Текст книги "За Веру, Царя и Отечество! (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Москва.

11 сентября 1683 год.

Анна Ивановна Стрельчина чуть ли не тряслась от страха. Стояла, опустив взгляд в пол. За последние недели она пережила столько эмоций, что организм уже перенапрягся и, казалось, больше не способен что-либо чувствовать. А тут – вызов к самому государю.

Пётр Алексеевич ходил кругами вокруг молодой женщины, не мог отказать себе в том, чтобы то и дело не поглядывать на её декольте. У мальчика уже просыпались масленые взгляды мартовского кота – природную склонность к пальцем не заткнёшь.

– А хороша! – сказал Пётр Алексеевич. – Так и зависть во мне может пробудиться. Эку девицу генерал себе отыскал. А ты же могла бы…

Петр не договорил, но Анна ужаснулась. А если царь скажет, то как быть? Ужас… Она решила, что обязательно откажет. Даже противно стало и захотелось в объятья мужа. Вот кто точно защитит и всегда.

Аня, конечно, не нашла, что ответить. Мысленно она даже поблагодарила Бога за то, что государю всего лишь двенадцать лет. А если бы ему было семнадцать или больше? Тогда он, вероятно, уже прочувствовал бы женскую плоть, явно же государю скоро девиц подложат, и не стал бы себя останавливать – потребовал бы от Анны Ивановны близости.

Впрочем, она была не совсем права. Пётр Алексеевич, хоть и восхищался женщиной, но безмерно уважал своего наставника. Царственный подросток считал, что своим вниманием и простым общением с женой генерал-майора Стрельчина он лишь одаривает это семейство благосклонностью и приближает его к себе.

Ну а такое внимание, как мужчины, Петр считал хорошим тоном и комплементом. Тренировался в науке, которую ему еще не преподавали. Но, все же молодой царь несколько увлекся.

– Всё ли у тебя благополучно? – спросил царь, с трудом заставив себя перестать смотреть на глубокое декольте европейского платья, в котором Анна предстала перед ним.

– Всемилостивейше благодарю, Ваше Величество, – ответила Анна.

– Здрав ли мой будущий крестник? – последовал следующий вопрос.

– Божьей милостью, Ваше Величество. И благодаря вашему благосклонному отношению к нам, – тихим, но уверенным голосом произнесла Анна.

Она делала ровно то, чему её учил муж, учитель танцев, учитель манер. И кланялась по-европейски, и говорила внешне свободно, хотя внутри… Тряска была, как при десятибалльном землетрясении.

Единственное – вероятно, выбрала платье несколько более фривольное, чем следовало бы. Но кто разберёт, где грань между европейским нарядом и откровенным развратом? Кто-то мог счесть, что в таком виде перед царём может предстать лишь блудница. Анна же впервые одела именно этот наряд. Да в зеркало не посмотрелась, доверилась служанке Луизе, француженке.

Между тем, Анна, да и ее муж, не были новаторами или теми, кто сотрясает основы и наступает на традиции. Напротив, Стрельчины пока что считались ретроградами в быту, пусть и прогрессивными в делах. Ведь Егор Иванович не закупается европейской мебелью, одет ч, одет сам в… Да в необычную одежду. В такую, чтобы удобно было тренироваться. И вот это, все же, было, было сотрясением привычного уклада.

В так, мода на женские европейские платья набирала обороты. Дело было не в том, что женщины вдруг решили носить столь откровенные наряды. Просто, если Пётр Алексеевич видел часть того, что называли «цыцками», он становился особенно благосклонным, и у него можно было просить почти что угодно. Однако, поскольку к царю всё ещё относились как к ребёнку, не способному приподнять подол женщины, в подобном наряде не видели ничего предосудительного.

Так что кого не встретит Петр, то прям вываливается. Причем и глаза быстро взрослеющего подростка.

– Желаю поскорее окрестить твоих сыновей, – сказал царь и задумался. – Да! Двоих. И того ублюдка тоже. А твой муж, несомненно, воспитает в них достойных мужей нашего Отечества. Поглядим, кто из них кем станет. А я уж помогу, как отец их во Христе.

– Как будет угодно Вашему Величеству, – сказала Анна. – Большей чести для нас не найти.

– Как я погляжу, и тебя Стрельчин воспитал подобающе… И говоришь со мной так… Бабы так не говорят. Какие науки ты ведаешь? – поинтересовался Пётр Алексеевич, присаживаясь и сразу же начиная ёрзать на большом стуле.

– Цифири и грамоте обучена, Ваше Величество. Уравнения с неизвестным решаю, корень извлекаю… Танцы, манеры, этикет, иное. А ещё ныне голландский изучаю. Как сказал мой муж, у меня есть склонность к заморским языкам, – ответила Анна Ивановна, поймав себя на мысли, что ей нравится хвастаться перед этим мальчишкой.—

У неё проявлялась такая черта характера: она немного ревновала мужа даже к царю. К тому же Анна непременно хотела быть достойной – обучиться грамоте и наукам так, чтобы у мужа было больше тем для разговоров с ней. Порой она чувствовала себя неразумной дурой, неспособной ответить даже на не самые сложные вопросы. И пусть муж говорил, что любит её такой, какая она есть, но всё же…

Как бы не уверял Егор Иванович свою жену, что она сейчас может быть одна из образованнейших женщин России, Анна мнила себе, что не ровня мужу. Он знал все! Как считала женщина.

– Тогда не будем тянуть: до Рождественского поста мы должны окрестить ваших сыновей. А за мнение мужа своего не беспокойся. Скажешь, что такова была моя воля, – заявил государь.

После этих слов Пётр Алексеевич неожиданно преобразился: сменил недетский взгляд на женские прелести на серьёзное выражение лица.

– Сказывают, что ты хозяйство мужнее в порядке держишь. Так ли это? – спросил Петр.

– Наказами Егора Ивановича и молитвами Господу Богу, ваше величество, – отвечала Анна.

– Диву даюсь я… Боярин Фёдор Юрьевич Ромодановский сказывал мне, что ваше поместье приносит превеликий доход, словно бы не три тысячи двести крестьян нынче у Стрельчиных, а все тридцать тысяч. Ещё он рассказывал о многих новшествах, что принесли вам пользу, – сменил тему Пётр Алексеевич. – Ты ли занимаешься хозяйством, или у вас кто-то из европейцев этим заведует?

– По большей части я, Ваше Величество. Но, конечно, муж мой оставил бумаги, где расписал всё, как должно быть. А когда он жил в нашем поместье, то лично повелевал приказчику, да и мне, как и что делать, – уже более громким и решительным голосом отвечала Анна.

Когда государь не смотрел на неё с недетской похотливостью и речь шла о том, в чём Анна Ивановна неплохо разбиралась, её уверенность возрастала.

– Ну, так расскажи мне, в чём особая польза от выдумок твоего мужа, – попросил государь. – Приносил, было дело, муж твой косу…

На самом деле, когда Стрельчин преподавал уроки Петру Алексеевичу, он нередко рассказывал и о сельском хозяйстве, и о том, что нужно внедрять уже сегодня, чтобы завтра получать больший доход. Но одно дело – уроки, особенно если они мало подкреплены наглядностью и примерами. И совсем другое – сообщения Фёдора Юрьевича Ромодановского.

Кроме того, Ромодановский, которого Пётр Алексеевич прочил в главы Тайной канцелярии, рассказывал, что Артамон Сергеевич Матвеев немало чего перенимает для своих поместий у Стрельчина. А это уже серьёзный показатель того, что ныне воюющий генерал-майор совершает нечто полезное.

Да, Петр любил, когда ему сообщают что-то секретное. Тайная канцелярия пока ещё не была учреждена, но проект этой организации лежал на столе у Петра Алексеевича и оставался секретным. Царь пока не мог понять и усвоить, как может существовать Тайная канцелярия, работающая ещё и на внешнюю разведку.

Понятно, что крамолу на Руси нужно собирать и давить на корню. Но как можно внедряться в общество Франции или Голландии? Это же так далеко! К тому же у Петра Алексеевича складывалось впечатление, будто в тех странах живут сплошь хитрые и умные люди, которые непременно раскусят любые шаги России, направленные на выяснение намерений иных государств. Да и зачем это сейчас? Россия ещё не вышла на европейскую арену, не заявила о себе, живя словно в своём мирке и больше общаясь с Азией, нежели с Европой.

Однако, если авантюра генерал-майора Стрельчина удастся и он проявит себя в войне против Османской империи, весьма возможно, что европейцы сами прибегут и станут просить Россию стать союзницей – или, точнее, углубить уже существующий Союз Священной Лиги. Петр ждал этого момента. А то после стрелецкого бунта нет ни одного постоянного посольства

– Эти косы позволяют собирать столько сена, что один крестьянин делает столько, сколько без кос и десять не смогут, – всё больше увлекаясь, говорила Анна Стрельчина.

– Я сам косил! – сказал Петр, словно бы похвастался почетным занятием. – Но ты умна, знаешь о чем говоришь.

За то время, как Анна познакомилась с мужем, она стала много читать. Книги, которые её интересовали, обычно содержали мало религиозного подтекста – чаще были либо развлекательного характера, либо даже научными.

К тому же случалось, что муж, основательно готовясь к каждому уроку для Петра Алексеевича, проговаривал материал, а Анна выступала в роли слушательницы. В результате за год она научилась красочно излагать свои мысли, полноценно их формулировать, даже проявляла некоторый артистизм: в нужных местах делала логическое ударение или совершала непродолжительные паузы, давая Петру Алексеевичу время осознать сказанное.

Царь смотрел на женщину и даже не признавался себе, что начинает восхищаться ею. «Точно не дура, и хороша собой. С такой можно и поговорить, и, может, даже выпить», – думал он. Пётр Алексеевич уже тайком пробовал разные напитки, но всегда один, не желая показывать кому-либо, что совершает для ребёнка столь «греховное» дело.

А между тем, Анна говорила. Порой закатывала глаза, вспоминая методички, трактаты, написанные ее мужем и выученные ею наизусть.

– Каждый улей заменяет десять или более бортей. Он даёт больше воска и прополиса, а мёд получается сладким и не горчит. К тому же такие домики для пчёл можно ставить в полях или садах, где растёт что-то одно. Недавно нам удалось собрать немало гречишного мёда – в нём почти нет примесей разноцветов, – с гордостью рассказывала Анна об основах пчеловодства.

На землях, подаренных Стрельчину или приобретённых Егором Ивановичем, уже стояло почти восемь сотен ульев. А через месяц должен был заработать и свечной завод.

Государь слушал и дивился: всё это казалось ему сказочным, словно гостья приукрашивает. Но нечто подобное рассказывал и Фёдор Юрьевич Ромодановский. Боярин прямо восхищался успехами и убеждал царицу в том, что потат – это вкуснейший овощ, нужно только уметь приготовить.

– Прикажи привезти мне бумаги, которые оставил твой муж. Покажу их своему приказчику – пусть увидит, что государевы земли не должны быть хуже боярских, – распорядился царь.

Анна вздрогнула. Боярских? Пётр Алексеевич, конечно, оговорился, но такая оговорка была несвойственна царственной особе. «Боярские земли… Не означает ли это, что государь вознамерился возвести моего мужа, Егора Ивановича, в бояре?» – подумала она.

Впрочем, вряд ли: муж сказывал, что дни боярства сочтены и скоро появятся другие титулы – графы, может быть, и бароны. И можно будет и по заслугам своим возвыситься.

«А я была бы не прочь стать графиней, если этот титул столь почётен, как рассказывал муж», – промелькнуло в мыслях Анны.

– Я признал за тобой родство с ногайским беем. Он стал подданным моим. Ну а ты… Стало быть княгиня. И как быть с мужем твоим нынче? – усмехнулся государь.

Он уже знал, как поступать со Стрельчиным. Но для этого нужно, чтобы генерал-майор совершил еще одно чудо, так с Крымом, но только сам, не отдавая лавры победителя Григорию Григорию Ромодановскому.

Встреча с государем длилась ещё чуть больше часа, после чего Петра Алексеевича забрали на уроки – сегодня предстояли верховая езда и фехтование. Анна же поспешила в усадьбу. Она чувствовала себя словно курица-наседка, болезненно ощущающая разлуку с детьми. Так было не только из-за родного сына

* * *

Северо-Запад Валахии.

24 сентября 1683 года.

Мы шли быстро. На второй неделе после выхода из Чигирина вошли в систему настолько, что я почти не вникал в процессы. Все справно работали, ели вовремя, горячую еду. А еще солдаты научились спать по команде. Надо, так и два часа днем поспят, нет, так и ночью идти будут. Добились именно того результата, которого я ждал от своего воинства: в день проходили больше сорока километров.

Правда, это приблизительные оценки: никто не делал отметок и не считал шаги. Однако все офицеры, уже имевшие опыт походов, отмечали, что так быстро русская армия ещё никогда не передвигалась.

Да, при необходимости раньше можно было двигаться форсированным маршем – по тридцать-сорок километров в день – но лишь пару дней, после чего требовалось долго отдыхать. И то при идеальном исходе.

А сейчас мы, хоть и не слишком уставали, оставались относительно бодрыми и сытыми, но продолжали двигаться с крейсерской скоростью уже восьмой день. А тщательная проверка телег перед выходом, контроль за подготовкой провизии и фуражом… Ну и то, что взяли с собой немало комплектующих и запасных деталей тех же упряжей и телег, сыграло на руку. Ну и на скорость.

Разведка работала исправно. Долгое время на нашем пути не встречалось никого, вооруженных людей. Местные люди были. Складывалось ощущение, будто все силы противника сосредоточены у столицы Австрии.

Лишь при форсировании нами Дуная корпус попытались испытать на прочность – поймать на переправе через сложную реку. Атакующих конных было полтысячи, или около того.

Но стоило сотне штуцерников, прикрывавших переправу, открыть огонь и убить пару десятков всадников из конной полутысячи, что намеревалась напасть, – османский отряд поспешил удрать обратно в крепость Измаил. И только провожали нас взглядами. А вот мне не довелось изучить вражеские укрепления.

Был соблазн осмотреть дунайские крепости османов, но я довольствовался лишь докладами разведки. По всем сведениям, фортеции врага представляли собой убогое зрелище – явно не шли ни в какое сравнение с тем Измаилом, который когда-то приступом взял Александр Васильевич Суворов.

Да и от кого туркам здесь защищаться? Поляки не способны перейти в масштабное наступление на Османскую империю и лишь с большим напряжением обороняются от нападений турок. Валахи подконтрольны, венгры даже уже под османами. Россия еще не созрела, чтобы воевать на Дунае. Ну так считают наши враги.

Большие города, как и сейчас Бухарест, мы обходили по большой дуге, стараясь держаться лесов. Но было понятно, что нас обнаружили, – оставалось лишь замедлить ход, чтобы проявить максимальную осторожность и в любой момент быть готовыми к нападению. И когда мы вышли из леса и попали в лесостепь юга Венгрии, сразу заметили, что нас ожидают.

– Докладывай! – повелел я Акулову, который собирал сведения от нескольких разведывательных разъездов.

– Татары, не меньше десяти тысяч, стоят против нас. Выжидают, когда мы все выйдем из леса. Наверняка собираются засыпать нас стрелами, – ухмыляясь, доложил казачий старшина.

Да, понимает стервец, что нынче никакие лучники нам нипочём. Мало того, что три сотни штуцерников могут расстреливать врага с такого расстояния, на котором он бессилен, так ещё и мой корпус обучен различным тактикам противодействия конному войску.

– Десять тысяч? Словно не уважают, – сказал Андрей Артамонович Матвеев.

Я улыбнулся. Молодой боярыч напитался от нас духом, уже уверился в победу. Но… Шапками не закидываем врага. Есть основная задача, вот ее и решать станем.

– Есть иные предложения, как нам биться? – спросил я, срочно собрав Соенный Совет.

В ответ – молчание. Ещё при подготовке к крымскому походу мы в первую очередь отрабатывали тактики противодействия степным отрядам, и почти все присутствующие участвовали в тех событиях. Потому я не видел смысла выдумывать что-то новое.

– До завтра стоим здесь. Если они не уйдут, выстраиваемся малыми каре и двигаемся вперёд, – подытожил я.

Все направились к выходу из моего шатра.

– Старшина Акулов, а вас я попрошу остаться, – сказал я.

– Господин генерал-майор? – подражая моему официальному тону, чуть ли не испуганно отозвался казачий старшина.

Когда все вышли, я перешёл на доверительный, дружеский тон:

– Я никому не говорил об этом, но скажу тебе, ибо безмерно доверяю: завтра мы резко свернём на запад и пойдём к Белграду.

Пора было бы узнать, наконец, кто предатель.

– Что⁈ – не скрывая удивления, воскликнул Акулов и даже привстал со своего походного стула. – Так мы жа… К чему на Белград?

– Этот план мы составляли с самим государем, и утверждал его главнокомандующий Григорий Григорьевич Ромодановский, – пояснил я. – Посуди сам: все силы турок сейчас под Веной. Пути снабжения идут в основном через другие города и по западной части Валахии. По моим данным, турки ослабили гарнизон Белграда настолько, что даже две сотни смогут взять этот город.

Я развел руками.

– Бери град славенский, сербский! Нету кому оборонить его, – сказал я.

Я говорил и видел, как загораются глаза у казака. Сначала он был предельно удивлён: казалось, взять крупный сербский город, ныне принадлежащий Османской империи, невозможно. Но с каждой моей фразой я убеждал его в обратном.

Какой же наивный! Раньше, в Речи Посполитой, когда мы разгромили отряд казаков, у которых нашли свидетельство моей интриги, я поначалу подозревал старшину в предательстве. Теперь же убеждён в обратном: Акулов – неплохой вояка, лихой казак, не чуждый выдумки и хитрости в бою.

Пусть не обижается, если бы я высказал это вслух: ему не суждено стать удачливым атаманом. Он безмерно доверяется людям, так как вокруг него постоянно появляются новые лица. Достаточно сделать Акулову какой-нибудь презент, и он уже записывает человека в друзья, чувствует себя обязанным и продвигает хитреца по служебной лестнице.

Такой только технически смог бы и написать кому-то, будто я веду двойную или тройную игру. Но чтобы написать, нужно знать, кому именно. А на такие связи, почти уверен, Акулов не способен. Или я всё-таки заблуждаюсь, и нынешняя проверка всё покажет?

– Отчего ты сразу не сказал, что на Белград идем? Или не доверяешь кому-то? Так скажи, я поспрошаю вдумчиво тех, кого подозреваешь, – произнёс Акулов.

То ли он был честен со мной, то ли гениально притворялся. Великий актер?

– Да я, может, и не подозреваю никого. Но Григорий Григорьевич Ромодановский выявил в своём окружении османского лазутчика и повелел мне держать всё в тайне. Если турки прознают о наших планах, им хватит и двух полков, чтобы закрыться в Белграде и не пустить нас туда. Осадных пушек мы с собой не везём, – сказал я и развёл руками.

Учитывая, что и я демонстрирую неплохую актёрскую игру, вероятно, на премию лучшего актёра нашего корпуса претендуем не только мы с Акуловым.

– Только скажи людям своим, что никто из ближнего казачьего круга не должен знать, куда мы завтра свернём, – строго наказал я.

Оставалось лишь ждать. Я почти убеждён: где-то рядом действует некто, кто шпионит – то ли в пользу османов, то ли поляков, а может, и тем, и другим. По всем расчётам, нас ещё рано встречать здесь. Почему тут татары? Они знали точно, что мы идем. Но, вероятно, ошиблись в оценках моего корпуса.

Можно предположить, что кто-то из ногайского отряда сообщил крымским татарам или османам о приближении русского корпуса. Возможно, мы засветились возле какого-нибудь городка или наткнулись на османский либо татарский разъезд, но не заметили вражеских разведчиков. Всё это допустимо, но я рассчитывал, что контрразведывательная операция выявит если не всех, то большую часть лазутчиков.

Кроме того, командирам ногайского отряда я довёл иную информацию: мы собираемся двигаться на Бухарест. Аргументы в пользу такого маршрута почти совпадали с теми, что я изложил казачьему старшине.

Небольшими группами я отправил людей из своей личной сотни (теперь их уже сто тридцать два бойца) в секрете по всем направлениям, ведущим из леса, в том числе вглубь него. Они обучены подобным контрдиверсионным действиям и должны тщательно скрываться, используя маскхалаты. А если вдруг кто-то поспешит из нашего лагеря, чтобы передать сведения врагу, – тот и есть лазутчик. Остаётся лишь вызнать у него всё необходимое. Правда, если кто из казаков… То пропустим.

Ложился спать в удивительно спокойном расположении духа. Завтра бой? Об этом, кажется, знают все – кроме тех, кто полагает, будто мы вдруг свернём в другую сторону, спасаясь от опасности. И разве я не готовился морально к тому, что придётся воевать? Потому не видел смысла переживать и лишать себя отдыха.

Но поспать ночью мне не дали…