Текст книги "За Веру, Царя и Отечество! (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Усадьба Стрельчина. Преображенское

26 июля 1683 года.

Детский плач выкинул меня из сна.

– Я подойду! – сказал я, словно сомнамбула, поднимаясь с кровати и направляясь к плачущему ребёнку.

Анна провела меня взглядом, полным тоски и горя. Но тоже встала, подошла со спины, обняла меня, облокотилась так, словно бы решила в таком положении ещё и вздремнуть. Знаю, как она ценит мое рвение быть с сыном, вот, и пеленки менять и убаюкивать его.

Мужчины в этом времени даже и представления не имею, каково оно. Так, от силы возьмут свое дитя, подкинут над головой. И дай Бог, чтобы поймали, на том и радость у всех, а у ребенка стресс. Так что я отличаюсь. И пусть бабы шепчут глупости разные.

Я поменял пелёнку, взял приёмного сына на руки и стал его убаюкивать.

– Баю-баюшки баю, не ложися на краю…

Да, именно так – приёмного сына. Ивана Егоровича Стрельчина. За последние две недели наша семья пережила такие потрясения, что лучше бы я нескончаемо всё это время вёл сражение и рубился врукопашную с врагом.

Скажу так: если бы такой кризис случился в семье из будущего, то она непременно бы распалась. Тут же понятия о разводах не существует. И для того, чтобы взять новую жену, необходимо, чтобы старая не соответствовала ряду критериев. Сойти с ума – и это не причина. Может только если неверность, и то доказанная, бездетность, и то, проверенная годами.

Анна порывалась уйти в монастырь, и я даже привлёк священников, чтобы те отговорили молодую красивую женщину, полную сил, становиться невестой Христа. Не хотели…

– Сие выбор ея – невестою Господа нашего стать, – басил батюшка нашей деревянной церкви.

– Страшно мне, отец святой, что тогда не получится храм добрый по тем лекалам и чертежам построить, что итальянец приготовил, – отвечал я.

Мы поняли друг друга.

Насилу получилось успокоить Анну. Ну и сам в ходе этого процесса – когда спасал жену – немного успокоился. Нужно же кому-то быть с рассудком. Когда только лишь эмоции бурлят – толку мало для любого дела.

Возможно, решение, что мы усыновим этого ребёнка, всё же повлияло на примирение. Всё-таки забота о малыше сближает. И я немало времени уделял теперь семье, понимая, что, если лишусь Анны, то потеряю во всём. Прежде всего, вкус этой жизни растеряю. Частичку себя. Нет… она – моя женщина! Уже понятно без всяких допущений.

– Поезжай сегодня в Преображенское… Я уже пришла в себя. И за сына не беспокойся. Я его приняла уже сердцем, – говорила Анна, укладываясь рядышком со мной и кладя голову мне на грудь. – Но мы же вернем и своего?

– Спаси Христос, любимая! – сказал я, поцеловал Аннушку в макушку. – Вернем и своего. И тогда два сына у нас будет. Уж с Божьей помощью на ноги поставим.

– Ты-то поставишь! Кабы не взлетели, – усмехнулась Анна. – Поезжай, все будет у нах добре.

Однако с самого утра мне в Преображенское не нужно. Ко мне прибудут гости, с которыми стоило бы пообщаться более откровенно. И это случится рано утром. Уже, как бы через часа два.

Больше уснуть не получилось. Так что, как только проорал первый петух, я спохватился, сделал комплекс упражнений в соседней комнате, для того и приспособленной, направился вниз. Здесь меня дожидался один из тех, с кем нужно было может и в первую очередь переговорить, когда у меня пропал сын.

Однако, свои догадки о том, кто еще может проводить тайно интересы иезуитов в России, доверить не могу. Нужно сперва использовать этого человека, который и без того мне уже должен, земля колхозу. Ну а придется, если выявиться его причастность будь к каким негативным явлениям по отношению ко мне или к России… Страшнее всего, что человек бывает внезапно смертен.

За отцом Иннокентием я отправил вчера вечером своих людей и слышал ночью, как подъехала карета. Так что мой гость был уже на месте. Разговор должен быть коротким, но содержательным, чтобы ещё в сумерках он покинул мою усадьбу и никто не видел, что этот деятель приезжал.

Патриарх готовится к тому, чтобы не излагать самого себя, признал проигрыш. Отречется. Необходимо, чтобы моё имя никак не фигурировало, меньше поводов было бы ассоциировать меня с такими изменениями в иерархии церкви. А тут я встречаюсь с человеком, которого считают правой рукой бывшего главы Русской православной церкви.

– Понял ли ты, почему я призвал тебя? – с порога спросил я Иннокентия.

Он смолчал. Но по всему было видно, что прекрасно понимает все обстоятельства и зачем он здесь.

– Не считаешь же ты, что я причастен к похищению сына твоего? – спросил отец Иннокентий.

– Если бы я это считал, если бы я даже только подозревал тебя… я бы шкуру с тебя спустил с живого, – говорил я, нисколько не сомневаясь, что обязательно бы исполнил бы свои угрозы.

Версия о том, что Иннокентий мог быть причастен к похищению, конечно же, возникла практически сразу. То, что он так или иначе, но имел отношение к иезуитам, или как минимум, единожды предавал веру и становился католиком для обучения в Кракове, это было мне известно.

Однако, за месяц до похищения Иннокентия в Москве и рядом с ней не было. И связей за ним не наблюдалось. Таких, чтобы он кому перепоручил похищение.

– От того, как ты будешь говорить правду, я зависит и твое будущее и мое отношение к тебе… На тебя выходили иезуиты и просили работать на них? – спросил я.

– Да. Но это было ещё раньше, три года назад, – как мне показалось, откровенно отвечал мне Иннокентий.

– Выйти сейчас на них сможешь?

Он промолчал. Но это молчание я принял за согласие.

– Я должен знать, что они хотят от меня. Возможно, у меня будет с ними сделка. Но а если не пойдут на разговор и договорённости, то я буду их уничтожать, – сказал я. – Я уже это начал делать.

– Отчего людей не пошлёшь в Литву или в Корону? С твоим словом могут донести до иезуитов любые посыльные.

Я мучительно усмехнулся.

– В ближайшее время любой человек, который будет ехать от меня или даже от государя Петра Алексеевича, будет под таким надзором, что ни о каких тайных встречах быть и мысли не может, – назвал я одну из причин, почему не устанавливаю личный контакт с иезуитами.

– Будут ли они с тобой разговаривать, за то, что ты назначил плату за головы их? – усомнился Иннокентий.

– Как раз из-за этого разговаривать будут, – не согласился я с его скепсисом.

Действительно, по всем кабакам из уст в уста передают то, что какой-то даже не боярин, а полковник, пусть и герой Крымской войны, объявил войну. И кому? Иезуитам. А еще наши похождения в Речи Посполитой обрастают такими подробностями, что куда там этим… супергероям-паукам, да капитанам Америки.

Так что меня услышали. Была установлена чёткая такса, сколько буду платить за головы иерархов этой дьявольской организации.

Так, генерал иезуитов, или как там у них полностью называются звания, но главный по Речи Посполитой, будет стоить тысячу рублей. Рангом пониже – пятьсот рублей и так далее. За рядовых учителей в иезуитском коллегиуме я платил бы по пятьдесят рублей за голову.

И это были очень большие деньги. Такие, что обязательно найдутся охотники за головами, которые подзаработают. А я, подсчитав все свои доходы, уже выделил на эту войну шесть тысяч рублей. И, наверное, расстанусь с ними с таким превеликим удовольствием, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Быть счастливым от того, что отдать в никуда стоимость годового содержания целого полка, да с частичным обновлением вооружения и оснащения.

– Ведь мне достаточно только объявить, что выплаты заканчиваются… и всё, и война моя с иезуитами закончится. Более того, может быть, со временем и государя смогу убедить, чтобы чуть смягчился по отношению к католикам, в каждом из которых сейчас видит иезуита, – сказал я.

Действительно, проблема приобретает уже серьёзный характер. Из Немецкой слободы удрали все люди католического вероисповедания – таковых там не так чтобы сильно много было, в основном лютеране или кальвинисты, – и все же. Терять специалистов и возможность рекрутинга управленческих и рабочих кадров в католических государствах нельзя.

– Ты должен это сделать! – категорически заявил я. – Помоги мне… Ты уже в долгу у меня. Будем квиты. И пусть я не обещаю тебе больше ничего. Но… Ты меня уже знаешь, Иннокентий. Слов на ветер не брошу, но помогу там, где смогу.

– Что смогу, сделаю. Я выйду на них. А там… я не ведаю, ибо токмо Господу нашему…

Иннокентий уехал. Я мог бы на него надавить, чтобы выяснить все возможные связи с иезуитами. Но этого явного отступника от православной веры я специально ранее не трогал, чтобы иметь возможность выстроить переговоры с моими, несомненно, врагами. Да и он такой мерзопакосный тип, какие нужны любой власти для грязных дел. Нужно только еще немного обработать Иннокентия.

Понимаю, что лучше всего разговаривать с врагом, лежащим в гробу. Но нужно находить в себе силы и признавать, что, если меня переиграли на одном поле, то я должен либо изменить правила игры перед следующим матчем, либо подкупить судью. Это возможности для того, чтобы помножить на ноль всю команду соперников.

Карета с Иннокентием уже скрылась в лесу, направляясь не в сторону Преображенского, а в сторону моих земель, купленных ранее у Василия Васильевича Голицына. Так он даст большой круг, чтобы вернуться в Москву, но не через Семеновское же и Преображенское возвращаться. Знают там Иннокентия, как и то, кто живет рядом, у Соколиного леса.

Мне же сегодня нужно было спешить на совещание при государе. Если бы не моё присутствие, то её можно было бы назвать встречу заседанием Боярской Думы. Если бы я только докладывал, без права голоса, так и было. Не пора ли меня в бояре посвятить? Ох и будет же вони, если такое случится в ближайшее время. Сразу все против меня объединяться. Быстрее бы Петр Алексеевич взрослел. За его спиной всяко можно чувствовать себя чуть более защищенным ото всех… Правда, а кто защитит от самого Петра?

Во время последних наших встреч с Петром Алексеевичем в какой-то степени мы ещё более сблизились. Уже и не только, как ученик с учителем, я старался быть ему соратником. А еще мне удавалось сбить его порыв в сильную эмоцию, направленную всех покарать, отомстить и прочее.

Насколько государь успел восхититься той масштабной операцией, что мне удалось провести на территории Речи Посполитой, настолько его охладила история с подменой детей. Он сопереживал, было видно, что разделяет мое горе, или скорее проблему, ведь нужно верить – мой сын живой.

– Генерал-майор Стрельчин… Наслышан… Взяли Перекоп так, что в веках помнить будут, – на крыльце царского дома в Преображенском, будто бы он и был хозяином, который принимает гостей, меня встретил Артамон Сергеевич Матвеев.

Давно же я эту персону не лицезрел. Впрочем, и слава Богу. Не совсем комфортно общаться с тем человеком, которого и врагом считать не станешь, и другом не назовешь. Всегда ждешь подвоха, интриги, обмана. Вместе с тем знаешь, что в той или иной мере, но Матвеев печется о благе Отечества.

Я был удивлён тем, что обращение по новым, введённым мной чинам становится уже более обыденным делом. Меня еще недавно больше половины называли старшим полковником. А ведь государь утвердил звания. Это так в России «быстро» исполняются законы. И в одночасье такое положение дел никак не изменить.

Надеюсь, что государь ещё оценит новшества в экипировке и в знаках отличия. И станет более принципиально требовать не только с преображенцев, но и со всех остальных, использовать такие знаки. Буду в Москве, найду возможность, как этому посодействовать.

– Слышал о сыне твоём. Я направил канцлеру Речи Посполитой письмо. Призвал его поспособствовать возвращению дитя. В ином разе грозил разрывом отношений, – сказал Матвеев.

И вроде бы и сказал он это искренне. Но ведь обязательно же за такое содействие спросит после.

– Боярин, признателен тебе буду, если ещё пошлёшь кому письма, где опишешь злодеяния, что они учинили с дитём и принуждают через влияние на русского государя поступить меня не по чести. Что потом замешаны магнаты. Вот тогда, когда нависнет угроза их чести и достоинству, они зашевелятся, – сказал я.

– Хорошо! А ты сделай сына моего своим товарищем, пущай он будет полковником при тебе! – Матвеев потребовал плату взамен.

За все нужно платить, если только ты не тот, кому хотят платить только лишь за твой взгляд. Я таким пока не являюсь. Мне не по чину. Но со мной уже говорят бояре!

Я посмотрел на него с укором. Всё же то время, когда я был вынужден чуть ли не пресмыкаться перед Матвеевым, уходит. Не хочу зазнаваться или терять связь с реальностью, но мне кажется, что я имею уже большее влияние на государя, чем Матвеев. Он давит на Петра Алексеевича напрямую, я же научился это делать исподволь, словно бы невзначай, когда царь и не понимает, что его ведут к нужному решению.

– Артамон Сергеевич, хочешь, чтобы твой славный сын по стезе военной пошёл? – удивился я. – С чего за него просишь. Он уже сыграл важную партию в деле с патриархом.

– Зело много ты ведаешь, как я погляжу. Но раз сказал тебе, что потребно мне сие, тому и быть.

Действительно, я думал, что Матвеев-младший куда как более справный дипломат, чем военный. Однако в смоем мышлении вновь отошёл от парадигмы того времени, в котором пришлось оказаться. Тут пока разделение на дипломатов и военных как такового и не существует.

А вот то, что сын Матвеева не понюхал пороху, в то время как происходят такие славные события и Крым всё ещё под пятой России и пока, в ближайшие полгода, нет смысла оттуда выводить войска, – вот это окно возможностей. Ведь потом всех юношей, которые захотят стать рядом с Петром и быть проводниками реформ, обязательно спросят: а что они делали, когда русские войска брали Перекоп?

Это, наверное, можно сравнить с уклонистами во время Великой Отечественной войны. Они были презираемы в обществе и на серьезные должности таких не брали.

– Боярин, ты же понимаешь, что как русский человек и тот, кто радеет о чести и достоинстве нашего государства, ты обязан был сделать всё то, чтобы сына моего вернули… – я посмотрел в глаза влиятельнейшему человеку России.

– А ты со словами не играй. Не с тем кружева из словесов плетёшь. Ты должен показать моего сына с той стороны, кабы государь его рассмотрел. Я же сделаю всё, чтобы сына твоего вернуть. А ещё слышал я, что заводы собираешься строить? Один так уже и строится? – Матвеев решил из ситуации выжать максимум.

– Так и есть, боярин. Я говорил тебе уже о том, что в долю в заводах взять можно, если пожелаешь на паях со мной быть. Али подскажу тебе, где лучше поставить твой завод. Недалече от моих. Там и от казаков оборонимся разом, и от киргизов, и от кайсаков, – я состроил серьёзное выражение лица и пристально посмотрел прямо в глаза боярину.

Матвеев от такой наглости даже пошатнулся.

– Если можешь, верни мне сына моего. А ещё не мешай делать то, что я делаю. Возьму твоего сына и возвеличу его так, как и себя не стал бы. Но и ты серебра не пожалеешь на создание новых полков – для своего же сына. Но если прилежно он будет заниматься в Преображенском, то я быстро смогу нашептать государю, что добрый генерал-майор у него появился, да ещё и знатного роду Матвеевых, – накидывал и я условий. – И, если помнишь, ещё ранее, когда только ты меня увидел, обещал я серебряные копи подсказать тебе, где есть. Нынче понимаешь, что словами я не кидаюсь. Будет тебе серебро, и много. Помоги мне!

Я почти уверен, что Артамон Сергеевич что-то знает про моего сына и что-то может сделать. По крайней мере, по поводу Петра Егорьевича, крестника своего, должен был подсуетиться и царь. Сомневаться в том, что у Матвеева недостаточно ресурсов, не приходится. Как минимум, по дипломатической линии – немало кого, вплоть до англичан, с которыми у Матвеева много связей, в том числе и по линии почившей жены. Всех на уши поставит, если будет мотивирован.

– Если ты научился шептать государю, а то нашепчи, что уходить из Крыма надо. Плохая болезнь чуть было не побила всё наше войско. Черная оспа ходит по ханству, чума. Ничего нам Крым не даст доброго, – сказал Матвеев. – Пограбили и будет.

Удивительно, но в этом я был с ним солидарен. Частично. Ну да, Крым нужно оставлять. Именно полуостров, закрепляясь на Перекопе. Пока у нас нет надёжного логистического плеча, и разделяет неосвоенное Дикое поле, мы вынуждены постоянно встречаться с десантами турок. Сдержать их можно только на мощнейшем укрепленном районе в Перекопе. И то, при этом нужны еще базы по морю, пусть и Азовскому.

Конечно, мне хотелось бы, чтобы Крым окончательно стал Россией. Но приходят сведения, что в Гизляре началась эпидемия чумы. Кроме того, в Крыму свирепствует эпидемия оспы.

Так что единственным способом, как нам выйти из этого положения, – это максимально разграбить Крым, уничтожить его экономику, вывести коней, серебро, золото и даже последний медный котёл забрать. Луки, сабли… Все оружие изъять. Да и частью я бы молодых парней забрал. Сибирь большая, ну или еще куда дальше их отправить.

Так Крым станет не просто больным человеком Европы, а умирающим.

– Сто тысяч… Сделай такие вложения в стрелецкое Торгово-Ремесленное товарищество, – решил я выторговать чуть больше условий.

– Тебе палец в рот положить, так всю руку откусишь… пятьдесят долей того товарищества хочу себе.

– Тридцать долей даю и за двести тысяч, – стараясь быть решительным и категоричным, сказал я.

Матвеев усмехнулся. А я уже знал, что у него есть первый заработанный миллион. Причём Матвеев смог запустить свои клешни и в те трофеи, которые приходят из Крыма.

Разграбление полуострова не заканчивалось ни на минуту. Никто в России не верил, что Крым можно удержать. И даже если бы я решил так, то против мнения большинства было бы крайне опасно идти.

И, по сути, что нам даёт Крым? Пока у турок есть относительно сильный флот, пусть в остальном и состоящий из галер, нам придётся распылять свои силы по всему побережью, чтобы не дать осуществиться десанту. И это просто невозможно…

И вот об этом я и докладывал на совещании в присутствии государя. Порой нужно принимать решения и неприятные. Это чтобы после приятностей было больше.

Глава 13

Преображенское.

26 июля 1683 года

Снисходительные взгляды, даже брезгливые. Приемный зал царских хоромов в Преображенском был забит под завязку. А ведь здесь еще не все люди, которые могли бы присутствовать на Совете при государе.

Ищем толкового архитектора. К сожалению, среди русских людей таковых не имеется. Очень важно, чтобы началось массовое строительство. Ведь стройка – это один из маркеров изменений во всем государстве, показатель развития и признак успешности правления.

Тем более, когда идет строительство знаковых, государственного значения, объектов, да еще и в новых стилях. Хотя, путь и хотел бы я барокко заменить на классический стиль, но, боюсь, что таких резких переходов нынешнее русское общество не оценит.

Вместе с тем, я свою московскую усадьбу я перестраиваю в барочном стиле. Но она и была построена таковой. А вот к строительству царской резиденции в Преображенском нужно подходить с большим вниманием. Это должен быть своего рода Петергоф, но московский. Или, скорее, Гатчино, со своими милитаристским стилем. Все же тут, в Преображенском, не прекращается работа по созданию новой военной элиты России.

На данном этапе тут, в трех военных городках, обучается три тысячи рекрутов из крестьян, два полка мещанских и полк дворянский. С моим уходом сама собой и завершилась работа по переподготовке сотников и десятников стрелецких полков. И это печально. Вед нельзя оставлять старые полки, в этом нет смысла. Все полки должны быть новыми: с новым вооружением, пониманием тактики линейного боя, штыкового, даже рассыпного, хотя с этим я сильно забегаю вперед.

А еще своего рода войска специального назначения тренируются в моей усадьбе. И сейчас, с возвращением лучших бойцов, тренировки стали не интенсивные, а, я бы сказал, ожесточенные. И я принимаю участие в процессе обучения. По мере свободного времени.

Вот, к примеру, доклад, который я прямо сейчас зачитывал в высочайшем присутствии, пришлось готовить два дня по четыре часа кряду. И то быстрее получалось благодаря чернильнице-непроливайке – простой конструкции, выполненной из глины с отверстием в середине. Ну и не гусиным пером я пишу, а со стальным наконечником на деревянной ручке.

Нужно думать над составом чернил быстрее и «изобретать» шариковую ручку. Эх! Как же в будущем не ценятся такие изобретения, как тетрадь, ручка…

– За три года мы большими усилиями сможем построить сеть засечных крепостей и через них наладить снабжение. Крымских набегов ждать больше не придётся. Потому крестьян можно садить даже в степях. У нас уже есть союзники из ногайских беев. На Дикое поле можем привлечь союзных нам калмыков… – докладывал я.

Бояре, которые собрались на совещание, смотрели на меня с недоумением. Они явно заготовили множество доводов к тому, что нам нужно оставлять Крым. Они считали, что я хочу всеми силами удерживать захваченные территории, что буду упорствовать в этом и уже «нашептал» нужное царю. Пусть боятся. Но, я включил все же рациональное мышление и логику.

Совещание было созвано после того, как пришли сведения от Григория Григорьевича Ромодановского о том, что санитарные потери резко увеличились. И уже ни для кого не секрет, что такими темпами не нужно и войны, чтобы русская армия сточилась.

Я знал об обстановке. Эпидемиологическая ситуация, действительно, была серьезной. В моей дивизии, что радовало, болезней не было и карантинные меры приняты своевременно.

– Повинно отправить Ромодановскому всех лекарей, которых можно будет нанять, в том числе из немцев. Строгий карантин… Сожжение тел погибших, окуривание дымом улиц, кормление солдат и офицеров шиповником, лимоном… – объяснял я те необходимые меры, которые нужно было принимать сразу же.

Впрочем, Ромодановский уже стал вводить карантинные мероприятия. Может, и удастся сохранить большую часть русского войска. Ну так нам она еще пригодится. И очень скоро.

– Государь, Крымское ханство, если его нынче разграбить основательно, станет только сложным для нас. Нужно будет кормить тех людей, что там останутся. Турки постоянно будут высаживать свои отряды… Растратим только много сил своих, – поддерживал мое решение Матвеев.

Остальные бояре были словно статистами. Кивали своими бородатыми головами, соглашаясь со всем сказанным. Они готовились к тому, чтобы устроить мне выволочку. А тут…

– Я принимаю это. Крым основательно очистить, забрать все, Перекоп сравнять с землей и уйти, – сказал государь.

Я, было дело, дернулся возразить, но принял решение Петра Алексеевича. Его решение, или Матвеева. Не хотел я покидать Перекоп, но, лучше уж так, чем оставаться в Крыму и проигрывать. А еще мне нужно другое решение от государя. И оно прозвучало почти сразу.

– Я решил помочь своему венценосному брату, императору Карлу. И тебе, генерал-майор Стрельчин, надлежит в ближайшее время собрать пятнадцать тысяч добрых воев, дабы были на конях, и отправиться под Вену, – сказал Пётр Алексеевич.

Сам же говорил государю, что мы обязаны показать Европе, что у России есть сила и что она может прийти на выручку европейцам. Пора входить в европейскую политику, вылазить из изоляционизма. Нам придется это сделать. Без того, чтобы использовать европейцев, Россию на новый уровень не поднять.

Приход русских войск под Вену позволит создать прочный союз. Как бы то ни было, но османов нужно бить. Это наши сейчас такие враги, когда в последующем противостоянии должен остаться только один. И без Австрии, как мне кажется, на данном этапе бить османов будет крайне тяжело. Наша экономика этого не выдержит. Австрию нужно принуждать к союзу.

Решительный шаг, наподобие того, как в иной реальности сделал Ян Собеский, только упрочит будущий антитурецкий союз. А возможно, это позволит сохранить Священную лигу на несколько десятилетий, и тогда Россия сможет разделить тягость не прекращающихся войн с османами.

– Тебе, Егор Иванович, токмо на пользу дела пойдет то, что отправишься на войну, а уж твоему горю поможем всеми силами, – заверил меня Матвеев.

Он меня заверил, что все дипломатические шаги, чтобы вернуть моего ребёнка, уже сделаны. Да и не только дипломатические. Вся Москва бурлит от того, что огромные деньги обещаны за убийство иезуитов. Уверен, что немало горячих голов уже отправились в Речь Посполитую, чтобы там искать своих жертв, убивать их. Правда, я так и не понял, какие доказательства могут быть предъявлены мне.

Ну что ж… Если нужно спасать Священную Римскую империю, так почему бы это не сделать с Россией. А ещё я очень надеялся, что это не удастся сделать польскому королю. Пусть бы он получил отлуп.

– Разрешение на проход через земли Речи Посполитой уже получено, – подтверждал Лев Нарышкин.

В последнее время он, насколько я знаю, он неплохую активность проявлял.

– Могу ли я просить Ваше Величество иметь такую бумагу, которая бы запрещала мне уходить в подчинение кому-либо иному, к тому же польскому королю? – спрашивал я.

– Будет тебе такая бумага. Боярин Матвеев озаботится о сём, – отмахнулся Пётр Алексеевич. – Но и ты не подведи. Всему, чему меня научал и ратных людей, все покажи. И пули свои дальние и русские штыки. Я хочу, кабы к нам присматривались, кабы прибывали люди сюда из Европы и работали.

Вот так и заслушался бы. Моими словами же говорить. Впрочем несложно государю внушить правильный ответ, когда он к нему и сам склоняется.

Но перед отъездом обязательно ему проясню государю, что вопрос от «спасителе» Европы этот не праздный и очень даже важный. Потому-то мне нужно быть самостоятельным. Если буду в составе польского войска, то и слава отойдёт польскому королю, а не русскому царю. А стану действовать самостоятельно, то есть лично прославлюсь, и имя молодого государя русской державы будет на слуху у европейцев.

Если, конечно, я не сгину. Но ведь вся жизнь наша – это риск. Жизнь – самая опасная штука. Говорят, от неё умирают. Так что, нечего кручиниться и бояться. Нужно действовать. Ещё бы сына вернуть… И тогда у меня бы было два сына. И дочку хочу…

– Две седмицы на сборы, – определил государь время. – С тобой пойдет австрийский посланник Таннер. Он поможет.

А ведь мне не так уж и важно было иметь две недели, если речь касается только лишь подготовки войска. Моя дивизия нынче в Крыму, и мне остаётся лишь взять ещё на усиление три роты преображенцев, готовые тяжёлые повозки, ещё две сотни штуцеров и новых пуль к ним. И всё… Я готов… С остальными своими бойцами встретимся у Крыма. А еще выяснить бы, что не так с этими письмами с печатью Акулова. Ведь старшина все еще должен быть в Крыму.

* * *

Краков.

28 июля 1683 год

Король Речи Посполитой, Ян Собеский, давал приём в Кракове. Всё было готово для того, чтобы славные польско-литовские хоругви, немного пехоты, в том числе и немецких наёмников, отправились в поход.

Король хотел максимально насладиться этим ощущением спасителя, избавителя Европы от ненавистных турок. И даже австрийские дипломаты, бывшие на приёме, не гнушались самой примитивной лести, удобряя и без того плодородную почву, помогая взращивать королевское тщеславие в абсолют гордыни считавшего себя потомком великих воителей сарматов короля Речи Посполитой. Собеский купался в лучах славы еще до того, как эта слава к нему придет.

Но сегодня в старом дворце, где ещё более ста лет назад была резиденция польских королей, не было видно особенных богатств, кормили самой простой едой. По крайней мере, эту еду считали простой те люди, которые собрались на приём.

Король хотел показать, что он чуть ли не бедствующий рыцарь, который пресыщается, прежде всего, не рейнским вином и не жаренными на вертеле куропатками и ягнёнком, он сыт своей честью и доблестью. Хотя и все остальное на столах было и в изобилии.

Ян Собеский ничего, кроме того, что собрал немногочисленную армию, ещё не сделал, но уже находились те, которые называли его избавителем Европы.

Уже завтра часть войск, передовые хоругви мужественных крылатых гусар, последуют за татарскими всадниками, призванных играть роль войсковой разведки. А послезавтра последует и скромный, аскетичный обоз короля.

Ну разве же это нескромность, когда в обозе будет всего-то сотня слуг, один публичный дом на выезде и так мало… всего лишь тысяча бочонков с мёдом и вином. Как ни как, ляхи на войну едут!

Впрочем, сила у польского короля была не такая уж и дутая. Крылатые гусары всё ещё представляли собой лучшую конницу Европы. Артиллерия всё ещё считалась очень хорошей даже по европейским меркам.

Уже далеко не молодой король, с головой искупавшись в лучах славы, сотканной из лести и возможных будущих заслуг, изрядно устал. Он уже не тот сильный выносливый воин, которым являлся ещё лет так двадцать назад. И годы своё берут, и болезней немало появилось. И спать научился практически везде, где только сядет удобно.

Вот и сейчас, покинув шумный приёмный зал, король занял одну небольшую комнату, которую ещё не так давно, когда был особо охоч до женщин, выбирал себе не для сна, а дабы в тайне, о которой все знали, насладиться очередной пассией. Сколько платьев тут было снято! Наверное, не меньше, чем в любой женской спальни.

Если следовать логике ещё десятилетней давности, то сейчас к королю придёт красивая женщина обязательно шляхетского роду. Она будет податливо ублажать своего правителя, неизменно выторговывая что-либо для себя, но все же, скорее, для мужа или родственников. Как истинный рыцарь, в меру своих своих возможностей, король выполнял практически любые прихоти женщин, которые дарили ему удовольствие.

В дверь постучали. Придремавший король разлепил веки. Больше всего ему сейчас хотелось спать. А если придёт женщина, то пусть бы погладила короля по голове, он бы уткнулся челом в её бёдра и насладился бы сладким сном. Но он ждал не женщину.

– Ваше Величество, – войдя в комнату, генерал иезуитов в Речи Посполитой Нарушевич даже не потрудился поклониться.

При этом обращение иезуита сочилось всё с той же лестью и тональностью, с которой только что восхваляли короля.

– Да, я уже и забыл, что назначал тебе встречу. Скажи мне, хорошо ли иезуитам в Речи Посполитой живётся? – спрашивал король.

Ян Собеский подобрался. Не следует, чтобы хоть кто-то видел его расхлябанным, не собранным, сонным стариком. Гонор придавал силы королю.

– Я хотел поговорить с тобой, чтобы ты рассказал, что это за история такая с ребёнком. Уверен, что ты, как и Орден, прекрасно знаете, что вас обвиняют в похищении крестника русского царя, – расположившись в кресле подобающим видом, опершись на спинку, приподняв подбородок для пущего величественного вида, говорил король.