, сел в седло и поехал навстречу преображенцам. Через еще минут сорок я был у государя.

Петр Алексеевич редко покидает Преображенское. И сюда постепенно переходит центр управления большим государством. Насколько я знал, теперь царь требует, чтобы до принятия решений, к нему приезжали и совет держали. Это не совсем эффективно. Все же некоторое время нужно потратить, чтобы из Москвы прибыть в Преображенское.

И, наверное, нужно будет Петра уговаривать перебраться в Кремль. И там можно заниматься науками, тренировать, пусть и куда как меньше, солдат. А в Преображенском уже налажена система. Она должна и может работать без ручного управления государя. Тем более, что им и не управлялась никогда.

– Герой! Слышал я обо всём. Герой! – причитал Пётр Алексеевич, похлопывая меня по плечам.

Это могло бы показаться комичным – чтобы одиннадцатилетний подросток такими жестами выражал радость рослому мужику. Словно он большой и взрослый, а я, напротив, мал. Если бы не одно «но».

– Подросли вы, ваше величество, возмужали, – искренне удивился я.

Безусловно, я знал, что генетически Петру Алексеевичу было заложено быть высоким. Однако всё равно было непривычно, если знать, сколько лет этому парню, видеть такого акселерата. Поведение у Петра было явно как у пятнадцатилетнего подростка или даже старше.

А ещё тот комплекс упражнений, который я прописал Петру Алексеевичу, немного, но давал о себе знать. У государя уже не были узкими плечи. Нельзя было их назвать развитыми, но пропорции нормального человека получилось достичь.

– Рассказывай, что ты там начудил в Речи Посполитой. Боярин Матвеев уже мне доложил, что к нам кто-то из поляков спешит высказать своё негодование, – сказал Пётр Алексеевич.

Ещё одно удивление: что-то слишком быстро сработали поляки. Ненадолго останавливаясь в Брянске, а потом и в Коломне, но всё равно мы двигались относительно быстро. Не быстрее, конечно, вестового с заводным конём, но всё же.

Лишь немного сглаживая углы и не рассказывая о том, что ещё одной целью у меня было стравить магнатские группировки, я рассказал о приключениях в Польше.

– Осуждаю за то, что меня не спросил. Всё же я крёстным буду для сына твоего. Но за то, что ты и моё имя на поругание не дал, да и показал ляхам, что Россия нынче не та, кабы они гонорливыми петухами ходили, – вот за это тебя не хулю, – сказал Пётр Алексеевич и искренне, уже как взрослый человек, а не подросток, обнял меня.

Я не смог вырваться ни через час, ни через два часа из рук государя. Так что пришлось выдумывать и импровизировать.

– Ваше величество, Пётр Алексеевич, я всегда наставничал вам и сам того придерживаюсь, что каждый командир повинен отвечать за людей, кои ему доверены. В Москве мои люди остались. Там есть раненые, нужно мне проследить, чтобы всё вышло справно, лекари кабы пользовали молодцов, и более смертей не было. Потерял я двоих своих близких, да еще шестерых добрых солдат, – сказал я.

В целом ведь и не солгал. Хотя всё равно было не совсем приятно прикрываться необходимостью поучаствовать в жизни своих людей, когда сам стремлюсь вновь увидеть сына. Но уже завтра, как и договорились с Петром, я прибуду и стану вновь наставничать, полдня уроками измучаю Петра Алексеевича. Но он сам напрасился.

Так что уже через некоторое время, может быть через полтора часа, я был на пороге отчего дома.

Странно, но меня никто не встречал.

– Ну да, наверное, все радуются неожиданному счастью, – так я объяснил отсутствие кого бы то ни было не только у ворот, но и во дворе.

А усадьба моей семьи, конечно, разрослась. Ещё немного – и можно будет легко спутать с боярской. Нужно будет, конечно же, в самое ближайшее время, может быть и завтра, посмотреть, как происходит строительство и переустройство моей личной усадьбы. Той самой, которая когда-то принадлежала Хованским.

Я осмотрелся…

– И никто не работает, – бурчал я.

Мастерская, которая всё так же находилась рядом с домом, пустовала. Причём всё было открыто: заготовки на штуцера лежали в ящике.

– Заходи, бери что хочешь!

И только потом я направился в дом. И…

– А что здесь происходит? – сказал я, тут же извлекая из ножен свою шпагу.

На большом стуле сидела связанная по рукам и ногам Анна. Рядом с ней стояла моя мама, в углу плакала сестрица. Братья тут же были рядом, словно бы боялись того, что и в таком виде моя жена может причинить большие неудобства.

– Ты! – взревела не своим голосом Анна. – Ты привёз не того ребёнка! Это не мой сын!

– Она что, с ума сошла? – спросил я у мамы.

– Она хотела убить то дитя, которое ты привёз. Это не мой внук. Своего внука я видела и знаю. Он похож. И родинки не те. И не наш он, – сказала мама, закрыла ладонями лицо и расплакалась.

– Не мой сын? Убью, сук! – сказал я, до покраснения пальцев сжимая эфес шпаги.

* * *

Окрестности Стамбула.

15 июля 1683 год.

Кара Мустафа‑паша в очередной раз мял в руках бумагу, на которой было написано о планах польского короля Яна Собеского. Хитрый и изворотливый, визирь Османской империи размышлял: насколько всё это правда, что рассказал ему один из крымских беев, которому удалось бежать с захваченного русскими полуострова?

И теперь, наконец, Кара Мустафа убедился в том, что послание, переданное одним из русских военачальников, должно быть правдой. И как он раньше этого не замечал! Ведь очевидно, что Ян Собеский прямо сейчас не идёт на выручку своему венценосному брату, императору Священной Римской империи, только потому, что хочет внезапно обрушиться на турок, когда им так или иначе придётся увязнуть в войне.

Разведка все донесла и о тех силах, что уже собрал польский король, и где эти войска стоят. Даже были отрублены две головы тех военных, которые отвечали за разведку ранее. Такое просмотреть! Мало того, теперь визирь еще и обращает внимание, какие силы скапливаются на других границах. Та же Испания и Венеция формируют корпуса, чтобы помочь австрийскому императору.

И теперь, пользуясь безграничным доверием султана и во многом даже обманывая своего правителя, визирь Кара Мустафа вызвал к себе крымского хана, который так и не успел добраться до Бахчисарая – теперь уже оккупированного русскими. Нет иных сил, что противостоять полякам, кроме только что крымских татар – воинов без Родины.

– Визирь, я не буду участвовать в том, что ты мне предлагаешь, – решительно отказывался подчиняться и визирю, и воле султана хан Хаджи II Герай. – Мне нужно думать о том, как освобождать свои земли.

– Ты действительно настолько глуп, что не понимаешь очевидного? – спрашивал визирь. – Неужели ты думаешь, что у тебя получится прорваться через уже русский Перекоп и освободить своё ханство? Без турецкой помощи тебе это будет сделать невозможно. Без пушек и пехоты это не сделать. А что можно было разграбить, русские уже вынесли. Так что спасать некого и нечего. Но можно мстить.

– Вы себе помочь не можете, не то что нам, бывшим верным вассалам, – явно не имея мочи сдерживаться, говорил назначенный хан.

Словно бы не османский султан ещё недавно устраивал чехарду из правителей Крымского ханства и своей волей назначал, кому править. Хаджи II Герай проявлял строптивость.

– Наши крепости ещё держатся. Лишь только Керчь пришлось русским отдать. Но Азов будет держаться до последнего. И когда я разберусь с имперцами и захвачу Вену, я дам тебе сорок тысяч своих войск и двести пушек, и ты выбьешь русских из Крыма. А через год мы с тобой организуем такой поход на Москву, как это было когда‑то при русском царе Иване, – обнадёживал визирь. – Заберешь и то, что украли русские неверные из Крыма, и еще больше разбогатеешь.

Хан не хотел ему верить. Он, уже долгое время проживавший в Стамбуле, прекрасно понимал ценность всех тех многих слов, которые могут прозвучать. И далеко не факт, что слова эти станут действиями.

Хаджи стал тяжело дышать, пытаясь прийти в себя и подумать. Выбора же, действительно, не было. Перекоп брать – только бессмысленно положить своих люде.

– Да, ты прав. С тридцатью тысячами воинов, что у меня есть, и ещё с десятью тысячами буджакской орды, без пехоты и пушек, я не смогу взять Крым, – хан тяжело вздохнул. – Хорошо, только ради того, чтобы ты дал мне силы отвоевать своё ханство, а потом захватить Москву, я буду стеречь польского короля и, когда он будет выходить, обрушусь на него.

– Это правильное решение. Своими действиями ты не дашь полякам неожиданно ударить по нам. И не думай, что тебе удастся разбить польское войско. Задача твоя будет – замедлить их движение, вызвать их на себя, обстреливать издали стрелами, уходить. Делать то, что вы умеете больше всего. А когда я буду знать за несколько недель о том, что подходят поляки, я сделаю так, чтобы эта встреча стала последней для польского короля и его войска, – сказал визирь и встал с подушек.

Хану, конечно, не нравился ни тон, с которым с ним разговаривали, ни то, что визирь, которого завтра уже могут снять и который станет никем, ведёт себя словно повелитель. Но Хаджи Герай решил больше не искушать судьбу и не проявлять строптивость. Иначе больше не видеть ему Бахчисарая.

Между тем, визирь вышел из своего шатра, ещё раз с возвышенности осмотрел то несметное войско, которое собрали турки для войны. Конца и края не видно. Все в палатках, повозках, в людях и лошадях. А когда понял, что все взоры обращены к нему и турецкие военачальники ждут только пафосного призыва…

– Власть султана‑падишаха дарована Аллахом. Аллах же говорит нам о том, что нет кроме него иного Бога, и Мухаммед – пророк. Так что мы выступаем в священный поход! С верой истинной и с силой, которую мир еще не видел, – Визирь извлёк из ножен богато украшенную саблю, воздел её над головой и резко направил в сторону, где, по его мнению, должна быть Вена.

Огромная армия – это сложный механизм, который будет тянуться к столице Священной Римской империи не меньше месяца. И вся эта армада стала шевелиться, превращаться в растревоженный улей.

И, может, только через неделю нынешний лагерь под Стамбулом окажется пустым, и последние отряды устремятся на великую войну. Но пути назад уже нет. Война начиналась.