Текст книги "За Веру, Царя и Отечество! (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Валахия.

25 сентября 1683 года

– Кто? – тут же, пробуждённый, спросил я.

Сон, как рукой сняло. Хотелось активности. Активно помножить на ноль предательство в моем корпусе. Ведь по этому поводу меня разбудили?

– Ночью двое ногайцев отправились до крымцев тех, а такоже и трое казаков, – сообщил мне один из бойцов.

И те и другие… Кому доверять вообще?

– Как и казаки и ногаи? Надо было одних перехватить, – сказал я, уже подвязывая свою шпагу.

– Так перехватили ногайцев, – пожал плечами воин. – Я такоже умыслил, что нужно ногаев брать и не пущать.

Я посмотрел на него.

– Глеб, а ты вырос в моих глазах! – сказал я.

Он посмотрел на себя, втыкая подбородок в грудь, словно бы ожидая, что росточком стал побольше. А потом недоуменно на меня.

– И не углядел я, что вырос, – сказал он.

То ли выражение для этого времени свойственно, то ли я несколько переоценил своего человека. Его умственные способности.

– Говори, кто из казаков? – сказал я, уже выходя из своего шатра.

– Ефим Лизагуб, – сообщили мне.

Это имя ничего для меня не значило.

– Кто такой и почему его старшина Акулов приважил рядом с собой? – на ходу спрашивал я.

– Так как такого не приважить, коли он сын полковника Черниговского? Славу добывать себе прибыл в Крымских походах, и вот нынче и в Австрию с нами сподобился. Видать, что лукавил, – говорил Глеб.

Я даже остановился и посмотрел на него.

– Ты обо всех знаешь? И о казаках и о нагаев? Кто чей, зачем прибыл? – спросил я.

– С ногаями сложнее. А так, да. У костров люблю постоять. Сегодня там, завтра… не там, а там…

Поразительно! Он замечает, привечает, знает о других многое, но два слова связать не может. Нужно взять шефство и подучить лично. Природные же способности в наличии. Может быть алмаз огранки требует?

А вот то, что этот Ефим является сыном черниговского полковника, было весьма занятно. Но и на первый взгляд сильно усложняло ситуацию.

Что касается казаков, да и других людей, то кого я знал из истории, старался отслеживать. Так, к примеру, Ивана Скоропадского знал – сейчас он как раз в Чернигове и ошивается. Узнавал я и про Мазепу, считающегося нынче самым ярым почитателем Москвы. Таким, что это может вызывать серьезные претензии у самих казаков. Странно, конечно…

Пока в отношении этих лиц никаких действий не предпринимал, но предполагал иметь их в поле зрения. И что-то мне подсказывает, что дело отнюдь не в Мазепе, который, безусловно, считался в иной реальности предателем и подонком, и, наверняка, и в этой реальности мало чем отличается. Вопрос стоит в системном заговоре против России со стороны элиты запорожских казаков.

Идея независимости гетманства? Отчасти. Малой части. К примеру, на запарожцев, как и черниговцев, не распространяется закон о винокорении. Они гонят горилку и торгуют ею без каких-либо податей. Да и субсидии, реестр, от Москвы получают. Там денег немало, и воли немало, чтобы ими распоряжаться по собственному усмотрению. Тот же Мазепа, бывший в иной реальности долгое время под рукой Москвы, оказался богатейшим человеком, наверное, так и всей России.

Скоро я стоял у небольшого навеса, под которым устроил себе лежбище предводитель ногайцев Ибрагим. Именно к нему сперва я решил сходить и выяснить, почему это ногаи бегают и нашим врагам сообщают новости.

– Вставай, уважаемый! Горе посетило меня, и ты, как я надеюсь, это горе со мной разделишь, – сказал я, не дойдя метров десяти до командира ногайского отряда.

Мне, командующему всем корпусом, преградили дорогу его нукеры. И как бы ни хотелось прямо сейчас дать приказ обезвредить этих двух бойцов, которые осмелились преграждать мне дорогу, я пока повременил с решительными действиями.

– Что случилось, что ты меня тревожишь, когда я вижу сладкий сон? – перевёл мне переводчик ответ, которого я предусмотрительно взял с собой.

В отблесках горящего рядом костра я изучал лицо и реакцию Ибрагима. Бывают люди столь артистичные и умеющие лгать, что понять, когда они говорят правду, крайне сложно.

Однако нужно, действительно, быть мастером лжи и обмана, если тебя вдруг подняли с постели, а ты тут же сообразил, что к чему, и начал притворство. Да и какие стальные нервы нужно иметь, когда знаешь, что от твоего имени в сторону врага отправились люди, чтобы сообщить планы русского корпуса. Как минимум, сон не придет.

– Если ещё один раз когда-нибудь кто-нибудь из твоих воинов против меня обнажит свою саблю, то я буду считать тебя и всех тех людей, которые с тобой, своими врагами, – говорил я. – Если этих нукеров ты не отправишь уже поутру в свои кочевья, долой от моих войск, я буду их судить. Или же я их прямо сейчас убью?

Тон мой был решительным, и я готов был исполнить свои угрозы. Но посчитал, что прямо сейчас пролитая кровь может стать существенной проблемой в будущем. А в моих расчётах ногайцы играют немалую роль. Тем более, что они до этого времени вполне исправно выполняли все те боевые задачи, которые я ставил перед ними.

– Они молоды и неразумны. Егор-бей не суди их строго. Они поклялись мне в верности, но и тебе через мою клятву. Но я отправлю их домой в кочевья, – с некоторым сожалением, посмотрев на своих нукеров, сказал Ибрагим.

– Но мне нужна кровь некоторых твоих людей, – кивнув в знак согласия на одно решение, я начал озвучивать необходимость другого.

– Зачем тебе кровь тех, кто готов воевать за тебя? – предводитель ногайцев явно опешил от моего заявления.

Я быстро, вкратце рассказал, что случилось, и что его воины были пойманы на предательстве. И эта провинность была куда как сильнее, чем преградить мне дорогу.

– Они в твоей власти. Они предали и меня тоже. Так как я поклялся на Коране, что буду верен тебе. И ты через жену свою, получается, что родственник мне, раз признал тебя твой тесть, – сказал Ибрагим.

Я несколько разочаровался, что предательство со стороны ногайцев – это, скорее, частная инициатива нескольких человек, чем какая-то системная измена. И даже не могу понять, почему в этом случае я расстроился. Может быть, всё же так до конца и не доверяя ногайцам, жажду их обличить во лжи? Но это политически неверно, да и в военном отношении они нужны.

– Ты сам казнишь их прилюдно, как преступившим клятву, данную на Коране. Не мне даже… ибо иные сочтут, что клятва неверному не имеет силы. А вот то, что именем Аллаха клялись… Эта кровь напомнит о честности перед Создателем, – сказал я.

– Я понял тебя и сделаю так, как ты сказал, – в голосе командира ногайцев, как не хотел, я не смог услышать нотки сожаления.

– И это будет справедливо, – сказал я.

Не хочу я лишней крови. Но… так уж бывает, что если не пролить каплю, прольются реки. Есть те люди, которых можно и словом убедить, иные понимают жесткость.

Я поспешил из той части лагеря, где располагались ногайцы. С ними понятно. Думаю, что еще и сообщников можно будет узнать. Но вот с казаками чуть сложнее. И еще важно, чтобы не узнали ногайцы, что их соплеменников казнили, а казаков, нет. Хотя, для этого есть у меня отговорка в том, что казаки побежали не говорить о реальных планах моего корпуса, а вводить противника в заблуждение.

– Ваше превосходительство, казаки вернулись, и мы их схватили, – сказал через некоторое время Глеб.

– Не сильно их, но приложите. Пара выбитых зубов только на пользу пойдет, – сказал я.

– И все? – недоуменно сказал Глеб.

– Еще составить бумагу черниговскому полковнику. Написать там, что великую милость оказали сыну его. И выжить должен только Ефим Лизогуб… это тоже ему наказание, что его други умрут. Но не здесь, а… – сказал я, улыбнулся. – Давай я тебе все разложу. Коли уразумеешь, как оно есть, – добро. Толк с тебя будет. Нет? Ну тогда я ошибся в тебе.

И принялся объяснять. А еще порой важно самому себе проговорить решение в голос, чтобы словно посмотреть со стороны на правильность.

Сам же для себя я решил, что если сейчас не поступлю милосердно и просто не отпущу этого сына черниговского полковника, то разбираться с запорожской сечью придётся уже в скором времени.

Там всё-таки происходит брожение, непонимание ситуации, тревога за свое будущее. Это с учётом того, что Россия уже набирает определённые обороты и Крым наш. Того и гляди, но запорожцы устрашатся и начнут действовать против России. Они же не нужны, если останутся в таком же виде, как сейчас. Крымская опасность отпадает, а запорожцы в основе были нужны для противодействия татарам.

Сейчас просто не нужно. Ну, может, не прямо сейчас, но, когда Россия окончательно освоится в Крыму и будут развиты логистические пути доставки всего необходимого той группировке войск, которая должна будет там стоять, тогда потеряется сама суть Запорожской Сечи.

Они тогда казаки оказываются как кость в горле – ненужным активом, на который всегда стоит обращать внимание, чтобы не ударили в спину. И даже таким путём, чтобы многих из запорожцев поставить на реестр в России, проблему не решить.

– Что понял? – спросил я у Глеба.

– Что лучше полковник Черниговский, коий должником будет, чем сложности и негодование казаков малоросских и запорожских, – сказал Глеб.

Не безнадежный.

Я улыбнулся и отправился к себе. Пока встречаться с казаками-предателями, с теми, а это уже понятно, кто украл печать старшины Акулова, не буду. Так для Ефима Лизогуба более радностной будет новость, что его не казнят на месте. Да и письмо пусть подготовят к его отцу, отправят сразу же людей в Чернигов, чтобы наверняка опередить Ефима.

Сон никак не шёл, хотя было ещё темно. Да и меня съедало любопытство: поведутся ли татары, уйдут ли в сторону Белграда.

Ну а когда такое настроение, когда есть время, я всегда беру лист бумаги и чернильницу с пером. Что у нас сегодня? Учебник по химии? Не самая сильная моя сторона. Но чего только не сделаешь для родной, русской, системы образования.

Сложно писать учебник по предмету, который в школе был не самым любимым, а после школы мало пригождался, ну если только не в военной сфере. И нет, не только потому, что я не знаю элементарные школьные программы по химии из будущего, хотя, признаться, в органической химии я слабоват.

Проблема заключается в том, что химия в этом времени практически и не развита. Есть такая наука, или околонаука, как алхимия, которая на грани религиозной ереси и преследуется.

Так что из всего вороха знаний, которые были у меня в голове и которые я смог вспомнить относительно этой науки, нужно было выделить то, что нужно прямо сейчас. И что можно, тоже.

А нужно…

– Алюминий… – вслух сказал я, записывая это слово.

Что такое алюминий для сегодняшнего дня? А это то, чего и не существует вовсе пока. Но… В иной реальности алюминий продолжительное время был баснословно дорогим. Богатые люди ели с золота, а баснословно богатые – с алюминия. Так почему бы в этом времени не быть такому?

Так что алюминий – это больше, чем золото. Это металл, за который дадут деньги, сопоставимые с золотыми жилами. Только если к маркетингу подойти с умом. Например, не насыщать рынок, а сперва создать эксклюзив и подарить… Французскому королю, к примеру, папе римскому… Еще сказать, что это из Китая и металл использовали императоры и великие ханы некогда, и только они. Ну и далее, в том же духе. И постепенно, но регулярно, получать сверхприбыли.

Нет, я специально ещё пока не узнавал, может и кто-то алюминий тайком производит, ибо не так-то и сложно звучит, если уже есть металлический натрий. Нет? Так можно придумать, как из руды, квасцев, извлечь ртуть другими методами.

Нет, не в промышленном масштабе добывать алюминий не получится. Для этого нужно слишком многое, и вряд ли даже за ближайшие лет сорок удастся развить химию настолько, чтобы получать алюминия много.

Да и разве нужен он в промышленном масштабе? Каких-то сплавов с этим металлом нам не нужно. А чтобы произвести один килограмм алюминия, пусть даже повозившись при этом целую неделю, – такие способы имеются и могут даже быть применимы при сегодняшнем развитии.

Так что я стал быстро записывать всё то, что знаю об этом металле и способах его выделения. Ну а также о том, где можно найти руду с алюминием в примесях.

Признаться, до этого способа заработка, как кажется, лёгкого и быстрого, я додумался буквально на днях. Нужно продолжать копаться в своих мозгах, вспоминать очевидное и пробовать все знания, которые только у меня имеются, или даже догадки, чтобы каким-то образом их соотносить с нынешней ситуацией.

– Господин генерал‑майор, – мою работу прервал Алексашка Меньшиков, – до вас пришли.

– Слышу, как Акулов лается за моим шатром. Пускай немного обождёт, выговориться. Иначе поссоримся перед боем, – сказал я, посыпая песком только что дописанный лист бумаги.

Столько ритуалов и столько терпения и усидчивости нужно, чтобы писать в этом времени!.. Прямо… Вот не пожалею никаких денег и, когда вернусь в Москву, найду лучшего ювелира, или даже закажу его из какой‑нибудь Голландии, но пусть мне сделает шариковую ручку. У ювелира получится, не думаю, что это сильно мудрено. Сложно? Да! Не для массового производства, но себе я сделаю.

Вот только я даже не могу представить, как можно писать шариковой ручкой чернилами, какие есть в моём распоряжении. Но, надеюсь, немного сгустить их всё же удастся.

– И это… Ваше превосходительство, – Сашка состроил обиженное лицо.

Такая гримаса у него получилась, что даже в свете всего двух свечей я смог отчётливо рассмотреть все интонации, которые он захотел передать мимикой этот ушлый прохвост.

– Что тебе, Александр Данилович? – усмехнулся я, уже предполагая, в чём именно кроется обида Меньшикова.

– Так отчего меня‑то не взяли в дело? Да и не предупредили вы меня о том, что и казаков брать будете за вымя, – сказал он.

– Годков‑то тебе сколько, Алексашка? Двенадцать. Ты отрок лихой, да вот только молодой ещё. Вот когда обучишься всему тому, что я хотел бы, чтобы ты знал, тогда и будешь ведать о всех моих планах. Может, когда‑нибудь и советовать сможешь, – строго, менторским тоном сказал я. – Давай, приглашай уже Акулова.

В шатер влетел ураган. Веселая у меня ночка. А еще и татары в восьми-десяти верстах стоят и, если они не уйдут, то завтра бой. И предатели и… тоска по дому. А тут Акулов…

– Сядь! – прикрикнул я, а потом уже спокойнее сказал: – Ну чего ты, старшина?

– Егор Иванович, что ж ты обиду‑то мне такую учиняешь? – и этот обижается.

– Да вы чего все такие обидчивые? – усмехнулся я.

А потом резко посерьёзнел, показывая Акулову, что никакие его эмоции сейчас меня не волнуют, кроме тех, что нужны для разбора дела.

– Ты, старшина, у себя под боком пригрел змею. И сам должен понимать: раз твоих людей есть за что подозревать, должен я и тебя проверять. Помнишь, я говорил, что у казаков, которых мы изловили, была какая‑то печать? И что там были крамольные письма на меня? А чья печать – знаешь? Не догадался?

Акулов недоумённо пожал плечами. И ему я верил: бесхитростный он человек, хотя и вояка знатный.

– Твоя, старшина. Печать там была такая, словно бы ты все крамольные письма на меня написал. Подставляли тебя. Вот и изловил я тех татей, которые твоими печатями пользуются. А ты уж сам подумай да скажи мне, кто ещё причастен к тому делу. Здесь измена государева, – сказал я.

– Порублю суку! – прорычал старшина.

– Сына полковника Черниговского порубишь? Рубать‑то ты умеешь, а вот мыслить – не совсем. Как, думаешь, полковник Лизогуб поступит, когда узнает, что его сына изрубили?

– Так, по всему видать, полк подымет, ежели он только в том полку в почёте, – не задумываясь, ответил Акулов.

– Запорожцы и малороссы и без того будут сердиты, так как они уже и не потребны России: Крым нынче наш. По что нам вольная казацкая гетманщина? – сказал я.

– Этак и донские казаки не потребны, – нахмурив брови, сказал старшина.

– Донское казачество – иное. У вас гетманов нет, и служите вы русскому государю, хотя также бунтовать горазды. И коли уж случится, какой Кондратий вожу поймает, так придём наказывать вас люто. Но мы же с тобой добре воюем, друг друга не задеваем. Так и дальше можем поступать. А вот с запорожцами дело иное, – сказал я.

Та письменная работа, основы неорганической химии, которую я только что делал, в значительной степени охладила мой пыл и желание расквитаться со всеми: посечь, порубить, повесить или сжечь. Письмо пером, наверное, стоило бы вводить в свои методики психологам из будущего: уж сильно оно настраивает на другой лад – заставляет забыться и успокоить нервы. Ну или, наоборот, ещё больше нервничать, но по другому поводу. Кляксы, порченная бумага.

Так что я решил поступать иначе.

– Я сам поговорю с теми тремя казаками, которые сказали татарам то, что нужно было татарам узнать. Я использовал казаков, что с Ефимом Лигозубом. Жду, что к утру мы выйдем из леса – там уже никого не будет, и мы сможем дальше продолжить свой путь. Повоевать‑то мы ещё успеем, – сказал я.

– Так, а мне что делать?

– А ты, старшина, со своими есаулами да хорунжими поговори, чтобы более такого не было. Кто не хочет воевать за Россию и быть со мной, пусть катится ко всем чертям. А иных, кто ещё попробует врагу нашему служить, тех на кол сажать буду. И ты мне в этом не помешаешь. Наведи в воинстве своём железный порядок. Да, видел я, что пьют они у тебя, бражничают через ночь. Где только берут?

– Наведу… В походе бражничать не дозволю, – прорычал старшина.

– И с себя начни! – сказал я с восклицательным знаком в голосе.

Нравится мне играть на психологии людей. Вот сейчас Акулов чувствует свою вину, и молчит в тряпочку, даже несмотря на то, что я лезу в его вотчину и требую того, что, по идее, должен был требовать сам старшина.

А мне не нужна вольница. Мне нужен ручной казачий командир. Тем более, что после Крымского похода все казаки, которые были с Акуловым, вдруг неожиданно стали богатыми людьми, и даже приобрели себе что‑то вроде крепостных.

Да, я был удивлён: на вольном Дону, где, вроде бы, как и выдачи нет, и каждый может стать казаком, оказывается, есть такая кабала, которая мало чем отличается от элементарного крепостного права во всей остальной России.

Через некоторое время у меня в шатре был тот самый Ефим Лизогуб.

– Значит, так. Я даже не буду пытать тебя о том, кому ты служишь, и за что веру Христову продал, клятву свою преступил. Потом, я уже отписал твоему батюшке, и письмо это уже на пути к Чернигову. Но я отпускаю тебя с тем, что от батюшки твоего в будущем жду услугу для меня. Если что-нибудь понадобится, он откликнется, – говорил я, глядя прямо в глаза предателю.

– Батюшку моего сюды не чепай! – достаточно борзо выпалил Ефим.

А ведь и глаз у него заплывший и пару зубов лишился в назидании. И все равно…

– Если ты не согласишься на то, что нынче я тебе поведал, то другое письмо отправится государю и Боярской думе в Москву. И уже они пусчай и решают: добрый ли полковник в Черниговском полку, али же нажать на иных полковников, дабы батюшку твоего сместили да с позором выкинули, – сказал я.

В принципе, долго рассусоливать я не собирался. Если бы сейчас Ефим отказался, то я поступил бы ровно, как и пугал его. Так или иначе, разбираться с казачеством и с тем, что там себе думают черниговские или другие полковники, – это одна из задач, которая сейчас стала для меня острой. Вот чую, что там немалая крамола затихарилась.

Это ведь когда Мазепа предавал Петра, то не только он один это был. И не за ним тоже пошли, хотя и небольшим числом. А кто‑то просто не знал, что Мазепа предал; не успели к нему присоединиться, а после уже было поздно.

– Согласен я.

– Вот. Забирай своих ухарей. Казаки, вам три дня ходу, чтобы не удумали вы развернуться, добежать обратно и рассказывать татарам или османскому султану, куда и как мы идём.

Я усмехнулся и посмотрел на Лизогуба:

– И спасибо тебе за службу. Но ничего не узнали крымчаки: думают, что мы срочно направляемся к Белграду, чтобы громить обозы турецкие. А мы туда не пойдём.

Не удержался – захотел увидеть в свете догорающих свечей разочарование и недоумение, которые возникли на лице казака.

Его увели. Я ещё раз подумал, пока не поздно, пока этого предателя не увели, правильно ли я сделал?

С одной стороны, конечно, нужно было проявить жёсткость – даже казнить Лизогуба.

Кстати, сколько ни повторяю про себя эту фамилию, вспоминаю, что был кто-то из запорожцев весьма знатный, по‑моему, даже Ефим Лизогуб. И было это в начале следующего века. Так, может, я общаюсь с каким‑нибудь вероятным будущим лидером запорожцев?

Впрочем, история уже сильно меняется, и далеко не факт, что Ефимка вдруг станет кем‑то важным.

Спать? Нет, бессмысленно. Уже началась побудка. И сегодня у нас или бой, или быстрое продвижение и… бой. Без боев уже скоро не обойтись. Ну так зачем мы здесь? Не на прогулку же вышли?