Текст книги "Русский век (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Некоторых австрийских офицеров, которые ещё только что смеялись во время обеда над русскими, начала терзать совесть и в них взыграла честь. Они пробовали останавливать своих солдат, разворачивались сами, правда, ещё не спешили вступать в бой, пропуская русских, наблюдая за тем, как будут те действовать.

Решетников продолжал стрелять, как это же делали ещё оставшиеся двести пятьдесят его бойцов. Но теперь огонь русских стрелков был сконцентрирован в то место, к которому бежали русские рукопашники.

– Бах-бах-бах! – русские бойцы стали отрабатывать из револьверов.

Каждый из этой сотни умел стрелять по-русски: револьверами сразу с двух рук. И получалось, что даже от одной сотни русских бойцов выстраивалась такая плотная стена огня, что прусские солдаты и офицеры растерялись.

Да, и у них были пистолеты, но уже разряженные, винтовки и гладкоствольные ружья, которые также были без зарядов, так как сражение перешло в стадию штыковой атаки. Потому даже сотня русских стрельцов, которые разряжали свои револьверы, внесла сумятицу.

Небольшая пауза позволила австрийским офицерам начать наводить порядок и останавливать бегущих солдат. Они формировали отряды и готовились вернуться в сражение и нанести контрудар даже теми силами, которые только что трусливо бежали с поля боя.

А в это время к правому флангу уже направлялись австрийские резервы.

Русские рукопашники, частью полностью разрядив свои револьверные барабаны, надев на одну руку стальные кастеты, взяв в другую руку шпагу, устремились в гущу сражения, предоставляя своим собратьям по оружию – перезарядиться и продолжать стрелять из револьверов по опешившим прусакам.

Пролилась первая русская кровь. Но русские бойцы сражались столь отчаянно и профессионально, что нередко даже вышколенные прусские солдаты отступали спиной вперёд, спотыкались о своих уже убитых товарищей, боялись вступать в схватку с русскими берсеркерами.

Но не все… Уже через тридцать секунд такого боя из пятидесяти русских рукопашников двенадцать были мертвы. Но остальные пробивали вокруг себя немалую просеку, оставляя позади и по сторонам тела убитых прусских солдат и офицеров.

Решетников всё это видел, но хладнокровно продолжал стрелять и не отдавал приказ остальным бойцам направляться в гущу сражения. Скоро огонь был перенесён чуть позади прусских построений, чтобы отсекать подход подкреплений к врагу.

Словно бы дрова, которые нужно бросать в разгоревшийся костёр, в схватку возвращались австрийские отряды. Многие умирали практически сразу, другие держались ещё тридцать-сорок секунд, но быстро выдыхались и получали удар штыком.

Но ни офицеры, ни австрийские солдаты не могли себе уже позволить того позорного бегства, которое случилось только что. У них был пример героизма русских витязей. И это будет сущим позором, если русские умирают столь достойно за столицу австрийской империи, в то время, как сами австрийцы показывают спину своему врагу.

– Сигнальную ракету о выходе из боя! – приказал Решетников.

Не сразу, и всего лишь девять русских бойцов, но смогли вырваться из этой мясорубки. Прусские подкрепления задерживались, они находились под обстрелом. И всё благодаря тому, что двести пятьдесят стрелков отрабатывали так, как никогда ещё в жизни не получалось.

И вот, наконец, стали подходить свежие австрийские полки. Прусаки не бежали. Они стойко умирали, или сотни единиц из них бросали оружие и бежали в сторону своих, но скоро разворачивались и возвращались умирать.

Система обучения прусского солдата мало говорила о чести, достоинстве, долге. Но солдаты Фридриха настолько боялись своих капралов, наказаний, зверских казней за бегство, что для них меньшим злом было умереть на поле боя.

Прорыва не случилось. Обе стороны потеряли немало своих воинов. Но потери были большие у всех.

Решетников встал на ноги и молча наблюдал за тем, как его бойцы из вороха многих тел выискивают своих побратимов. Скупая, но искренняя слеза стекала по щеке молодого русского командира.

Он так упорно готовился к тому, чтобы произошло что-то подобное сегодняшнему бою. Был уверен в том, что проявит мужество, стойкость.

И так оно и было… Но эта слеза…

От авторов:

История о том, как обычный деревенский парень спас гостя со звезд и начал свой путь к власти и славе. Немного Боярки, немного Культивации и много силы духа! /reader/534615

Глава 13

Третий Закон: Любая достаточно развитая технология неотличима от магии.'

Артур Чарльз Кларк

Петербург.

30 июля 1742 года.

– Тётушка, а что вот это? – спросил Его Императорское Величество Пётр Антонович.

Елизавета Петровна нахмурилась и посмотрела налево, туда, где стоял Пётр Иванович Шувалов. Министр Развития сегодня отдувался за все то, что видят престолоблюстительница и государь. А видят они многое.

– А сие, ваше императорское величество, – воздушный шар. Он поднимается за счёт тёплого воздуха, – выдал справку министр Развития.

Перед этим выходом Шувалову пришлось изрядно потрудиться, чтобы заучить характеристики тех новшеств, которые сейчас рассматривал пятилетний ребёнок.

– Мне сие более по душе, чем это… телефона, – сказал император. – Шипит нечто в ухе, не разобрать. А тут покорение неба.

Да, прототип телефона, продемонстрированный императорской чете, как и пока что модель электрического телеграфа, не произвели впечатление. Что-то шипит, что-то там передается. Не понять что именно. А вот с воздушным шаром все было в динамике, так что более понятным.

Пётр Антонович не был семи пядей во лбу, но считался весьма сообразительным и усидчивым мальчиком. Император не понял, о чём ему рассказывают, однако неизменно делал вид, что разбирается во всех конструкциях и принципах работы – если, конечно, ему слегка подсказать. Рано еще императору в этом всем разбираться. Но программа первого класса школы, та, что утверждена канцлером Норовым и предложена Министром Культуры и Просвещения Юлианой Норовой.

– Желаю кататься на паровозе! – требовательно заявил император.

– Пока я не буду уверена, что это абсолютно безопасно, ты, Петруша, на паровозе кататься не будешь, – строго, почти по-матерински ответила Елизавета Петровна.

Впрочем, в последнее время Лиза, действительно, проводила с императором Петром Антоновичем куда больше времени, чем это делала его мать.

Анна Леопольдовна практически замкнулась в себе. Посещала разве что заседания Государственного совета, и то не все. Всё чаще она проводила время в собственной спальне, предаваясь тоске по несбывшимся мечтам. Ну а ещё, наконец, были пристроены на службу люди, начинавшие свою карьеру ещё при Анне Иоанновне.

Отношения между Елизаветой и её племянником были странными. Лиза словно стеснялась того, что всё сильнее ощущает по отношению к ребёнку материнские чувства. А Пётр Антонович всем сердцем тянулся к той, в ком чувствовал любовь и ласку.

– Ну, тётушка Лиза! Ну пожалуйста! – продолжал канючить русский император.

Елизавета состроила строгое выражение лица, затем отыскала взглядом в императорской свите Нартова и Ломоносова. Они, после Шувалова, выступали в роли экскурсоводов.

– Что скажете, господа? Сколь не опасна сия затея? – спросила блюстительница престола.

То, что ответа не последовало сразу, Елизавету насторожило. Впрочем, заминка была связана с тем, что Ломоносов и Нартов не сразу поняли, кому именно следует отвечать.

Они прекрасно ладили между собой. Более, чем за пять лет совместной работы сумели распределить обязанности так, что нигде не пересекались и не мешали друг другу.

Считалось, что паровоз – изобретение Ломоносова и Нартова одновременно. Однако Ломоносов выступал как конструктор, а Нартов руководил инженерами, воплощавшими замысел в жизнь. При этом работали над проектом многие.

И оба выдающихся русских ученых знали, что главную роль в этом изобретении играет Александр Лукич Норов. Они смирились с тем, что русская наука движется вперёд усилиями одного человека, а новые изобретения представляются миру именами многих.

Так что даже не слишком религиозный Ломоносов в последнее время всё чаще заглядывал в церковь, пытаясь найти ответы на вопрос, как возможно, что один человек знает столько всего, и притом того, что ещё никем на земле не разгадано и не изучено.

– Вообще, ваше императорское величество, – всё же взял на себя ответственность Ломоносов, – сия конструкция безопасна. Тем паче, что с его императорским величеством на борту мы разгоняться не будем. Самое большее – двадцать километров в час.

– А сколько это? – озабоченно спросила Елизавета, обнимая Петра Антоновича.

Император зарылся в пышное платье своей родственницы.

– Это скорость немногим быстрее, ваше высочество, чем добрый конь, идущий рысью, – ответил Нартов.

Елизавета Петровна посмотрела на племянника. На того, кого ещё недавно подумывала свергнуть, а временами – и вовсе убить. И вот теперь она любила этого мальчика всем сердцем и была благодарна судьбе за то, что несколько раз, когда всё казалось возможным, не решилась на убийство. Благодарна была и за то, что Анна Леопольдовна оказалась не лучшей матерью – больше смотрела в прошлое, чем в будущее.

– Хорошо. Вместе прокатимся. Чтобы никто ничего крамольного не сказал, – приняла непростое решение Елизавета Петровна.

Она постоянно видела заговоры. Ей казалось, что каждый, кто её окружает, так или иначе, думает либо свергнуть императора, либо оттеснить её саму, блюстительницу престола. И сейчас она была уверена: если не сядет вместе с императором в поезд, то все решат, будто она подвергает опасности Его Императорское Величество, желая смерти Петру Антоновичу.

Пётр Иванович Шувалов кивнул в сторону Нартова и Ломоносова, и те отправились отдавать необходимые распоряжения по подготовке паровоза к отбытию.

Железная дорога из Петербурга в Царское Село и из Петербурга в Гатчино была проложена ещё три года назад. Сначала это была деревянная дорога, где рельсы покрыты медными пластинами. Благо, что уральские заводы производили много меди и она уже сильно упала в цене. Но едва успели достроить участок до Гатчины, как начали замену на чугунные рельсы.

То, что железная дорога вела в Царское Село, было понятно – это уже не просто увеселительная забава, а соединяющая дорога разраставшееся поселение с Петербургом, да ещё и рядом расположенных многочисленных усадеб.

В Царском Селе сейчас располагались многие учебные заведения. Был лицей на две сотни человек, морское и армейское пехотные училища, ремесленное, завод по производству шариковых самопишущих ручек и других предметов для письма и ведения бумаг. Еще тут был театр, военная часть. Так что Царское Село превратилось в город-спутник Петербурга, и немалого размера.

А вот направление на Гатчину имело уже иной смысл. Гатчина превратилась в крупный военный городок, где размещалось не менее пятнадцати тысяч солдат и офицеров. Здесь же находились склады нового вооружения, включая пушки новейшего образца на лафетах 1741 года.

Так что железная дорога между Гатчиной и Петербургом решала, пусть и локальные, но важные военные задачи – своего рода испытание возможности использования железных дорог для военных нужд.

Прозвучал гудок. Елизавета Петровна вцепилась в подлокотники кресла, и это несмотря на то, что была пристёгнута ремнём безопасности. Пётр Антонович, напротив, проявлял живое любопытство и всё норовил подняться, чтобы посмотреть в окно.

– Не угодно ли будет, вашему императорскому величеству, чтобы бы я подложил для удобства подушку? – спросил Михаил Васильевич Ломоносов, понимая, что императору хочется видеть, как мимо проносятся люди, строения, деревья.

– Пожалуй, – отвечал государь.

На самом деле, паровозы системы «Локомотив-3» уже были настолько безопасны, насколько это вообще было возможно. Первые два образца, так и не пошедшие в серию, страдали «детскими болезнями» – вплоть до взрывов котлов. Теперь же железнодорожный транспорт считался вполне надёжным. За несколько месяцев курсирования поездов между Гатчиной и Петербургом, а также, пусть и реже – в Царское Село, не произошло ни одной серьёзной аварии, если не считать человеческий фактор.

– Туду-тудух… – перестукивались колёса.

Елизавету Петровну, конечно, предупреждали, что скорость не превысит двадцати километров в час. Но Ломоносов откровенно слукавил: поезд шёл, как минимум, на десять километров быстрее.

Однако вскоре дочь Петра Великого перестала бояться. Сначала бросила быстрый взгляд в окно, затем уставилась в него, раскрыв рот. Лишь провожая взглядом проносящиеся мимо деревья и дома.

Многие из придворной свиты, находящиеся так же в вагоне перестали смотреть наружу и уставились на Елизавету. Реакция престолоблюстительницы была маркером того, как нужно поступать остальным.

Она всё ещё была прекрасна. Её желали многие, но вот сейчас, с приоткрытым ртом, Лиза выглядела по-настоящему первой красавицей России.

Возможно, потому она и оставалась первой, что жена канцлера, Юлиана Магнусовна, старалась одеваться чуть менее ярко, даже блекло. И всё же она тоже притягивала взгляды, правда, лишь тогда, когда была уверена, что этого никто не заметит. Многие опасались Александра Лукича Норова, прекрасно зная его нрав и понимая, что за жену он способен серьёзно испортить жизнь любому придворному.

Смельчаки, пытавшиеся заигрывать с Юлианой, находились, но всегда рядом оказывался кто-то из Тайной канцелярии, быстро и доходчиво объяснявший степень их неправоты, даже если это был князь или граф. Тайная канцелярия не дремала. А Норова уважали все. На страхе ли, или на принятии его программ развития, но уважали.

Пятая Всероссийская ярмарка достижений началась почти сразу после окончания научной конференции и проходила уже третий день. И только сейчас, под закрытие мероприятия, пожаловали сразу и император, и блюстительница престола.

Новые станки – фрезерные, сверлильные. Были тут и новые механические сеялки, косилки. Презентовалась первая паровая лодка – небольшой кораблик длиной в десять метров, большую часть которого занимал паровой двигатель.

В Нижнем Новгороде уже на стадии первых испытаний находился полноценный пароход. Но это был секрет, государственная тайна. Но ровно до того момента, пока пароход не появился на Волге и не преодолел первые две версты по водной глади.

Скрывать изобретение уже не имело никакого смысла, поэтому, напротив, решили: лучше показать миру нечто подобное, прославляя русскую науку и русских инженеров, чем держать всё в тайне. Примерно та же история была и с паровозами.

– А не боитесь, Пётр Иванович, – обратилась к Шувалову Елизавета Петровна, – нет ли страха, что англичане, али голландцы, али ещё кто иной перенимут всё вот это и будут пользоваться? Помнится мне, как светлейший князь Норов много рассказывал о том, что нужно соблюдать тайны.

– Ваше великое высочество, – отвечал Шувалов, – опасения в том, что иные перенимут наши технологии, как изволит выражаться Александр Лукич Норов, несомненно имеются. Однако тут ещё важно быть впереди всех иных держав, которые за нами гонятся. И если мы замкнёмся в себе и не будем смотреть, что делают иные, то уже скоро нас обгонят. Нынче у нас есть добрые инженеры, изобретатели, рабочие на трёх заводах, где всё это производится. А вот есть ли это же самое у тех же англичан? Пока нет. А будет – так у нас должно быть ещё лучше…

– И куда вы только гоните, все спешите, словно бы не успеете, – сказала Елизавета Петровна, спускаясь по специально подведённому для неё трапу с вагона.

– Ваше императорское величество, ваше великое высочество, – на перроне императора и блюстительницу престола встречал товарищ министра развития Артемий Петрович Волынский. – По душе ли вам пришлась сия поездка?

Елизавета с некоторым пренебрежением посмотрела на Волынского. Никогда в своей жизни она бы не приняла его на высокую должность, если бы на этом не настаивал Норов. Лиза помнила унижения, испытанные во время общения с этим человеком более пяти лет назад. Тогда Волынский склонял дочь Петра к перевороту.

И вроде бы Артемий Петрович принёс извинения, показался изменившимся, наученным горьким опытом. Но осадок всё равно оставался.

– Поездка сия доставила мне удовольствие, – слукавила Елизавета.

На самом деле ей было очень страшно. Но не может же бояться та, кто занимает российский престол. А что касается малолетнего императора, то он был в восторге.

Будущего государя воспитывали одновременно и военным, и инженером. Причём ни в коем разе не военным инженером. Ранее можно было сказать, что военный инженер и просто инженер – почти одно и то же. Теперь всё было иначе. И пусть Петр Антонович и не понимал, как устроен паровоз, но государю успели привить восхищение новыми технологиями.

– А что, военных достижений у нас нет? Отчего более оружием не хвастаетесь? – обратилась Елизавета к Волынскому. – Отчего не ведете на этот… полигон.

Артемий Петрович прекрасно знал: блюстительница престола, даже если мстить не станет, то ёрничать и воспринимать его в штыки будет неизменно. Об этом он говорил и с канцлером, получая последние наставления перед должностью.

– Ваше великое высочество, думаю, что уже сегодня о достижениях русского оружия станет известно всем, – сказал Волынский, тем самым выдавая себя как одного из хранителей военных планов российского командования.

– Пётр Иванович, а ты тоже настолько уверен в расчётах канцлера, что считаешь, что именно сегодня до конца дня придут сведения? – спросила Елизавета у Шувалова. – Уже за полдень. Нынче обед и все, вечер.

Пётр Иванович с Волынским даже поспорил. Причём на круглую сумму. Шувалов был уверен в таланте, если не в гении Норова, но то, чтобы военная кампания развивалась так стремительно и словно по часам, даже для него это казалось сказкой. А вот Волынский был убежден, что если Норов сказал, что будет так, то иначе быть уже не может.

И тут, словно по заказу, к процессии прорывался фельдъегерь. Или, как на Руси говорили, вестовой.

Его остановили в семидесяти метрах от высокопоставленной толпы высших сановников Российской империи. Охранное отделение Тайной канцелярии не дремало. Тем более, когда самолично Фролов возглавлял безопасность императора и блюстительницы престола.

Посыльного разоружили, обыскали и только после этого, в сопровождении сразу трёх бойцов, сопроводили к Елизавете Петровне. Или к императору, руку которого она держала в своей.

Сердце у Елизаветы забилось. Столько говорили о том, что Восточная Пруссия может стать Россией. Столько нагнетал эту тему Норов, уверяя, что подобный шаг станет для России переломным моментом в будущем развитии.

И вот теперь посыльный стоял в поклоне и ждал разрешения говорить.

– Приказывайте, ваше величество, – усмехнулась Елизавета, указывая на императора и чуть заметно подталкивая его в спину.

Мальчик шагнул вперёд, нахмурил брови, считая, что так выглядит взрослее и грознее.

– Говори! – потребовал Пётр Антонович.

– Кёнигсберг и ряд городов Восточной Пруссии – наши. На сегодня запланирована присяга всех жителей. Его светлость уверяет, что никаких сложностей с этим не будет, – передал посыльный и протянул письмо.

Пока присутствующие находились в оцепенении, наблюдая за реакцией Елизаветы и императора, чтобы лишь затем начать ликовать, письмо перехватил сотрудник Тайной канцелярии. Он развернул его, достал нож, поскрёб по бумаге, откусил край – всё было чисто: послание не отравлено.

– Разве же не должны мы поддержать новых наших подданных и не восславить силу русского оружия? – спустя некоторое время сказала Елизавета Петровна.

– Виват русскому оружию! Виват канцлеру Норову! Виват России! – провозгласила блюстительница престола.

Да! Норову тоже виват! Отошла Лиза, уже не мстит и не жаждет этого мужчину. Видит, что он – дар Благородицы России. И даже то, что начался диалог со старообрядцами, Лиза воспринимала уже намного проще. Норову можно. Он же благо для империи.

– За веру, царя и Отечество! – чётко, с чувством собственного достоинства, сказал посыльный.

– Генерал! Я назначаю вас генералом! – воскликнул император.

Петр Антонович не все понял, но видел, что принесенные сведения шокировали всех.

– Ваше величество, но генералом – это уж слишком. Пусть господину ротмистру чин полковника отходит, – тихо, на ухо, поправила государыня государя.

Пётр Антонович вновь насупился, являя обиду. Ему хотелось сейчас жаловать всех.

– Немедленно возвращаемся в Летний дворец! Приказываю за счёт казны выкатить бочки с вином и пивом, и угощать людей, особливо тех, что будут в мундирах, даже пусть и в солдатских, – провозгласила Елизавета Петровна.

У неё с самого утра было игривое настроение. Она хотела веселиться. Хотела даже оседлать этого ненавистного Волынского, который смотрел на неё томным и одновременно ненавидящим взглядом. На одну ночь Артемий Петрович, как уверяла себя Елизавета, вполне сгодится. А то, кто знает, сколько ещё её муж, Иван Тарасович Подобайлов, проведёт на войне. Не оставлять же собственную постель холодной.

Новость о Кенигсберге и Восточной Пруссии тут же стала распространяться по всей России. И, учитывая тот задор и тот размах, с которым праздновали присоединение Восточной Пруссии к России в Петербурге, в других городах старались не отставать от столицы.

Не всю немецкую агентуру удалось вычистить. Да и те, кто пытался играть на две стороны, поняли: Россия своего не отдаст. Все, кто симпатизировал Фридриху больше, чем России, находясь при этом в Российской империи, осознали это очень ясно.