Текст книги "Русский век (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8

Османская империя – больной человек Европы.

Николай I

Петербург.

14 июля 1742 года

Лишь только ближе к полуночи я возвращался домой. Не совсем близкий свет, – место, где теперь мой дом. Когда Елизавета Петровна даровала мне титул Светлейшего князя, то вместе с ним получил я и одну замечательную мызу. Имение Парголово нынче мое.

Это тот самый Шуваловский парк в иной реальности. И строит дом и многое другое, как и обустраивает почти что сто пятьдесят гектаров земли не кто иной, как Бартоломео Растрелли. Проект грандиозный. Такой, как еще не видела Россия. И куда как более масштабный, чем было в иной реальности у Петра Ивановича Шувалова. Вот же… И не догадывается о том, что я его лишил таких земель почти в черте Петербурга.

Жили мы пока что в небольшом домике, который будет в будущем одним из гостиных. А вокруг кипела такая стройка, что сравнима только лишь с той, что в Петербурге.

Да, я тратил деньги. Большие деньги. И уже в следующем месяце придется брать даже кредит в Русском Имперском Банке. Ибо не вытягиваю я по деньгам никак. Вот такой я – богатейший человек России, а по некоторым сведениям – и откуда они их берут – один из самых богатых людей Европы.

Но люблю я архитектуру, ничего не могу поделать с этим. Да и что останется после нас? Ну, дай Бог, что сильная Россия. А в камне? Когда еще такую красоту построят. А кроме того, если уж искать оправдания своим тратам на строительство, так это же вложение в будущее. Сколько туристов захотят приехать и посмотреть такой вот архитектурный комплекс, выполняемый в разных стилях. Тут и барокко, классический, ампир, неоготика даже и то, что можно было бы назвать модерном.

Юля опередила меня всего на полчаса. То же заработалась. Вот не знал бы ее так хорошо, не контролировал бы я Тайную канцелярию… Можно было бы подумать и о том, что любовника завела. Но нет…

Она должна была инспектировать все учебные заведения Петербурга, так как приехавшим на международную конференцию учёным предоставлялось право выбирать те места, куда бы они отправились на экскурсию. А нам нужно было не только докладами удивлять. Ведь сейчас каждый класс оборудовал хорошими ученическими досками, треугольниками, линейками. Печатаются карты, в том числе исторические, по которым легче визуализировать события. Стоят портреты многих ученых, их бюсты. Так что дорого-богато. Правда выполняют портреты и скульптуры, как и карты, слушатели Академии Художеств. Бесплатно это делают.

– Ну как, готовы к тому, чтобы встречать главных критиков? – спрашивал я у Юли.

Мы сидели в столовой и медленно, словно сонные мухи, но всё-таки ужинали. Поздно. Но что делать, если нормально за день не поели? Даже я в ресторане больше вел переговоры, чем кормился. Я пил лишь свой излюбленный кофе «по-русски» – капучино, у Юли был аппетит более активный.

– Готовы показать все. Как ты любишь выражаться: будем пускать пыль в глаза. Ибо пусть знают наших! – сказала Юля.

А я рассмеялся. Это же забавно, когда немецкая дворянка, из остзейских немцев, считает себя истинно русской женщиной и рьяно-патриотично настроена. Вот такого эффекта я и хочу достигнуть.

– Ты мне расскажешь, что происходит с тобой и с православной церковью? – посерьёзнела и спросила жена. – Это же опасно.

– А что по этому поводу говорят? – ответил я вопросом на вопрос.

– По-разному. Преподаватели и студенты полностью на твоей стороне. Если бы ты им сказал завтра выйти на улицу или даже громить православные храмы, то они могли бы и на это пойти, – сказала Юля. – И разве же это не опасно.

Согласен… Что-то рановато нам для таких потрясений. Революций России не нужно. Только поступательно развитие и если и революция, так только сверху.

– Никогда не будет такого, чтобы я призывал громить храмы. Поверь, и самому тяжело всё это переживать, но я действую только лишь во благо империи. И нам нужно заканчивать любые внутренние расколы, чтобы более уверенно шагать вперёд. Старообрядцы… я ведь их недолюбливаю. И даже намного больше, чем вороватого и лживого, порочащего церковь православного священника. Но они очень активные люди, сильные, принципиальные. Если они освоятся в промышленности и в торговле, то только благодаря им Россия получит новый скачок в развитии, – говорил я.

– Сколько ты будешь жить, столько и будешь скакать вместе с Отечеством нашим, – пытаясь быть словно умудрённой жизнью и многими книгами мудрец, произнесла Юлиана.

И она права. Я же знаю, что и жизни мне не хватит, чтобы увидеть Россию той, какой я её оставил в будущем. И речь даже не о каких-то цифровых технологиях, сложных механизмах. Я про тот уровень достатка и возможности прокормить себя и свои семьи, который есть в будущем. И ведь даже тогда он считался невысоким, и всегда к чему-то стремились. А сейчас, когда крестьянство только-только перестаёт нищенствовать, и то не везде, – работы на не одно столетие.

– Иди ко мне! – сказал я, указывая на свои колени.

Сегодня на них уже сидела одна женщина, вызывая у меня желание, с которым приходилось бороться. Сейчас на это же место села другая женщина – и мысли были противоположные.

– Пойдем в спальню! – утвердительно сказал я, подхватывая Юлю на руки.

Скоро отправляться на войну. Скоро новая разлука. И понятно, что насытиться на год вперёд не получится. Но ведь никто не говорит, что нельзя к этому стремиться. И пусть наутро я буду разбитым, не выспавшимся, но у нас целая ночь впереди. И она вся наша.

* * *

Стамбул (Константинополь)

18 июля 1742 года

Генерал-аншеф Василий Иванович Суворов смотрел прямо в глаза османскому султану Осману Третьему. Повелителю это крайне не нравилось, но он сдерживал свои эмоции и никак не показывал вида, что поведение русского посла задевает его честь и достоинство. Впрочем, уже и вида делать не нужно. Все понимали, что османского падишаха уже и так изрядно унизили, как никогда другого правителя. Но было и ясно другое – с Россией сейчас воевать никак нельзя.

Пробыв почти сорок лет в статусе наследника османского падишаха, Осман научился быть смиренным, а иногда даже и покорным. Он принимает свою судьбу, но не собирается её менять. Он принял после Тюльпанной революции власть от своего, убитого янычарами, старшего брата, но ничего не собирается менять в Империи. Попробовал бы, так и его убьют. Даже сейчас не все понимают, что нужны изменения. Печатные станки, например, до сих пор под запретом.

Да и было бы это возможно? Изменения происходили бы вне зависимости от того, кто удерживает престол. Однако революция случилась во многом из-за того, что предыдущий султан, потерпев сокрушительное и унизительное поражение от Российской империи, решил, что у него хватит сил, как у русского царя Петра Великого, и что он быстро модернизирует не только армию, но и всю Империю. Он надорвал свою державу, неимоверно ускоряясь, больше, чем даже Петр старался изменить. Вот только у Петра Великого была своя гвардия, а османскому султану зачастую гвардия, янычары, – злейший враг.

– Что мне передать моему императору? – после продолжительной паузы повторил свой вопрос Василий Иванович Суворов.

Он вёл себя нарочито высокомерно. Отказался даже встречаться с визирем, не прося, а скорее требуя аудиенции с самим султаном. Причем, если обычно аудиенции можно было ждать и месяц и полгода. То сейчас русский посол требовал скорой встречи.

– Мы выполняем все обязательства, принятые нами по Хаджибейскому договору. Если где-то и случаются ошибки моих чиновников, то я сам с них спрошу. Те случаи убийства сербских переселенцев некрасовцами будут расследованы, – нехотя, во время того, как придворные султана отворачивали стыдливо свои лица, говорил Осман Третий. – Ну и выдавать моя империя никого не будет. Тот, кто, хозяина попросив, пошёл под мою руку, тот под ней и останется.

Слова султана вроде бы и звучали решительно и жёстко, однако после всего того, как вёл себя русский посол, любой другой правитель Османской империи уже приказал бы либо голову отрубить прямо здесь, на ковре у трона османского султана, либо посадить в темницу и приказать пытать.

Османская империя не была готова к крупномасштабной войне с Россией. После Тюльпанной революции, устроенной не без помощи русских агентов, Империя ещё больше ослабла.

Бурлили регионы: пришлось посылать войска в Анатолию, а потом в Египет. Меньше, чем два года тому назад закончилась очередная изнурительная война с Ираном. И Осман в ней не победил: пришлось отдать некоторые свои территории. Франция или Австрия не помогали, словно бы отдавали русскому медведю на съедение.

– Понимает ли падишах, какие могут быть последствия? – всеми силами стараясь держать свой страх и не показать вида, насколько волнуется, говорил посланник России в Османской империи Суворов.

– Понимаешь ли ты, что так разговаривать с султаном нельзя? – не выдержал и встрял в разговор визирь Сейид Хасан-паша.

А потом уже немолодой, но всё равно ещё энергичный и активный визирь с презрением посмотрел на своего султана. И Осману Третьему хотелось, скорее, покарать своего первого министра, чем русского посла.

Однако Осман очень сильно боялся Сейид Хасан-пашу. Именно этот человек стоял во главе Тюльпанной революции. Он поднял константинопольский корпус янычар, и те атаковали султанский дворец.

А после неоднократно звучали намёки, или даже прямым текстом визирь говорил, что если не будет угодно Осману править через своего визиря, то это будет делать другой Осман. Так что правитель посуровел…

– Остыньте в тюрьме и подумайте над тем, как вы разговариваете с великим султаном и падишахом. А потом верхом на осле поедете из Стамбула, – сказал Осман Третий.

Сказал – и словно бы в омут с головой окунулся. И для него, и для всех остальных было предельно ясно, в чём состояла роль и задача русского посла. И когда Суворова увели, не имея возможности сдерживаться, на грани истерики, Осман обратился к своим вельможам:

– Вы этого хотели? С Россией воевать собрались? Да ещё тогда, когда Франция не имеет возможности нам помочь и сама начинает большую войну в Европе? А что, если Россия не вступит в войну в Европе?

– Но и терпеть подобное тоже нельзя, – возразил султану визирь.

Наступила пауза. Падишах и его первый министр буравили друг друга глазами. Однако Сейид-паша уступил правителю. Ведь каков бы ни был силён визирь, но если последует прямой приказ его убить, то стоящие рядом янычары могут исполнить приказ падишаха.

– Пока с Персией русские не разберутся, они не будут начинать новую войну. Им ещё в Европе против сильнейших армий выступать, – сказал султан, словно бы сам себя успокаивал.

А вот сейчас визирь понурил голову.

– Говори, в чём я не прав! – потребовал Осман Третий.

– Приходят данные: русские стягивают свою Южную армию к Дунаю. Пока это более шестидесяти тысяч войск. Но если сюда прибавить ещё треть от всех усиленных гарнизонов русских причерноморских крепостей, то мы получим как бы не стотысячную армию, – сказал визирь.

– Но они разве собираются воевать на три фронта? В Европе будет затяжная война, и русские должны ослабнуть в ней. Об этом же вы мне говорили? – султан растерялся. – Я уже понял по тому, как вел себя русский посол, что солгали мне.

– Русские не только сами идут на войну. Они собирают корпус из Северной Антанты, а ещё, вероятно, поляков туда включат. Они оказались хитрыми. И затягивать войну им даже выгодно, чтобы Австрия не могла повлиять на захватнические цели Российской империи. А что касается персов… – теперь уже и визирь замялся. – Надир-шах пошёл на переговоры с русскими. И они уже прямо сейчас могут делить нашу Империю.

– Так почему же ты провоцировал русского посла? Нужно его вернуть, оказать почести… – взбеленился султан.

Присутствующие посмотрели на визиря. Все колебались. Никто не хотел начинать войну в неудобном положении. Надежда была на то, что русские завянут в европейской войне и там обязательно проиграют. Ведь об этом так упорно рассказывали Осману французы.

– О великий, потому и нужно было сохранить лицо, чтобы янычары и другие твои воины, которые преданы тебе и вере нашей праведной, шли в бой с охотой. Русский посол провоцировал нас. Он прибыл к тебе только для того, чтобы добиться своего ареста и позора для тебя. И он сделал бы это: дошёл бы до таких оскорблений, которые было бы уже никак невозможно стерпеть. Так что лучше сохранить лицо.

– Объявляйте священную войну! Если наши враги столь сильны, и мы не можем избежать войны, то будем драться до последней капли крови, – решительно сказал Осман Третий.

* * *

Баку.

20 июля 1742 года.

Город Баку был наполнен русскими и персидскими военными. Последних было кратно меньше, потому как все воины, которые прибыли в этот город, уже объявленный русскими частью Российской империи, являлись личными нукерами Надир-шаха, правителя Ирана.

Надир-шах ехал в большой дом, выбранный для совещаний, во всём блестящем. Этот доспех, который он сейчас демонстрировал, был взят трофеем в Индии. Красиво, эффектно. Если бы правитель Ирана предстал в таком виде столетие назад, то выглядел бы ещё устрашающе.

А так любая русская пуля, пущенная из русской винтовки, обнулила бы всю красоту.

Надир-шаха встречали русский фельдмаршал Ласси и генерал-лейтенант Смолин. Последний также был одет в вычурные восточные одеяния, имел на поясе золотую саблю, украшенную дорогими камнями. Ведь он никто иной, как командующий объединённым войском калмыков, Малого и Большого жузов, ну и Хивинского хана. И кто будет говорить, что целая дивизия в этой армии – русская?

Война, которая длилась два года, близка к завершению. Мужественно и изворотливо сражался Надир-шах, но победить войска, технически на голову превосходящие его силы, был не способен. Хотя заставлял нервничать лихими кавалерийскими атаками из засады.

– Русское командование радо приветствовать великого падишаха, – сказал Смолин.

Именно ему и предстояло главным образом вести переговоры. За почти пять лет пребывания в регионе Смолин не только проникся восточной культурой и стал её понимать, но и выучил языки. По крайней мере, на достаточном уровне, чтобы иметь возможность изъясняться и понимать своего собеседника.

Надир-шах степенно, глядя по сторонам и являя вид несломленного человека, зашёл в переговорную комнату и занял самый высокий стул.

На подобном обстоятельстве отдельно настаивал Смолин. Ну, если дать возможность восточному правителю не считать себя униженным, то он может пойти и на дополнительные соглашение.

– Хочу передать своему венценосному брату, русскому императору Петру Антоновичу, вот этот камень, – сказал Надир-шах и только немного приподнял указательный палец правой руки.

Тут же один из его слуг преподнёс большой футляр Петру Петровичу Ласси. Надир-шах не заблуждался, кто в этой компании из русских является старшим.

Фельдмаршал открыл футляр и остолбенел. Тёмный, даже не понять какого цвета, огромный камень в два кулака манил к себе даже такого не сильно падкого на деньги человека, как русский фельдмаршал Ласси.

– Достойный подарок от великого правителя, – сказал Смолин. – Уверен, что мой император сочтёт его уместным.

– Теперь я хотел бы поговорить о том, что хотите вы получить от державы моей, – вопреки восточной неторопливости поспешил напрямую спросить падишах.

Надир-шах, мог бы ещё поговорить, побольше узнать о своих врагах, которые могут быть (по крайней мере, так заявляется в договоре) и друзьями. Однако на правителя Ирана, амбициозного и целеустремлённого человека, сильно давили обстоятельства. Он поскорее хотел сыграть эту нужную роль просителя и проигравшего войну человека.

– Ознакомлен ли ты, великий, с тем договором и теми поправками, которые были согласованы нашими дипломатами? – спрашивал Смолин.

– Да. И я уже готов подписывать. Но если только война с османами начнётся в ближайшее время. Иначе, мои воины меня не поймут и сочтут слабым. Потеряв здесь, я должен многое обрести в других местах, – говорил Надир-шах.

Договор не был уничтожающим Иран. Как посчитали русские дипломаты и канцлер Российской империи Норов. Как государство, пока что Иран нужен России, но только слабым.

Всё Каспийское море отходило русским, и даже на южных окраинах Каспийского региона должны были быть построены русские торгово-военные фактории. Торговля должна идти беспошлинно вплоть до Астрахани и по всей территории Ирана.

Надир-шах лишался всех земель в Закавказье, выплачивал большую контрибуцию и обязался, под гарантии самого правителя и его слова, поставлять немалое количество шерсти и хлопка в Россию.

Ещё один пункт плана был обязателен к исполнению. Русские должны были при первом же запросе, беспрепятственно проходить в сопровождении персидских проводников через Иран и дальше, чтобы иметь возможность следовать в Индию. Иран должен быть заранее уведомлён о подобных операциях, чтобы персы имели возможность создать нужное количество остановок через пустынные земли – с водой и провиантом.

Сразу после того, как был зачитан и подписан окончательный вариант договора, Надир-шах развернулся и спешно отправился в расположение своих войск. Это, конечно, уже была не та армия, с которой он начинал войну. Но тридцать пять тысяч добрых всадников и десять тысяч хорезмийской пехоты – то, на что мог рассчитывать персидский правитель.

– Ну а теперь мы только ждём приказа… – сказал Пётр Петрович Ласси. – Готовьте, генерал-лейтенант, войска к выступлению в сторону Карса и Трапезунда.

Смолин, ещё недавно рассчитывавший на то, что вновь отправится в Петербург и наконец-то закончится вся эта восточная эпопея, нисколько не расстроился тем, что одна война плавно перетекает сразу же в другую.

Мечтой Смолина было когда-нибудь стать фельдмаршалом. И сейчас, он, являясь самым молодым генерал-лейтенантом в русской армии, был близок к своей цели. И уж точно никак нельзя было пропускать войну.

Такую войну, которая должна была сокрушить Османскую империю.

От авторов:

Топовая на АТ серия про Афганистан! Погибший на задании офицер спецназа получает второй шанс… СССР, 1985 год. Герой меняет ход Афганской войны и допускает ликвидацию Горбачева: /work/358750

Глава 9

Смекалистый силен втройне. Он побеждает на войне.

Пословица.

Восточная Пруссия.

23–24 июля 1742 года.

Деревни и города проносились мимо, причём, с такой скоростью оставались позади, что казалось, и не каждый посыльный недавно образованной фельдъегерской службы может столь быстро преодолевать расстояния. Это вопрос, конечно, восприятия. И для человека из будущего такие скорости были бы черепашьими.

Мой отряд в шесть тысяч человек и в двадцать тачанок, телег с устроенными на них пушками-картечницами, за сутки преодолевал до семидесяти километров в сутки. Феноменально? А то!

Правда, кроме технических средств, которые позволяли нам это делать, кроме даже избыточного количества лошадей, причём отборных, возможно, и самых сильных и выносливых во всей русской армии, я ещё жульничал. Впрочем, слово не то… Я и мои люди долго и кропотливо работали над тем, чтобы сейчас выдвижение русских, и не только, войск было максимально быстрым и, несмотря на ожидание удара как такового, неожиданным.

В этом времени нет средств объективного контроля, нет аэро и фото сьемки, спутников и беспилотников. Так что понять, что происходит и куда это отправились русские войска, крайне сложно, если вообще возможно. Этим нужно пользоваться.

По всему протяжению нашего пути на территории Российской империи были организованы магазины. У нас не было особой нужды тянуть с собой множество повозок с фуражом и провиантом. Определены места остановок и пополнения всем необходимым. Причем, кроме интендантов, в моем отряде никто не занимался даже погрузочными работами. Все делали люди на местах, предоставляя время для полноценного отдыха солдатам и офицерам.

Походные кухни несколько замедляли ритм, но позволяли в итоге экономить до четырех часов в день на обустройстве краткосрочных стоянок. Варить кашу на ходу – это так облегчало задачу быстрого передвижения, что даже многим и не верилось. Вот, остановились на краткосрочный привал и все направились к полевым кухням. За полчаса поели, и в путь. Шли суворовским методом, когда солдаты за сутки спали дважды, но понемногу. Так что и ночью мы также передвигались.

Подобная спешка была обусловлена тем, что нашему врагу обязательно станет известно о выдвижении немалого отряда под моим личным командованием. Но они не должны успеть качественно отреагировать на угрозу, а также их может ввести в заблуждение то, что я иду всего лишь с шестью тысячами солдат. Да и не факт, что найдутся и быстро организуются некие соглядатаи, что отравятся одвуконь в Пруссию.

Ведь еще и Тайная канцелярия сработала. Некоторых личностей, что обитали в пограничье и в Курляндии, либо вычистили, если было хоть какое доказательства работы на неприятеля, ну или установили слежку.

Только уже на самой границе с Восточной Пруссией, в Курляндии, расположены две дивизии. Враг должен думать, что это и есть все наши войска, что отправятся на войну. И это ещё не все силы, которые будут задействованы в манёвренной войне с Фридрихом Прусским.

Где-то сейчас, не так чтобы далеко от нас, должен идти союзный флот Северной Антанты. На бортах русских, датских и шведских кораблей находится десант более, чем в двадцать тысяч штыков. Они должны будут подойти к Кёнигсбергу к полудню через два дня. К этому времени я тоже там буду.

– Барон Мюнхаузен, премьер-майор, готовы ли вы быть тем первым русским человеком, который зайдёт в русский город Кёнигсберг? – спрашивал я вероятного будущего фантазёра, когда мы уже были на землях Восточной Пруссии.

Во время перехода мне очень нравилось его шокировать. Он тогда выглядел смешно, несколько недоумённо и очень забавно хлопал своими необычайно длинными ресницами. Не ресницы – а мечта любой женщины. А усищи-то какие! Интересное лицо, ему бы комиком бысть и кревляться со сцены.

– Прошу простить меня, ваша светлость, но я не русский, – говорил мне Мюнхаузен.

– А зато как храбро сражаетесь за Россию! Позвольте мне считать вас русским. Уверен, что это вас нисколько не оскорбит, – сказал я, продолжая издеваться над недоуменным бароном.

Мы стояли растянутой колонной на двух сходящихся лесных дорогах. Оставался последний рывок и это место было выбрано заранее, чтобы отдохнуть перед подвигом. Карты Восточной Пруссии с каждым образом зарисовывались, причём не один год. Я почти уверен, что карты, которые сейчас у меня и которые будут находиться у моих офицеров, нисколько не хуже, чем могут быть у самих пруссаков.

Две другие русские дивизии сейчас двигались так, как принято в это время: достаточно быстро, но в открытую и сильно южнее. У них была задача оттянуть внимание прусского командования.

Более того, есть даже актёр, не профессионал, конечно, но который отыгрывает за меня. Выезжая вперёд, его сопровождают уже реальные боевые офицеры. И наши враги должны видеть, как именно развивается русское наступление.

А сами же мы передвигаемся таким образом, когда в авангарде идёт сотня, обряжённая в форму армии Фридриха, замыкают же всю нашу колонну переодетые в прусские мундиры кавалергарды, кирасиры.

Причём эти бойцы разговаривают исключительно на немецком языке. Если ещё брать в расчёт, что мы всегда оттесняем местных жителей и внимательно следим за обстановкой и возможным появлением вражеских разъездов, то можно с определённой долей уверенности утверждать – наше приближение неожиданное для врага.

Мюнхаузену идея того, что он возьмёт Кёнигсберг с помощью обмана, явно не нравилась. Пусть и не ему брать этот город, но участвовать в столь «увеселительном» мероприятии. В данном случае он проходил проверку на лояльность. Ведь так заверял меня: для него – великая честь служить и под моим началом, и какой бы приказ ни последовал, обязательно его выполнит.

Даже забавляла ситуация, при которой именно немец и подразделения, укомплектованные во многом из обедневших немецких дворян, пусть и курляндцев, войдут в Кёнигсберг первыми.

У меня на бумаге есть рыба большой статьи про то, что немцы могут служить Российской империи, при этом оставаясь верными своему долгу и присяге. Вот, дескать, принимали самое деятельное участие во взятии Кенигсберга. И пусть потом попробуют отмазаться от этого. Останутся в России и продолжат службу. А в последнее время начался новый накат на немецкое засилье.

Действительно, используя многие налоговые льготы и помощь от Новоросского Наместничества, в Дикое поле, кроме сербов, ещё и последовали многие немцы. Поволжье, опять же, осваиваем не без помощи немецких колонистов.

Однако если они уже здесь появились, нужно их привлекать к проекту под названием «Россия – наш общий дом!». И, кстати, именно поэтому нужна не долгая и затяжная война на несколько лет с Пруссией, а быстрая.

Желательно, чтобы всё случилось так, словно оглянуться не успели, а русские войска уже в Берлине. И время удачное. Фридрих, которого уже многие начинают называть Великим, стоит под Веной. И обе стороны, как пруссаки, так и австрийцы, готовятся к генеральному сражению. Он не может быстро отвлечься. А, если и сделает это, то именно Россия выступит спасительницей Вены. Аналогия, как это случилось в 1863 году и Вену от османов спасли поляки, напрашивается сама собой.

– Всем задачи ясны? – спросил я сперва на русском языке, а потом продублировал вопрос и на немецком.

Меня заверили в том, что не подведут.

– Тогда сообщайте Подобайлову, что он может ускориться и выдвигаться в сторону Прейсиш-Эйлау.

Я оглядел всех собравшихся. И то, что я собирался сказать, было решением сугубо моим личным, и я ни с кем не советовался.

– Можете не беспокоиться, господин Мюнхаузен, я войду в Кенигсберг сразу после вас, вторым. Нужно в город войти, не опасаясь, ибо это уже русский город, пусть об этом пока ещё и не догадывается никто, кроме нас…

– Никто, кроме нас! – подхватил лозунг полковник Смитов.

Я усмехнулся. И всё же немного роднее мне было другое высказывание, как морского пехотинца.

– Там, где мы – там Победа! – не выдержал и сказал я.

– За веру! За царя! За Отечество! – а это уже выкрикивали все остальные.

Казалось бы, что наш скорый Военный Совет заканчивался на пафосной ноте. Но ведь пафос, в моём понимании, – это то, что словно бы излишнее. Однако большинство из присутствующих людей даже половины от бушующих эмоций не высказали прозвучавшими лозунгами.

Я же вижу, насколько люди накачаны, насколько они готовы сражаться и вершить великие дела. И эта уверенность – неплохо. Русские научились побеждать. И когда у русского человека просыпается вера в обязательную победу, то он не останавливается – он всеми силами приближает её, как только может.

Через час мы выдвинулись в сторону Кёнигсберга. До города оставался один дневной переход, если мы только не будем снижать темп. А этого, для синхронности атаки, никак делать нельзя. Так что оставалось спешить и дождаться раннего утра, когда, если все расчёты верны, мы как раз выйдем к городу королей, как в переводе звучит Кёнигсберг.

Я скакал впереди. Несмотря на достаточно тёплую погоду, был укутан в плащ – не должен никто видеть мои знаки различия. А панталоны у меня, как и обувь, на прусский манер. В остальном даже у фельдмаршала, то есть у меня, есть три мундира. В отличие от парадно-выходного, повседневного ношения, есть ещё и походный мундир.

Он менее вычурный, погоны шиты не золотом, а позолотой, обычные, а не усыпанные бриллиантами пуговицы. Так что меня можно было принять скорее за прусского полковника, чем за русского фельдмаршала.

– Ваше высокопревосходительство, сигнал от дозорного, что к нам приближается отряд неприятеля, – сообщил мне мой неизменный в последнее время адъютант, уже генерал-майор Иван Кашин.

Я очень старый человек. Но я ещё и очень молодой человек. Вот такое противоречие во мне существует с первого часа пребывания в этом времени. И, между прочим, не так чтобы это сильно диссонировало.

Дайте пожилому человеку вдруг скинуть лет сорок или весь полтинник, наделите его молодым здоровьем – и вы получите в итоге такую чертовщинку, такого затейника и авантюриста, что только диву будете даваться. Я-то уж знаю наверняка. Вот и я сейчас…

– Ничего не делаем, к бою не готовимся, выступаем вперёд! – сказал я, но немного здравый смысл всё-таки присутствовал в моём решении. – Револьверы проверить и изготовить их к бою, но доставать только по моей команде или по вытянутой руке.

Скоро я ехал впереди, немного от меня отставали Кашин и барон Мюнхаузен. Они были в прусских мундирах. Остальной отряд из трёх сотен, одетых в форму прусских войск, отставал от нас метров на сто.

К нам навстречу стремились десять всадников. Остальной полк, а это были, прежде всего, прусские гренадёры, оказался далеко позади от группы вражеских всадников.

– Будь готов! – сказал я Кашину, а сам пришпорил коня.

Вряд ли приближающийся офицер в дружеском мундире должен был хоть как-то смутить неприятеля.

– Я майор Зейдлиц. Не могу распознать ваш мундир из-за плаща, – сказал молодой прусский офицер.

Очень интересно. А не тот ли это Зейдлиц, который резко взлетел в иной реальности и стал к Семилетней войне одним из генералов Фридриха? Но только странно тогда: ведь тот генерал был кавалеристом, а тут всё-таки пехотный полк. И вроде бы сильно молод должен быть Зейдлиц, на которого я думаю. Но не спросишь же, не он ли через пятнадцать лет должен был стать генералом и воевать против русских.

– Позвольте мне не представляться. У нашего славного короля есть поручение, которое, пока я не исполню, намерен быть инкогнито, – серьёзным и уверенным тоном сказал я.

– Но нам поступили сообщения, что сюда движется отряд русских рейтаров, – под моим напором, а взгляд я уже натренировал до поистине тигриного, офицер смутился.

– Так и есть! – сказал я.

Барон Мюнхаузен посмотрел на меня с удивлением. Но у него была задача молчать и не показывать вида, что происходит что-то неправильное.

– Прошу сообщить мне все сведения, которыми вы обладаете! – прусский офицер подобрался и нахмурил брови, готовясь услышать информацию.

– Пригласите к нам на беседу офицеров вашего полка. Я представлюсь вам… Всё же ситуация вынуждает. А после, когда поймёте, кто я такой, мы согласуем с вами порядок действий. Возможно, в версте отсюда мы устроим засаду, – сказал я тоном, не принимающим возражений.

Зейдлиц осмотрел меня и моих спутников строгим взглядом, оценил и, видимо, не нашёл ничего того, за что можно было бы зацепиться и что не соответствовало бы его пониманиям.