Текст книги "Русский век (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– Итак, господа, победа одержана. Теперь же я, о чём мы ранее с вами и договаривались, настаиваю, чтобы начались переговоры. Остатки же своих сил вы должны направить против Османской империи. В противном случае, вы уж меня извините, но это реальная политика… Так вот, в противном случае Россия может заявить о своём нейтралитете и о том, что Австрия не выполняет союзнических отношений, – сказал я.

Да! Это диктат! Но Российская империя спасла Вену. Это мы сохранили государственность Австрии и в целом Священной Римской империи. Так что нам и решать.

Глава 20

В войне не бывает второго приза проигравшим.

Омар Бредли.

Сан-Суси.

8 августа 1742 года.

Глава совета старшин Башкирского народа, атаман Оренбургского казачества, князь Алдаев надменно взирал на немецкую делегацию. Она прибыла к нему уже три часа назад, но он только сейчас соизволил встретиться с этими людьми. Нужно же было показать свою власть.

И теперь князь Алкалин Алдаев с недоумением смотрел на немцев. Они стояли у входа в юрту князя и с не переставая говорили между собой.

– Ну дикари, как есть, – усмехнулся башкир, хотя прекрасно понимал, как выглядят большинство его воинов.

Вот только для башкира дикарь немец, для немца могут быть дикарями все остальные, ну если у немца помутнение в голове случилось и он считает себя особенным.

Алкалин – а именно он ныне являлся самым титулованным башкиром в Российской империи – несколько располнел, набрав не менее двадцати килограммов лишнего веса. Однако взгляд этого человека по‑прежнему оставался цепким и даже немного голодным – словно жаждущим новых свершений.

Впрочем, во время очередного похода у главы Совета Старейшин Башкирского народа появятся все шансы сбросить лишний вес и вновь стать тем самым поджарым и ловким старшиной, который когда‑то плечом к плечу с канцлером Российской империи Норовым добывал славу русскому оружию – и его башкирской составляющей.

– Что они лепечут? – чуть ли не зевая и явно демонстрируя отсутствие интереса к происходящему, спросил Алкалин.

– Просят вас, ваше сиятельство, дабы вы не чинили им разорения, а приняли от них дар в один миллион талеров и согласились уйти от города, – перевёл суть сказанного молодой выпускник Петербургского университета.

Парень стажировался при штабе Алкалина Алдаева. Проходил обязательную военную службу для дворян, но по профессии.

Да, именно при штабе у Алдаева. Алкалин уже не командовал одними лишь башкирами, умевшими воевать конно – хотя делали они это весьма эффективно. Ныне башкирский старейшина, одновременно являвшийся генерал‑лейтенантом русской армии, командовал целым корпусом.

И пусть большинство войск в этом корпусе составляли башкиры и калмыки, отряды из Малого Жуза, – в нём присутствовали и русские полки, преимущественно стрелковые, но были и ракетные. Это на случай, если города не хотят сдаваться. Но все перемещались на быстрых и крепких фургонах с особыми рези новыми колесами, рессорами.

В итоге по мобильности корпус не имел себе равных даже в русской армии. Вот только стрелковых полков было мало, а артиллерия и вовсе отсутствовала, если только не ракеты. И всё же это было сильное соединение, способное решать многие задачи.

– Скажи им, что меньше чем за четыре миллиона я не соглашусь. Уж больно богатый город. Мало того: они ещё обеспечат нас провиантом и будут обязаны сдать всё оружие, имеющееся в арсеналах города, – озвучил условия Алкалин.

Он уже превосходно владел русским языком и считал его вторым родным. Порой ловил себя на мысли, что иногда думает по‑русски – а это уже о многом говорило.

Кроме того, два года назад Алдаев принял христианство и стал православным. И не потому, что сразу после этого Светлейший князь Норов добился признания княжеского титула за Алдаевым и некоторыми другими представителями башкирских племён. Алкалин не предвидел такого развития событий и потому, принимая Христа, не искал выгоды – сделал это от чистого сердца. Ну, или почти так. Все же выгода была, но не такая, чтобы менять веру. Было еще что-то…

Сначала в жизнь этого человека вошла русская культура: он взахлёб читал русскую литературу, зарождающуюся, но уже которая есть. Он восхитился Петербургом, сопровождал Норова в поездках по святым местам, где много общался с монахами и увидел, что христианин – это не всегда про грех и падение. И лишь затем принял христианство.

Князь был благодарен своему другу Александру Лукичу Норову за то, что тот не настаивал и не принуждал сменить веру, но открыл для башкира новый, христианский мир. Более того, Норов познакомил Алкалина с мудрыми священниками.

Разумеется, Норов готовился к подобному: принятие христианства самым титулованным и уважаемым в степи башкиром существенно облегчало миссионерскую деятельность Русской православной церкви на этих землях. Это делало башкирский народ более лояльным и скрепляло башкиров и русских единым культурным пространством.

Насаждение русской культуры было, да. Но и башкиры привносили некоторые свои черты в общую культуру. Даже раз в три месяца в Петербурге проходили так называемые «башкирские дни». В ресторанах в приоритете подавали блюда степной кухни, а в недавно построенном Большом императорском театре шли спектакли по пьесам, написанным лучшими русскими драматургами и отредактированным лично канцлером Российской империи – до сих пор самым читаемым писателем России. И сюжеты там были то на башкирские темы, то на татарские…

Немцы шумели. Алкалин не вмешивался, лишь время от времени спрашивал у переводчика, о чём они спорят. Делегаты обсуждали условия, выдвинутые русско‑башкирским князем Берлину.

Кочевники, требующие выплат с немецких городов, чтобы степняки не разоряли поселения, – слухи об этом распространялись в том числе и самими кочевниками, и агентами канцелярии, приписанными к корпусу. Агенты русской разведки сумели посеять панику.

Только два городка отказались платить, надеясь, что их немногочисленные гарнизоны смогут отстоять поселения и не пустить туда степняков. Там, может и случайно, оказались полки, которые шли к Вене на усиление прусской армии. Не дошли…

Возможно, вооружённых лишь холодным оружием степных воинов смогли бы отбросить пруссаки. Но метких стрелков у них солдат Фридриха было мало, все уже в армии. В результате те города оказались полностью разорёнными, еще и частью сожженные ракетами. И Берлин подобной участи себе не желал.

– Нам нужно три дня, чтобы собрать деньги, – заявил представитель магистрата города Берлина.

– Хорошо. Но не больше, – через переводчика ответил князь. – Я буду во дворце Сан‑Суси, в подстаме. Туда и привезёте деньги. А пока вы не будете чинить никаких препятствий, чтобы мои люди проверили все склады города и вывезли оттуда оружие, боевых коней и обмундирование.

Берлинцам ничего не оставалось, кроме как согласиться. В городской казне вряд ли наберётся и миллион: король выгреб всё, что можно, на эту войну. Однако, если потрясти берлинских бюргеров, можно было бы назначить сумму и больше четырёх миллионов талеров.

Но Алкалин получил чёткие указания от канцлера: не разорять берлинцев, не раздевать их до нитки, как и бюргеров других городов, согласных на выкуп. Под чистую грабить Прусское королевство в планы России не входило. Ослабить его до уровня, при котором Фридрих даже не помышлял бы в ближайшие годы о войне с Российской империей, – да. Но откатить королевство в развитии на двести лет назад, усилив при этом соседей Пруссии, – нет.

Вскоре Алкалин со своей тысячей лучших башкирских бойцов, вооружённых в том числе винтовками, отправился в королевский дворец. Тот ещё не был достроен, но поживиться там было чем. Хотя Алдаев ожидал куда большего богатства.

Дворец грабили «аккуратно», но даже позолота была стёрта с декора дворца, шёлковые ткани сложены и подготовлены к отправке в Россию. Алкалин нисколько не стеснялся: он прекрасно понимал, что служит для пруссаков пугалом, одновременно оправдывая русских, которые всегда могли сказать: «Это сделали степняки – они дремучи и не понимают, что грабить цивилизованных европейцев нельзя». Ну раз дикари, так и вести себя можно соответственно.

А еще дворец Сан‑Суси ещё не видел такого количества женщин. И пусть князь Алдаев находил немок менее привлекательными, чем русских, а тем более башкирских – для него они были роднее, – он всё же нашёл среди них тех, с кем было приятно проводить время.

Правда, сперва этих женщин осматривали доктора на предмет возможного сифилиса. Наслушавшись рассказов о том, что в Европе чуть ли не каждая третья больна этой срамной болезнью, Алдаев проявлял разборчивость в связях и строго‑настрого наказал своим воинам не насиловать немок и не вступать с ними в близость без предварительного освидетельствования доктора – даже если женщины были не против.

Через два дня поступили сведения: из Берлина стали выходить обозы. Они везли оружие, немало ремесленных инструментов, даже наковальни, уж больно они хороши оказались у немцев, продовольствие – и, разумеется, сумму выкупа.

– Готовься к выходу, – приказал Алкалин своему заместителю – человеку, подававшему надежды стать весьма неплохим военачальником, одному из сыновей уважаемого башкирского старшины.

Князь Алдаев с некоторой досадой оглядел просторную комнату, которую занимал во дворце. За три дня он даже привык к этому жилью. Однако пора было уезжать – и как можно скорее.

Если обозы с награбленным отправятся в Кёнигсберг, чтобы оттуда морским путём достичь Петербурга, то большей части корпуса Алкалина предстоит быстрый марш к Австрии. Южнее Вены, почти на границе с Османской империей, князь Алдаев соединиться с двумя дивизиями Северной Антанты. А после вольется в корпус Норова и будет готов вступить на территорию, пока ещё контролируемую османами.

Алкалин усмехнулся. Его друг, канцлер, планировал вести одновременно две войны, ещё не завершив одну, – и уже начинал другую. Но он прекрасно знал Александра и не сомневался: этот человек, возможно, единственный, кто способен на подобное планирование.

Значит, скоро будет заключено мирное соглашение с Прусским королевством, и освободятся силы, ныне находящиеся в Восточной Пруссии и на территории Бранденбурга.

– Великие дела происходят, – сказал сам себе Алкалин. – И я в них участвую. Будет что внукам своим рассказать на старости лет.

Затем он ещё раз усмехнулся, поднялся с мягкого кресла и решительно направился… в столовую. Перед отбытием следовало основательно подкрепиться.

А может, ему так и не удастся похудеть? Если подкрепляться каждые три часа, съедая по пять больших немецких колбасок за раз и заедая их порцией квашеной капусты и картошки…

Правда, колбаса была говяжьей. Хоть Алкалин и принял христианство, свинину он до сих пор есть не мог.

* * *

Прага.

15 августа 1742 года

Я вновь проявлял эксцентричность, непредсказуемость. Где-то поступал ровно таким образом, как мог бы это сделать и Фридрих Великий, если бы он, действительно, оставался великим, но не проиграл сражение под Веной.

Этот товарищ любил эпатировать, я тоже. Хотя… гусь свинье не товарищ, как и представитель нормальной ориентации такому вот… Ну не будем об этом. Его личное дело и ладно. Детей с Фридрихом мне точно не крестить, в одном поле не приседать по потребности.

Буквально через два дня, после того, как прусские войска были разгромлены, я отправился в Прагу. Чуть ли уже не на полпути к этому городу был и сам король. Бежал так Фридрих так, что пятки сверкали, словно бы за ним гнались. Нет, его загоняли, как зверя, с которым игрались. Убивать не хотели, но ощутить азарт охотника, обязательно.

До этого, конечно, я отправил одного из захваченных нами в плен прусских офицеров. Предупредить о моих желания и принятых решениях. Пусть мой отряд, состоящий из одного стрелкового полка, и представлял серьёзную угрозу даже для полноценной дивизии, вступать этими силами в сражения я не намеревался.

Потому-то и нужно было предупредить короля, что это я не в погоню за ним отправился и такими силами не вознамерился окончательно уничтожить до последнего солдата армию вторжения. Это я так спешу встретиться с разгромленным королём. Мирный договор мне нужен не меньше, чем другим сторонам. Но им незачем об этом знать.

Уже поступили сведения о том, что Христофор Антонович Миних сконцентрировал у Дуная сразу две армии и вот-вот, если ещё этого не сделал, будет форсировать реку и начинать наступление на османов.

Так что нужно было поспешить закончить дела здесь, чтобы срочно перекинуться на Южный театр военных действий. Впрочем, работа по передислокации немалой части воинских подразделений на юг Австрии уже началась.

Если бы у Фридриха была ещё армия, то самое то – словить мои войска на марше. Но проблема для короля заключалась в том, что его разгром выглядит катастрофическим.

Более того, в стане пока ещё врага, у меня есть один высокопоставленный генерал, который является разведчиком, но не шпионом. Разница в этом простая: разведчик – тот, кто за нас, шпион – кто против.

Причём, как это ни странно может прозвучать, но генерал, шпионивший для меня, действует, как патриот, ибо сейчас его родная Померания, которая входила в состав прусского королевства, освобождена силами Северной Антанты. Когда-то он перешёл на службу Фридриху потому, что Пруссия взяла под свой контроль Померанию. Теперь же её контролирует Северная Антанта. Но кто это, знать никому не нужно. Или уже и так понятно?

Наверное, в истории мировой дипломатии редко можно встретить случай, когда столь так быстро организовываются мирные переговоры. Может только в будущем. А в этом времени все медленно, основательно. Можно и год готовиться, чтобы встретиться и за день все подписать.

Но зачем ждать? Фридрих был в Праге, и я прибыл в столицу Богемии. И уже имел сомнительную честь общаться с ним в этом городе.

Ещё одна подоплёка, чтобы быстрее начать переговоры. Король был не просто удручён. Он еле сдерживался, чтобы даже в моём присутствии не зарыдать. Читал я в прошлой жизни о том, что Фридрих периодически лил слёзы, когда находился на грани полного краха. Но, признаться, считал это, скорее, метафорой, преувеличением. Но нет.

Наше первоначальное общение длилось всего лишь пятнадцать минут, и мы показались друг другу, чтобы подождать ещё три дня до скорого приезда Франца Стефана, переговорщика от австрийской империи. И за этот короткий промежуток времени я понял: а ведь прусский король, действительно, имеет психические отклонения. Ему бы хорошего психиатра.

Фридрих был осунувшийся, с заплаканными глазами, смотрел исподлобья, по большей части сгорбившись. Глаза на выкате, мешки под глазами, в том числе из-за нездоровой худобы. Левый, так еще и дергается. Он словно бы забыл про этикет. Вот такой правитель страны, которая ещё неделю назад претендовала на звание великой державы.

Сразу же по приезду Франца Стефана, не предоставляя возможности супругу австрийской императрицы даже и нескольких часов отдохнуть, мы запустили переговорный процесс. Тем более, что пришли сведения от Алкалина, да и сам он сейчас в районе Вены и двигается на юг. Мне бы поспешать.

– Ваше Высочество, – сначала я обратился к Францу Стефану. – Ваше Величество.

Да, именно в таком порядке, хотя по этикету я должен был первым обращаться к королю. И вовсе начинать переговоры мне, по сравнению с титулатурой этих людей, было бы моветоном, если бы только ход всех этих переговоров не базировался на несравненной силе русского оружия.

И только уже тем, что именно я начал первым разговаривать, я сказал многое. Во-первых, у меня никто не сможет украсть победу над Фридрихом Великим. Я даже в отдельности поговорю с мужем императрицы, чтобы даже и близко я не слышал и не читал в австрийской прессе, что это австрияки разбили прусаков. Эту славу отдавать никому не желаю. Она является важным аспектом нынешней дипломатии.

Во-вторых, я демонстрировал и Фридриху, что настроен весьма решительно и готов диктовать свои условия.

Как бы он ни пыжился, ни надувал щёки, а королю всё-таки удалось взять себя в руки и несколько выправиться, за мной сила, может быть могущая назваться варварской. Но это сила, которая сокрушила Пруссию.

– Господа, я не буду скрывать того, что намерен даже в ближайшие дни, а лучше и часы, заключить мирное соглашение между нашими странами. Вы, Ваше Величество, – я жёстко посмотрел на Фридриха. – Уверен, что понимаете: сам факт нахождения моих варварских степных союзников в Берлине и в вашем дворце в Сан-Суси – это крах Бранденбургского королевского дома.

Потом я посмотрел на Франца Стефана. А то что-то слишком он улыбается и радуется. Хотя прекрасно знает, какова моя позиция, так как я сразу после сражения обозначил контуры того мирного соглашения, добиваться подписания которого я стану непременно.

– Ваше Высочество, – австрийский переговорщик также удостоился от меня не менее жёсткого взгляда. – Спешу напомнить вам, что, если не Россия, то вы оказываетесь вовсе без союзников. И это только дело времени, когда Пруссия соберёт все осколки своей силы и ударит по вам. Тем более, что французские войска успешно ведут боевые действия в Ганновере. И уверен: если будет острая нужда, то они в обязательном порядке направят тридцать-сорок тысяч своих солдат к Вене. Но нас там может уже и не быть.

Было даже удивительно, что оба моих собеседника посмотрели друг на друга, словно бы собратья по несчастью. Вот только что были готовы перегрызть друг другу глотки, а теперь явно же не против решать вопрос о мире без меня. Ну уж нет.

– Варварскую войну, которую вы развязали против мирных городов моего королевства, я презираю, – пафосно высказался Фридрих.

– Мои штабы и военная тайная канцелярия собрали немало свидетельств о том, какие зверства творили ваши солдаты и офицеры на землях Австрии. Или напомнить вам про события в Богемии? Сколько было убито здесь мирных бюргеров? Всё это задокументировано и по большей части подкреплено свидетельствами очевидцев. А ведь моя комиссия ещё не начала работать на местах… – я чуть наклонился в сторону Фридриха. – И будьте уверены, что я смогу добиться того, что будет собран европейский суд по расследованию бесчеловечного ведения войны именно вами.

Фридрих замялся. Было видно, что он прекрасно понимает, о чём идёт речь. Я же несколько блефовал, и каких-то подробностей, уж тем более зафиксированных свидетельств, у меня не было. Лишь слухи и домыслы. Но расследование провести не так-то сложно, особенно когда прусские войска уйдут из Богемии.

Более того, я обязательно санкционирую такие расследования. Образ России, как спасительницы, нужно развивать среди чехов и других западных славян.

Не то, чтобы я был приверженцем панславинизма и жаждал создания какого-то союза или конфедерации славянских народов. Скорее я всё же приверженец построения сильного государства в отдельно взятой стране.

Но это отнюдь не означает, что можно наплевать на образ России в европейских странах и лишиться поддержки тех же словаков или чехов и других славян.

– Господа, у меня в руках, – я потряс двумя папками, – проект мирного соглашения между нашими странами. Безусловно, здесь учтены интересы и моих ближайших союзников по Северной Антанте. Я прошу вас ознакомиться с этими документами, и уже завтра утром мы встретимся на следующем раунде переговоров.

Сказав это, я замолчал. Оба парламентария, раскрыв папки, тут же принялись обсуждать все те пункты, которые были на первой странице тезисно изложены.

– Завтра. Или я не участвую в мирном процессе. Помогать Австрии прекращаю, войну с Пруссией продолжаю, возвращаю башкир и калмыков, – сказал я и быстро вышел из зала.

Может я все же не такой уж и дипломат? Не оставляю другим переговорщикам пространства для маневра.

Глава 21

Черноморский же флот есть наше заведение собственное, следственно сердцу близко.

Екатерина II

Прага.

17 августа 1742 года.

Скоро я покинул переговорщиков. Пусть думают. Все козыри у меня на руках. Войска в Восточную Пруссию, в новую русскую губернию, все прибывают. В большей степени это датчане и шведы. Но и наши новые полки на подходе. Так что три дивизии, не считая отдельных отрядов, в Кенигсберге и других городах смогут держать оборону русского региона, даже если договор не был бы подписан уже завтра.

Я, безусловно, забирал Восточную Пруссию. И Фридрих, по всей видимости, смирился с подобной потерей. У меня складывалось ощущение, что он хотел бы оставить за собой Богемию. Это я не говорю ещё про Верхнюю и Нижнюю Силезию, которые я и так ему предоставлял.

Франца Стефана, безусловно, возмутил тот пункт, что побеждённая Пруссия получает ту самую Силезию. Ведь это была достаточно развитая провинция Австрии, сравнимая с Богемией.

Но, повторюсь, я не был настроен полностью уничтожить Пруссию. Она должна оставаться раздражающим фактором для Австрии, чтобы в конечном итоге австрийская империя не подняла голову. Любое объединение срединных немцев меня не устраивало, будь под флагом Пруссии, будь под австрийскими Габсбургами.

Я на многое важное, что стоит преградой для достижения договора, промолчал. Прекрасно понимал, что не стоит излишне давить. И без того пресс, которым накрыло моих собеседников, тяжёлый. Но противоречия между Пруссией и Австрией должны сохраняться.

Да, тогда мне, может быть, и придётся воевать сразу против Австрии и Пруссии, которые, того и гляди, но удивят и пойдут на союз. В условиях войны с Османской империей нам сделать это будет крайне тяжело. Я же не хотел напрягать своё Отечество и действовать на грани возможностей.

Но скоро мы, отказавшись от совместного ужина, направились по своим делам. С этим проектом договора, как бы это ни звучало неоднозначно, но Фридриху, как и Францу Стефану, нужно переспать.

Сам же я направился в дом пражского купца, арендованный под свою дипломатическую миссию, и тут же завалился в кровать. За безопасность не волновался. Мой один стрелковый полк в наглую оцепил ближайшие кварталы к тому особняку, который я занял для своих нужд.

Пусть мы не строили баррикад, но посты были расставлены по всем дорогам. На крышах дежурили снайперы. А подход к самому дому быстро был обложен мешками с песком. Так что если даже Фридрих и попытался бы захватить меня – хотя это бы противоречило любым понятиям чести, – то ему нужно было бы иметь не менее, чем две дивизии.

В Праге не было даже и пятнадцати тысяч организованных солдат короля Фридриха. Разрозненные группы, которые смогли сбежать с поля боя под Веной, частью возвращались к своему королю, но это были изнурённые люди, уставшие, с потухшими глазами, принявшие поражение. Да и с оружием было плохо. Многие, когда бежали, бросали свои нелегкие ружья.

А на утро переговоры продолжились. И тон у них был уже несколько иной.

– Хорошо, на это условие я соглашусь, – сказал я, когда Фридрих пафосно, словно бы он хозяин положения, даже не попросил, а потребовал от меня три миллиона рублей.

Мол, иначе ему придётся… обчистить под чистую чехов и Прагу оставить с голыми стенами. Франц Стефан содрогнулся и умоляюще посмотрел на меня. У самих австрийцев таких денег сейчас точно нет. Им бы хотя бы хватило средств и ресурсов выдвинуть свои войска в приграничье с Османской империей.

Три миллиона? Попытка сохранить лицо, при этом проиграв все вдрызг? Я только внутренне усмехнулся. Посыльный от князя Алкалина Алдаева на днях сообщил мне, сколько и чего удалось собрать с немецких городов. В общей сложности мы ограбили Пруссию на семь миллионов рублей. При этом в счёт не берётся то, что было допущено из злоупотреблений грабежом. Уверен, что пора бы в Башкирию переводить некоторые предприятия. Капиталов там хватает, нахватались башкиры у немцев.

Потому я решил, что поделиться тремя миллионами – это вполне приемлемая цена за то время, что у меня получится выиграть, не затягивая переговоры.

А ещё я знал, что ночью в Прагу в спешном порядке прибыл представитель Франции. Конечно, Людовик ХV или его министры должны быть крайне недовольны сепаратными переговорами Пруссии. Ведь, как бы ни вела себя Франция, какие бы победы ни одерживала, ей не очень интересно оставаться один на один в этой войне и с Россией, с Северной Антантой, да ещё и с Австрией. Ну и Англия… Она, конечно, на земле так себе воюет. Но, если будет время и англичане наберут и обучат армию, не стоит думать, что это войско не окажется серьезным противником.

Хотя, если у французов есть более-менее сносные аналитики, они прекрасно должны понимать, что австрийцы сейчас не вояки, а с англичанами можно почти в любой момент договориться, вернув Ганновер.

– За мир! – поднимал я свой бокал на следующий день.

Пир случился, хотя и такой… Фридрих спешил в Берлин и в свою резиденцию в Сан-Суси, разграбленную, к слову. Франц Стефан спешил выгнать всех из Праги, чтобы выдохнуть. Я? У меня же на днях война. Новая, но не менее, если не более важная.

А договор был подписан. И единственный, кто однозначно выигрывал от этой войны – Российская империя.

Через два дня в шикарной карете, купленной мной в Вене, я спешил на юго-восток Богемии. Здесь, неподалёку, уже должен находиться русский лагерь, собираться силы, которыми и следовало бы ударить по османам ещё и с севера. Большие дела готовятся

* * *

Севастополь. Черное море.

20 августа 1742 года.

Пётр Дефремери смотрел на выстраивающийся в линию русский флот и в который раз благодарил Бога, что ему не приходится воевать против Франции. Да, он стал русским и даже в угоду карьере принял православие.

Но Франция для него была, словно бы для эмоционального человека, первая любовь. Вроде бы уже и не актуально, но предать память о ней было бы мучительно больно. Хотя Дефремери и принял для себя решение, что, если уж и случится воевать ему против французов, то будет это делать со всем тщанием.

Больше сдавать русские фрегаты он не собирался. Да и представлен был к Дефремери человек из Тайной канцелярии, который, наверняка, если нужно, то не станет церемониться, застрелит хоть бы и вице-адмирала.

Вице-адмирал – именно такой чин сейчас имел Дефремери – находился в предвкушении. Он жаждал снискать славу русскому флоту, себе, конечно, тоже. Француз, как и многие в империи русские люди и представители других народов, в последнее время заразился русским патриотизмом.

Да, такая болезнь появилась. Ведь русские газеты всячески старались показать достижения Российской империи, восхваляли русские победы – как настоящего, так и прошлого. Да еще с фантазией, отсылками в прошлое, с прогнозами о будущем. И при этом, может быть, газеты и не читали бы, но там постоянно было что-то интересное, что пропустить никак нельзя.

Ведь в газетах можно было прочитать каламбуры, зная которые, после можно будет блистать как в офицерском собрании, так и в обществе дам. Тут же и анекдоты, порой, такие смешные, что газету ждали только ради того, чтобы прочитать пять-шесть забавных историй. Печатались в газетах и кроссворды, ставшие повальным увлечением среди образованных людей. Хвалиться тем, что уже через два часа после выпуска газеты разгадал кроссворд, стало обыденным делом.

Ну и кроме всего этого развлекательного всегда шла информация из светской хроники, каверзные события в армии, порой, даже и весьма откровенные. Так что складывалось впечатление, что в газетах говорят исключительную правду. Почти так, если предполагать, что правда не всегда однозначна.

Вот Пётр Дефремери и вдохновился идеей величия России. И уж тем более он был готов воевать против Османской империи. Да ещё и в таком чине, когда, по сути, являлся исполняющим обязанности главнокомандующего Черноморским флотом.

– Ваше превосходительство, к вам посыльный, – сообщил вице-адмиралу его адъютант и ближайший помощник Дмитрий Овцын.

Удивительно, но разговор шёл исключительно на русском языке. А француз на русской службе прошёл специальные курсы обучения русскому наречию.

Так что во флоте всё меньше оставался острым вопрос о коммуникации. Хотя и было немало датчан, шведов, которые, если и говорили по-русски, то с таким акцентом и трудом, что лучше бы они этого и не делали. Да и не зная русского языка заполучить чин вице-адмирала можно только по личному предписанию канцлера.

Пётр Дефремери читал реляцию-приказ, и непроизвольно в улыбке разглаживались его морщины. Вот и началось…

– Срочный военный совет на флагмане! – излишне эмоционально сказал вице-адмирал.

Дмитрий Овцын, попавший по протекции самого канцлера Норова, получивший повышение в чине, ревностно исполнял свои обязанности. Он прекрасно понимал, что от исхода нынешней операции зависит его, вероятно, яркая карьера в будущем.

Ведь за Овцыным уже забронировано место в Академии Генерального штаба. А после окончания этих годичных курсов предусмотрено повышение в чине и приоритетное назначение на должность в будущем.

Да и в целом Овцын жаждал событий. Он, как и другие, так называемые «дальневосточники», служил с особым рвением, умел терпеть лишения, был трудолюбив и самоорганизован. И они, Овцын, Харитон Лаптев, Спиридов, хотели доказать, что не зря их направили во флот и значительно повысили в чинах.

Ведь есть во флоте некоторая зависть тем, кто прибывает из Русской Америки и тут же получает высокие чины и должности. Так, например, не успел прибыть в Чёрное море Спиридов, как тут же получил в своё командование новый линейный корабль. Причём, по иронии судьбы, а, может быть, и специально так было сделано, что первый русский человек, который на самом деле был на Аляске, у которого даже жена была алеутка, получил в своё командование линейный корабль «Аляска».

– Два дня даётся на сборы, погрузку и выход в море, – деловито, найдя в себе внутренние резервы, чтобы подавить излишнюю эмоциональность, сообщал вице-адмирал Дефремери. – Так что работать теперь нужно так, чтобы ни на один час не отставать от плана. Помним, что если мы плохо сработаем, то русский флот может потерпеть поражение. А нам нужны только победы. Время?

Это было обращение к Андрею Григорьевичу Спиридову, линейный корабль которого вице-адмирал решил использовать в качестве своего флагмана.

– С момента получения приказа на выдвижения, у нас ровно десять дней, – сообщил Спиридов.

Самым сложным было, действительно, согласовать все действия и выйти в нужное время в нужное место. Ведь удар планируется нанести не только со стороны Чёрного моря, но и средиземноморская русская эскадра под командованием адмирала Бредаля должна уже войти в Эгейское море.

Долго и под разными предлогами русские корабли входили в Средиземное море. Вроде бы и для торговли, но оставались там на годы. И в итоге на Мальте был собран внушительный флот из новых и уже немного устаревших русских кораблей, а также тех, которые были куплены и у Венеции, и у Франции. Тут же была и отдельная эскадра Северной Антанты в составе пятнадцати кораблей.