Текст книги "За Веру, Царя и Отечество! (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Москва. Новодевичий монастырь.

26 сентября 1683 год.

Русский государь Пётр Алексеевич посмотрел на свою сестру Софью и отметил для себя: ей, такой схуднувшей, даже лучше. Царь, конечно, приглядывался больше к пышным женщинам, но после немалого количества уроков по здоровому образу жизни стал замечать и тех, кто обладал чуть менее выдающимися телесами.

Впрочем, сестрица не была для Петра объектом особого интереса, все чаще просыпающегося у царя. Он, пусть себе в этом и не признавался, продолжал чуть побаиваться Софьи. Ну и продолжал считать ее сестрой. Не было бы чувств родственных уз, лежать бы царевне уже как год, или даже больше, в сырой земле.

Софья Алексеевна встречала венценосного брата на въезде в Новодевичий монастырь и постаралась преобразиться. Оделась даже в дорогое, да припудрилась, ленты в волосы красные заплела. Она ни в коем случае не хотела показывать младшему брату, что горюет или ощущает себя в заточении. И, по правде говоря, за последний год, даже чуть больше, Софья не просто смирилась, но и нашла удовольствие в своём занятии.

Оказалось, что весьма занятно наблюдать, как молодые несмышлёные ребятишки начинают понимать науки, рассуждать на темы серьёзнее, чем свойственно их возрасту. Как женщина, обделённая возможностью иметь семью, Софья Алексеевна направила неуёмную энергию не на то, чтобы встать во главе России, а на воспитание учеников Новодевичьего лицея таким образом, словно все они были её детьми.

– По здорову ли, брат мой, государь Пётр Алексеевич? – Софья поклонилась царю в пояс.

Стоящие рядом с Петром бояре усмехнулись в бороды. Ведь некоторые из этих людей искренне, пуще молодого царя, боялись Софьи Алексеевны. А иные даже как-то помышляли присоединиться к ней в Стрелецком бунте. И лишь чрезмерное своеволие князя Хованского отпугнуло потенциальных сторонников.

Или откровенная трусость и хитрость остановила иных бояр в выборе стороны? Ну так такие нынче лишь тени, их и не спрашивают. Все решения у Матвеева, или Ромодановских, иных бояр, кто выбрал Петра Алексеевича. И не прогадал.

– Не желаешь ли, братец, государь мой, отдохнуть с дороги али поснедать? – спросила Софья Алексеевна. – Ведаю я, что потат жареный тебе по нраву пришелся. Так и он есть у меня. А какой хлеб в монастыре пекут!

Софья чуть было глаза не закатила. Но было важно, чтобы общения было как можно больше и не сухим. Так можно показать многим, что Софья Алексеевна не такая уж и сыгранная фигура. Нет, пока что она и не помышляет крамольное. Но вот словно быть в заточении тоже не хотела. Свободой женской на Руси повеяло. Софья этот запах уловила и первой надышаться им желала.

– Благодарствую, сестрица. Сия забота достойна родственных уз, что есть у нам. Но недосуг мне. Желаю здесь всё осмотреть. В карете своей новой вдоволь отоспался, – отмахнулся от предложения сестры Пётр Алексеевич. – Себе ли, али еще кому решишь карету даровать, так в Стрелецкой слободе закажи. Они англинския кареты переделывают так, что не трясет и шума мало. Самое то в дороге.

– Всенепременно, царственный мой брат, – сказала женщина.

И чуть смогла сдержать радость. Все нужные слова, чтобы Софья не считалась опальной, прозвучали. В целом, она прощена. Особенно, если последует на днях приглашение от государя на обед.

– Позволь представить тебе, государь, тех, кто в лицее науки дает, – сказала Софья и начала перечислять.

Среди наставников, выстроившихся за спиной Софьи Алексеевны, стоял и Василий Голицын – тот самый из большого семейства, кто более прочих некогда желал скинуть Петра Алексеевича с престола.

Молодой царь прислушался к эмоциям, оставшимся после Стрелецкого бунта. Царь всё ещё был пылкий, но часто находил силы, может не сразу, но через некоторое время думать не сердцем, а головой – и смотреть, как люди служат ему и России своим разумением, а не страстью.

– А ты, матушка-настоятельница, подойди ко мне! – потребовал государь у пожилой настоятельницы Новодевичьего монастыря, которая старалась держаться чуть в сторонке, не выпячиваться вперёд.

Для неё такое скопление людей было не то что непривычным, она попросту боялась большого количества представителей рода человеческого, предпочитая проводить время в одиночестве и молитвах в своей келье. Она даже как-то тайком даже пожаловалась бывшему патриарху, после чего и был погром в лицее, от которого не так давно и отошли все.

– Вот, дарую сей обители икону православную. Давеча вернулась она с паломничества по святым местам, где каждая обитель освещала её своими неусыпными молитвами. Старцы признавали святость образа. Сие заступница наша, Пресвятая Богородица с Младенцем Иисусом на руках, – сказал Пётр Алексеевич, делая знак, чтобы два преображенца перестали пялиться на Софью и принесли большую икону.

Он лично развернул её сперва из шерстяной ткани, а потом из шёлковой. Все замерли… До того красота открылась.

Лишь Софья с матушкой‑настоятельницей переглянулись и синхронно перекрестились. Икона больше походила на парсуну. Но когда Софья Алексеевна взглянула на изображение, она не могла отвести глаз. Словно утонула во взгляде Пресвятой Богородицы и в необычайно умных глазах Младенца Иисуса, которого спасительница Руси держала на руках.

Пресвятая Богородица смотрела, словно за всех грешников молилась, с глазами полными грусти и боли. Такие глубокие глаза… Как же должен чувствовать человек, который пишет такую картину? Или у этого человека особенное видение мира? У Ивана Алексеевича особенное…

– Работа сия похожа на то, как голландцы малюют, – не сразу смогла произнести Софья Алексеевна.

Её словно что-то удерживало от сравнения этого произведения искусства с картинами голландского Возрождения. От иконы шёл святой дух – к такому выводу пришла сестра государя.

– Ты в письмах своих, сестрица, вопрошала меня о том, как поживает братец наш Иван Алексеевич. Так вот, – подбоченившись с гордостью, Пётр Алексеевич рукой указал на икону, – написал брат наш Иван. Я сам давеча возвратился из Троицы, где три дня молился с иными боярами своими и с митрополитом Новгородским на эту икону. И так легко опосля стало.

Софья не сразу поверила. Она знала, что Пётр Алексеевич задумал нанять наставников для Ивана, чтобы научить его рисовать. Но относилась к этому поступку царя с настороженностью, скорее считая, что Пётр издевается над не слишком‑то умным Иваном. Она не видела первых успехов Ивана Алексеевича, а там был написан портрет умершего брата, государя, Федора Алексеевича. И так похож!

– Наставник мой, Егорий Иванович Стрельчин, распознал в Иване Божьего человека, коий иконы писать способен. И руку которого ведёт Господь Бог, – пояснил Пётр. – Да и парсуны малевать способный Иван.

– Зело разумен наставник твой, государь. Умеет он увидеть скрываемое от многих глаз, – честно сказала Софья.

Она тоже полагала, что лицей, которым ныне руководила, весьма полезен для Отечества. И многое из того, что было тут введено и становилось обыденным, нужно было еще придумать. И это деление на классы, предметы, подходы к обучению и к тому, чтобы ученики помогали друг другу. Многое впервые, чего нет в иных учебных заведениях.

А в своих учениках Софья видела разумных дьяков, а в ком‑то – военных офицеров. Уж более, чем иные в России будут знать и уметь те ученики. Не стыдно уже и показаться образованным иноземцам.

После началась инспекция. Пётр Алексеевич интересовался абсолютно всем. И такая ревизия со стороны молодого государя – того, кого Софья считала несмышлёным отроком, способным лишь исполнять волю Нарышкиных или боярина Матвеева, – показала ей, что перед ней другой братец. Такому дай только волю, да ещё несколько лет обучения – и будет жёсткой рукой править на Руси. Положи палец ему в рот, по локоть откусит. Почуял Петр власть.

– А капуста по чем закупается? Коли более полушки за два пуда, то я скажу тебе, к какому купчине обратиться, где дешевле будет. Как сказывали мне, копейка рубль бережёт. В одном месте дешевле – в ином, гляди, и книгу купить сможет либерея лицея твоего, – принялся нравоучать Софью Пётр Алексеевич.

Всё внутри Софьи протестовало. Она до конца не приняла своё поражение, возможно, сейчас смирилась, в моменте. Но еще не понятно, как бы поступила, если бы увидела, что можно что-то менять. Случись оказия, так… Потому нынче ей было больно: Софья Алексеевна понимала, что бороться с этим Петром будет непросто, да и нужно ли это? Вчера думала, что нужно, сегодня, что не стоит дразнить палкой спящего медведя.

Похоже, царя воспитывали должным образом, и такой государь нужен нынешней Руси. По крайней мере, потенциальные союзники Софьи, на которых она могла рассчитывать, наверняка рассуждали так же. А кто-то уже скоро станет явно побаиваться царя. Волк растет.

– Отчего у вас в расписании каждый день по два часа уделяется закону Божьему, а арифметике и геометрие – четыре часа на седмицу? – вскоре Пётр добрался и до программы обучения.

Некогда Софья Алексеевна и её сподвижник, тайный муж Голицын, рекомендовали программу, составленную Стрельчиным. Однако, чтобы не ссориться с бывшим патриархом, чтобы соответствовать месту лицея, Новодевичий монастырь, многие науки из той программы оставили без внимания, а закон Божий преподавали так, словно из лицея должны выходить священники.

Сейчас всё уже прижилось, стало обыженным. Удалось найти нужное количество наставников, и Софья не желала что-либо менять, пока государь не указал на это.

– Ученики должны более заниматься упражнениями, а также верховой ездой и владеть оружием. Ещё география с историей быть должны… Ты пришли кого-нибудь, да пусть бы и Ваську, Василия Голицына, пущай посмотрит на ту программу, что в школе Преображенской, – сказал Пётр, найдя глазами Василия Голицына. – Поди сюда!

Бывший готовым ко всему, вплоть до того, что прямо сейчас Господь прикажет отрубить ему голову, Василий Васильевич с поднятым подбородком, несломленным, приблизился к Петру Алексеевичу.

– Экий гусь! – усмехнулся Пётр Алексеевич.

Стоящий за его спиной боярин Артамон Матвеев дружелюбно улыбнулся Голицыну и даже дружески кивнул ему. Мол, все хорошо.

– Знаю, Василий Васильевич, что в наступающем году отправляешься ты к китайцам. На то и воля моя есть. И не опальным ты туда поедешь, но как глава посольства российского. Всё, что будет связано с тем посольством, принесёт тебе доброе слово от меня, – сказал Пётр Алексеевич.

Кто‑то другой бросился бы в колени, благодарствуя государя, но Голицын лишь поклонился. Правда, задержался в поклоне чуть дольше положенного.

– Оказалось, у тебя, князь, заступники добрые: наставник мой поручался, что на востоке державы нашей ты сможешь волю мою провести как следует. Да и боярин Матвеев поручился за тебя, – добавил Пётр Алексеевич.

Ещё долго, не менее трёх часов, Пётр ходил по монастырю. Особенно задержался в мастерских, которые недавно оборудовали для обучения воспитанников лицея разным ремёслам.

Казалось бы, для учебного заведения это блажь: если здесь обучаются те, кого в будущем можно ставить на чиновничьи должности, зачем им ремесло? Но Пётр лично осматривал плотнические инструменты, гончарные круги, токарный станок, такой же уже как полгода стоял в Преображенском и на нем Пётр любил работать.

– Доволен я всем увиденным. Но учи отроков правильно и лучше! – в голосе Петра проскользнула подростковая игривость. – Платошка-то мой всех разумнее в твоих учениках оказался!

И царь засмеялся. Да, он взял с собой лучшего ученика Преображенской школы. Платон Путятов некогда был направлен из поместья Стрельчина для обучения в Преображенскую школу.

Сперва он показался сиволапым, неотёсанным дурачиной. Но что ни скажи этому Платону – всё схватывает на лету. И теперь в знаниях наук он может уделать даже Петра Алексеевича и других учеников Преображенской школы.

И сейчас, когда царь приказал проверить знания некоторых учеников лицея, убедился: разумнее всех оказался Платон – во всех науках, кроме разве что закона Божьего.

– И вот что… Посчитал я, что в женском монастыре отрокам обучаться недопустимо. На божьих невест засматриваться будут. Неровен час – так чего и случится. Ты ещё год‑полтора тут побудешь, но я новый дом отстрою – будет тебе добрый лицей. Но программу меняй. С боку церкви нашей святой запретов не жди. А скоро нового патриарха изберут – так будет он благоволить наукам. А нет – так и не изберут, – говорил Пётр Алексеевич, уже стоя возле своей кареты.

Высокая делегация отправилась в Москву – на очередное заседание Боярской думы. А Софья выдохнула.

– Ох и тяжко мне с ним нынче, – сказала женщина, обращаясь к Василию Голицыну, но имея ввиду, видимо, многих тех, с кем бунт учиняла. – С вами, дураками, когда учиняла, куда как легче справлялась. Грозный царь пришёл на Русь. Покажет этот волчонок, как волком быть.

– Софьюшка, а коли рукой своей жёсткой Петр будет науки насаждать. Так в чём того лихо? За завсегда за науки, – сказал Василий Голицын.

Он был на седьмом небе от счастья. Царь прилюдно назвал его князем, а после ещё и определил полномочным послом российской державы. А это означало, что Василия Голицына если не простили, то дали большой шанс на реабилитацию.

Если бы была возможность, то прямо завтра Голицын отправился бы на Дальний Восток – применил бы все свои навыки и природную сметливость, чтобы добиться от китайцев нужного договора для России.

– Слышал, что шепнул мне государь? – спросила Софья, когда они с Василием Голицыным зашли в её келью и царевна убедилась, что никто их не подслушивает. – Брат мой, Петруша, сказал, что, коли ты решишь жену свою в монастырь отправить, то он подумает над тем, кабы дать волю мне стать женою твоей.

Голицын задумался. Раньше он даже не рассматривал такого варианта. Хотя уже давно с женой не общался, но уважал её хотя бы за то, что она досматривает детей князя.

Василий Васильевич даже поймал себя на мысли, что не готов предать жену, отправляя её в монастырь, чтобы жениться на Софье. Но сказал несколько иное:

– Как развернусь из посольства, то будем об этом говорить. Ибо любовь наша велика, – сказал Голицын, впервые от таких слов поймав себя на мысли, что сомневается.

– Велика, то да… А устав и науки менять завтра же станем. Не ищи иных забав для себя, помогать будешь. И… Капусту закупи дешевле, право слово, дорога капуста, – сказала Софья и улыбнулась. – Иди ко мне любы мой!

* * *

Юг венгерских земель.

26 сентября 1683 года.

Утром татар, действительно, уже не оказалось на месте: они ушли часа за три до рассвета. Мы же также не выпячивались, чтобы не быть обнаруженными, но несколько крупных разъездов казаков потоптались в сторону той дороги, которая начиналась где‑то в верстах шести – в направлении Белграда.

Пусть сербы‑братушки всё‑таки немного обождут. Уж точно не пришло время, чтобы помогать им избавиться от турецкого ига. Нам бы тут самим как‑то выкарабкаться из сложившейся ситуации и ужалить своего безусловного врага – Османскую империю.

Выждали еще немного времени, ногайцы с казаками прошерстили все вокруг, чтобы быть уверенными – никаких татарских отрядов-наблюдателей нет. И примерно к одиннадцати утра мы начали выдвижение.

Двигаться нужно было так быстро, что я приказал ускориться – перейти, может, и не на бег, но на быстрый шаг и интервальный режим. Выходило так: если кто и пеший идёт, то должен делать это быстро в течение одного часа, а потом темп слегка уменьшался до нормального. Оторваться от татар, которые могли бы в любой момент понять, что их обманули и вернуться.

Нет страха перед ними, напротив, уже чесались кулаки силы свои проверить. Но лучше начать боевые действия как можно ближе к цели, к Вене.

Хорошо, что казаки и ногайцы были практически сплошь конными – потому успевали за нами. Уж у них выносливости и тренированности, как у большинства моих воинов, не было. Бойцы, которых я взял с собой в этот поход были на пике своей физической форме. Ну или около того.

Шли и днем и ночью. Старались держаться лесов, но это было почти невозможным. Нас заметили, это точно. Но вычислить точное количество войск не так и легко. Взять тех же ногайцев… Да мне сложно их отличить от других кочевников, что тут уже часто встречались, пусть и небольшими отрядами.

Или казаки? Их тоже только вблизи разберешь, кто такие. Тем более, что станичники не брезговали и халат татарский одеть. Даже считали это что-то вроде моды. Сложность только с пехотой, с обозниками, которые пусть уже не выполняли своих функций полноценно, так как слишком опасно, но были у нас в немалом числе.

Ну и нашлись те, кто в итоге преградил нам дорогу.

– Передовой полк нарвался на турецких тяжёлых конных! – на третий день после выхода из леса, примерно в полдень, сообщил вестовой.

Авангард двигался сильно впереди, на версты четыре. Но я не сразу услышал звуки боя. Может ветер не в нашу сторону?

– Полный доклад! – потребовал я.

Вестовой, к удивлению, успел увидеть и понять немало чего. Картина в целом была понятна. Мы принимаем бой!

– Ну вот, от этих мы бегать не будем. Спешить передовой полк и приказывай, чтобы построились в каре и отступали, выводили сипахов и иных вражьих конных на нас, – зло усмехнулся я.

Пора бы уже и пострелять.

Глава 21

Юг Венгрии.

29 сентября 1683 года.

Передовой полк, преображенцы, причем те, первого набора обучения, которые стали словно бы родными, они сдержали первый натиск. Как быстро выстроились в каре, я не знал. И недосуг, когда разворачивается сражение, заниматься анализом уже произошедшего. Но раз сохранили целостность полка, не пали под натиском вражеской конницы – все сделали правильно.

И теперь я уже видел тот бой, происходящий за более чем две версты от нас. Каре медленно, в коротких перерывах между атаками врага, двигалось назад, мы же шли вперед. Но бежать сломя голову было бы ошибкой. Без строя, попасть под каток тяжелой турецкой конницы не хотелось. А вот пусть попробуют остановить нас в строю…

– Ногаи, конные казаки? – спрашивал я Глеба, которого оставил при себе за адъютанта.

Опять Алескашка обиды чинить будет. Но нехватало мне еще двенадцатилетнего Меньшикова оставлять при себе во время боя. Хотя… Вот что-то мне подсказывает, что этот прохвост не сплоховал бы. Но еще годика два… И будет Александр Данилович адъютантом.

Глеб не сразу ответил. Но и явно не тупил. Он осмотрелся, спросил представителя ногайцев при моей персоне, где его соплеменники. На ногайском спросил! Так что пусть я и получил ответ не сразу, но этот противоречивый боец вновь заставил меня задумать. Так какой он? Дурень и я ошибаюсь, или не огранённый алмаз, требующий внимательного ювелира? Надеюсь, что второй вариант.

– Послать в бой часть ногаев и часть казаков – ошибка, – проговорил я, после уже громко отдал приказ: – конным изготовиться к бою! Собраться воедино, разобрать направления атаки!

Все ли поняли? Не знаю. Слово «атака» может быть не совсем понятна. Хотя… Акулов со мной рядом воюет уже сколько? Полгода? Должен освоиться. Но курсы переподготовки и общие учения с казаками нужно будет организовать обязательно, как только случится такая оказия.

Время тянулось, как добротная резина. Мы готовились к бою, на что нужно было время. Враг пробовал пробить каре, медленно и неустанно приближавшееся к основным войскам корпуса. Небыстро, но и мы приближались к героически оборонявшемуся полку, показывающему, что выучка и тактика бьют число.

Сипахи неустанно атаковали русское каре. Передовой полк уже понёс потери. Но брешей в построении не было. Наверное, меткая стрельба пяти десятков штуцерников, которые были в передовом полку и использовали новейшие конусные пули с расширяющимися юбками, позволила несколько замедлить атаку сипахов и собраться в каре.

Не только тяжёлые конные османы атаковали русский полк. Уже показались и другие османские конные. Такие, больше похожие на разбойничий сброд. Может быть тут были конные отряды из какой-нибудь Анталии, Киликии. У османов много земель, где можно набрать воинов в иррегулярные войска.

Но эти разрозненные конные ватаги не наносили существенного урона, были менее организованные, да и действовали, как я наблюдал в зрительную трубу, осторожно, словно боязливо.

– Сто… двести, – пытался я подсчитать число телег врага, которые чуть выдвинулись из-за возвышенности.

Много… Очень много телег, груженых. По всей видимости, мы нарвались на немалого размера обоз, одновременно с не менее чем тремя тысячами турецких воинов. И вот почти всё это вражеское воинство сейчас налегало на передовой полк, который постепенно откатывался в сторону основных войск моего корпуса.

Они думали, что поймали легкую добычу? Как бы не так. Каре двигалось, оставляя после себя немало трупов врагов. Многие из которых – это результат работы штуцерников. Это же какое преимущество, когда можно поражать врага задолго до того, как он может тебе хоть что-то противопоставить! Нет, я это знал и раньше, но словно как в теории. Даже в Крыму не осознал настолько, как сейчас.

– Стрелкам в рассыпном строе, закрываясь деревьями и камнями, наказываю бить врага, – спокойным тоном, восседая на своём гнедом, командовал я.

Этот приказ должен был прозвучать сразу же, как только стало известно о начале боя. Но… и штуцерникам, русским стрелкам, нужно было время, чтобы изготовиться для атаки: взять нужное количество пуль, проверить винтовки, собраться воедино, увидеть своих командиров.

И вот, уже две сотни штуцерников побежали вперёд, опережая наше небыстрое движение навстречу отступающему русскому каре. Стрелки рассыпались по округе, укрывались за деревьями, кустами, камнями… Тут же начиная выцеливать врага с расстояния до пятисот шагов.

Почти полкилометра – это сильно много, чтобы говорить о прицельной стрельбе. Однако в некоторых местах вражеские пехотинцы и конные просто столпились, словно по очереди подходя к отступающему каре и пытаясь нанести урон моему передовому полку.

И что было более всего обидным – потери у меня уже были. И не от огнестрельного оружия: турецкие мушкетёры близко не подходили, а выстраивались в линию – возможно, уже увидели нас и собирались атаковать линейной тактикой европейцев. Основной урон мои бойцы получали от стрел. Немало сипахов – как бы не треть – имели луки и вполне профессионально стреляли из них, сидя в седле.

Это множество раненых. Но как справятся лекари? Хорошо, все же, что я взял с собой немало крепкого алкоголя, может получится кого-то уберечь от заражения крови и горячки.

– Бах‑бах! – прозвучали первые выстрелы штуцерников, пришедших на подмогу русскому каре.

– Ба-ба-бах! – следом прогремел слитный залп со стороны каре.

В это время как раз один из конных отрядов – но уже не сипахов, а каких‑то племенных, которых в турецкой армии, как правило, немало, – получил стену из русских свинцовых пуль. И первый, и второй ряды конных воинов были сметены. Небольшие остатки той вражеской конной сотни, которая попала под слаженный залп русских фузей, тут же вышли из боя.

Штуцерники продолжали стрелять. Это грозное оружие, но такое, что враг не предполагает его массовое использование. Турки тоже прекрасно знают, что ружьё может быть с нарезным стволом. Но они даже не могут догадываться, что производить выстрелы из такого ружья можно чаще, чем один раз в две минуты.

Мои же стрелки добились того, что в спокойной обстановке производят до пяти выстрелов в минуту, ну а в бою четыре выстрела делают наверняка. Наверное, это как сравнить эффект от винтовки против пулемёта.

Так что неожиданно для себя турки начали терпеть ощутимые потери.

– Линия – вперёд! – скомандовал я пехоте, потом обратился к адъютанту: – Глеб, прознай, как там пушечные телеги, готовы ли.

– Так точно, – неожиданно громко и четко сказал боец и отправился к нашей скудной, но все же артиллерии.

Шесть пешек, выставленных на телеги – это фунтовые картечницы. В бою, как полноценная полевая артиллерия, – игрушка. Но если учитывать мобильность, возможность подъехать на телеге, сделать залп и удрать… Вот и проверим в бою.

На учениях это оружие, появившееся совсем недавно, показывало себя с хорошей стороны. Но там не было досконально понятно, какой эффект случится. А по мишенями били вполне справно.

Каждый выстрел – это до двадцати картечин. Ну и первоначальная скорость картечи выше выходила, чем у пули. Потому-то и расчет, что по толпе такое оружие будет бить, пробивая не одного врага.

Тем временем…

– Шаг! Шаг! Ровняйся, робяты… шаг! – командовали командиры своими подразделениями линии.

Мои бойцы, до того уже выставленные в линию в три ряда, ускорялись. Каре было уже близко, если кричать на разрыв голосовых связок, так и докричаться бы мог. Но кроме как слов одобрения и что-то вроде «держаться, братцы», ситуация иного и не требовала.

Воздух разорвали новые залпы – гулкие, словно удары молота по наковальне. Пороховой дым стлался над полем, заволакивая очертания сражающихся, превращая битву в хаотичный танец теней и вспышек.

Легкий ветер, который был бы приятен во время отдыха, сейчас, когда шло сражение, не справлялся с задачей, не уносил прочь дымовые облака от сгоревшего пороха. Они, соединяясь между собой, становились плотным туманом, рассмотреть в котором что-либо было сложно.

А я хотел еще вводить безликую форму, чтобы мешать вражеским стрелкам прицельно бить. Да тут без ярко-красных полукафтанов, в которые были одеты большинство моих воинов, и не разобраться кто кого.

Я сжал поводья, вглядываясь в гущу боя. Уши закладывало. Каждый выстрел, каждый вскрик, каждый стон – всё сливалось в единый грозный гул, от которого вибрировала земля. В этом хаосе нужно было удержать нить управления – не дать строю рассыпаться, не позволить врагу прорвать каре.

– Держать строй! – мой голос, усиленный трубным эхом, прорезал шум битвы. – Смирнов, подтяни свою сотню!

Услышал ли? Часть линии, словно бы чуть отстала, как будто среди двух тысяч смельчаков нашлась сотня трусов, желающих «вежливо» пропустить под первые пули врага своих товарищей из других подразделений.

А, нет! Подтянулись, даже сотня Смирнова чуть вышла вперед. И сколько еще нужно будет с ними тренироваться? Ведь на всех учениях линия выходила почти безупречно. Расслабились другими тактиками воевать в Крыму. Там нам и не довелось в линии атаковать врага.

А сейчас такая тактика прям напрашивалась. Теряя коней и всадников, явно не имея возможности эффективно атаковать огрызающееся каре, турецкие сипахи стали отступать. И не было бы у турок еще пехоты, так и послал бы я уже ногайцев и казаков крушить и добивать вражину, чтобы никто не ушел. Но вот пехота…

Это были не янычары, без отличающихся головных уборов, не богато одетые. И не линия у них была вовсе. Так, шли как попало, почти толпой, с большим усилием держа наперевес свои карамультуки. Османские ружья были куда как массивнее, может, на полтора-два килограмма тяжелее наших фузей. А это немало.

Впереди, сквозь пелену дыма, мелькнули фигуры турецких всадников. Они снова пошли в атаку – яростно, безоглядно, словно не замечая потерь. Настырные же! Неужели непонятно, что каре так не пробить? Тем более, такое каре, где солдаты держат ружья с примкнутыми штыками?

Для турок, видать, подобное построение в новинку. Ведь без копий же идем, еще и стреляем на подходе. Их кони неслись, вскидывая копыта, а луки уже натягивались для нового выстрела.

– Бах-ба-бах! – слаженный залп фузей наполнил…

Он наполнил и туман дымом сожженного пороха и число потерь противника. Всадников которого смело стеной из свинцовых кругляшей; наполнило русских воинов уверенностью, что все идет правильно. Потеряли и мы своих соратников, но пока что эти потери не сопоставимы с вражескими.

– Штуцерникам – огонь по готовности! Не спать! – рявкнул я, когда заметил, как некоторые стрелки, словно бы с ленцой, «на отстань» заряжали свои винтовки. – Учениями загоняю, если не будет четыре метких выстрела в минуту. Без еды оставлю, седалищами на муравейники усажу!

Я кричал, гарцуя на коне мимо позиций, занятых стрелками. И это подействовало. Что действительно важно для них, то, паразиты, услышат. Теперь дальние выстрелы из винтовок стали еще чаще.

– Пушечные телеги готовы! – сообщил мне Глеб.

Подумал, посмотрел на поле боя.

– Пусть выдвигаются вперед линии. Выстре-отход! – скомандовал я.

– Так точно! – сказал Глеб, а после деловито обратился к одному из трех вестовых, что были рядом со мной: – Слышали приказ? Ну так пулей сказать пушкарям.

Экий командир! Но все верно сделал.

Чуть развеялся дым. И я удивился, что тяжелые турецкие конные, словно бы обпились чего запрещенного, все еще прут вперед, переступая конями через своих убитых и раненых соплеменников. А порой, так и откровенно топча их копытами. Фанатизм, бессмысленный и беспощадный. Но в большей степени беспощадный именно к себе.

Цель врага, такое ощущение, уже – не победить, а героически умереть. Но кто я такой, чтобы отговаривать турок? Пусть себе погибают.

Очередная волна свинца ударила в наступающих. Всадники падали, кони взвивались на дыбы, но другие, словно одержимые, рвались вперёд. Я видел, как один из сипахов, весь в крови, с перекошенным лицом, прорвался почти к самому каре. Его сабля сверкнула в воздухе – и тут же упала, выбитая метким выстрелом. Пистолеты были у каждого из моих бойцов. Этого я добился, выдавая и трофейное оружие.

– Не давать им приблизиться! – я поднял руку, указывая на брешь в строю. – Закрыть разрыв!

Бойцы бросились выполнять приказ. В этот миг я почувствовал, как внутри нарастает ледяной холод – не страх, а сосредоточенность, холодная ярость, которая превращала каждое движение в отточенный удар.

Где‑то слева раздался крик:

– Ранен командир второй сотни!

Сердце сжалось, но времени на эмоции не было.

– Заменить его! – бросил я, не оборачиваясь. – Никто не покидает строй!

Турецкие лучники продолжали сыпать стрелами. Редко, так как большинство лучников уже удобряли землю своей кровью. Это не смертельно для корпуса, неприятно, не более, но… и не менее. Одна стрела вонзилась в землю у моего стремени, другая задела плечо ближайшего бойца. Кровь проступила на его мундире, но он даже не дрогнул, лишь крепче сжал фузею.

– Стрелки! На три часа! – кричал я.

Именно там и стали в линию спешившиеся и бывшие ранее пешцами, вражеские лучники. Они навесом метров с двухста пятидесяти пускали стрелы.

– Бах-бах! – последовали выстрелы в том направлении, которое мне было более обозреваемым с коня, чем залегающим и сидящим штуцерникам.

Начался геноцид вражеских лучников. И поделом.