Текст книги "Русский век (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17

Русских мало убить. Их нужно еще и повалить.

Фридрих II Прусский.

Окрестности Вены.

7 августа 1742 года.

Я смотрел на человека, сидящего напротив меня, и не видел в нём ничего великого. Безликий, сухощавый, кажущийся стариком, но ещё относительно молодой мужчина. По летам своим, но не по внешности. Я бы даже сказал, что он был с болезненной худобой.

Фридрих Прусский не вызывал ни шока, ни трепета, ни желания поклониться чуть ниже. Впрочем, зная некоторые сладострастные предрасположенности этого человека, кланяться в его присутствии опасно. Мало ли…

Признаться, мне это было даже несколько противно – воспринимать Фридриха как полноценного человека. Не скажу, что я отъявленный гомофоб в своём прошлом, но, как по мне, сидели бы эти люди с отклонениями и не выпячивались. Так никто бы не обращал на них внимания, особенно молодёжь.

Сейчас же сложно встретить не гомофоба. В русской армии до сих пор никто не отменял закона о смертной казни за такие, не свойственные природе, дела. И пусть сейчас введен своеобразный мораторий на смертную казнь, но наказание никто от наказания не уходит. Мы отправляем таких вот товарищей, к сожалению, пусть их мало, но есть, на Дальний Восток. И не для того, чтобы плодить там далеко не самых правильных русских верноподданных. А для перевоспитания.

Что же касается Фридриха, то по нынешним меркам он и вовсе открытый гей [ЛГБТ – запрещенная организация на территории Российской Федерации]. Ведь нисколько не побоялся облегчить законодательство в отношении наказания таких вот людей.

Ведь раньше, до Фридриха, в Пруссии любителей нетрадиционных практик голым задом садили на огонь. Так, что у них в самом деле подгорал «пукан» и так, пока не умрет межеложец. Казнь отменили.

К тому же Фридрих не стесняется, открыто высказывается против женщин, ненавидя их лютой ненавистью. Что-то мне подсказывает, что было бы очень интересно поработать здесь даже не одному, а нескольким психологам, чтобы понять, какие же детские травмы повлияли на подобные настроения короля. И не было ли сексуального насилья над нынешним королем. Вот как я понабрался всякого в иной жизни на старость лет.

В строящейся резиденции прусского короля, в Потсдаме, в Сан-Суси, не должно быть ни одной комнаты, которая бы ассоциировалась с женщиной. И название же такое выбрал… Сан-Суси… Фу!

Но чего не сделаешь ради дипломатии… Хотя нет: в этом случае есть то, что не сделаешь. Однако приходилось терпеть присутствие этого человека. Более того, тон нашего разговора заставлял нередко улыбаться и весьма почтительно относиться друг к другу. Да и честно? Мне было интересно увидеть, поговорить с Фридрихом. Нужно же понимать, почему им многие восхищаются. И… не понял. Если только не н

– Я оценил ваши шутки, князь, – делая очередной глоток клюквенного морса, говорил Фридрих. – Ключи от Кенигсберга передали мне. Но это вы взяли Город Королей, но не австрийцы. Почему же вы даёте им такую возможность злорадствовать? Знаете, а ведь я вашему императору обязательно пришлю ключи от Вены, когда возьму её.

Я улыбнулся и также сделал пару глотков кисло-сладкого, необычайно тонизирующего, витаминизированного, напитка. Мы оба понимали, что этот разговор не потерпит даже маленькой толики хмеля в голове. Так что предложенный мной клюквенный морс и молочный шоколад к нему пришлись в самую пору.

Правда, я рассчитывал на то, что гастрономический оргазм, который приходит ко многим, кто вкушает русский молочный шоколад, несколько затуманит голову Фридриху, но он оказался весьма аскетичным в еде и не податливым на различные кулинарные излишества. Или и тут тоже сказывается вкус извращенца? Попробовал он небольшой кусочек лакомства, но после даже глазом больше не дёрнул в сторону лежащего шоколада.

Мы сидели под навесом, в небольшом лесу возле Вены. Приятная прохлада обволакивала, ветерок тревожил парик Фридриха, мешал ему сосредоточиться. Я-то принципиально парики не ношу. Ну или делаю это очень редко, на официальных приемах, когда без него ну никак. А ещё открывался весьма живописный вид на небольшое озеро недалеко от нашего места встречи с Фридрихом.

Еще бы аромат жарящегося на шампурах мяса, бутылка такого… свойского, домашнего крымского или сочинского вина так вообще было бы отлично. И нужно будет такой вот вечер провести. Даже в компании дам. Не измены для, но настроения ради. Мужчины же совсем иначе ведут себя, когда хотя бы одна женщина есть в компании.

От большого овального стола, стоящего в центре всей дипломатической композиции, на мягких стульях, достойных и Лувра и уж точно дворца в Сан-Суси, сидели мои высшие офицеры и четыре генерала Фридриха, как и один его министр.

Это расстояние было выбрано вполне выгодно. И я, и мой собеседник немного повышали голос, когда нужно было сказать нечто, что должно было дойти до ушей наших помощников и подчинённых.

Однако если нам нужно было поговорить без лишних ушей, то достаточно было приглушить голос, и, как это было уже проверено эмпирическим путём, больше нас не слышали.

– Александр, но зачем тебе эти австрийцы? – решил перейти на фамильярный тон король. – Мы договоримся. Я возьму Богемию, Силезию и Саксонию взамен Восточной Пруссии. Отдам Померанию, не буду претендовать на Гольштинию. Это же справедливо. Соглашайся.

Неплохой ход. Ведь я, не будучи королевских кровей, позволить себе такого панибратства не могу. И в таком случае он уже несколько выигрывает в разговоре, примеряя на себя старшинство и лидерство. Общение на «ты» должно было меня обескуражить. Но не вышло у короля. Я был готов к подобным вывертам.

– Я же могу обращаться к вам непосредственно так, как вы ко мне? – спросил я.

Король Фридрих замялся. Я недвусмысленно намекал, что не готов разговаривать в подобном тоне. Тем более, когда именно от меня зависит судьба столицы Австрии.

– Пожалуй, что вы правы. Не стоит мне обращаться к вам, немецкому дворянину на службе Российской короны, без должного уважения, – сказал Фридрих.

Опять намёки – в этот раз о том, что я бы мог сослужить службу и Пруссии. Ведь я немец. Но на этот выпад я даже не стал отвечать, потому как понимал, что подобного ответа от меня ожидают. А нужно ломать разговор и перехватывать инициативу. А то что-то я увлёкся клюквенным морсом. Хотя некоторое уточнение я бы сделал…

– А еще я ханских кровей и мог бы даже претендовать на ханский крымский престол. Но я – русский. Ведь быть русским – это не определяться относительно родословной. Это состояние души, веры, мировоззрения. Так что я не немец, хотя благодарен этой крови за ту толику дисциплины, что у меня есть, – сказал я.

Вот… Не хотел отвечать, а на самом деле целую лекцию провел. Но ни у кого не может быть сомнения. Я русский! И это… как так у одного? Я русский, я иду до конца! Певец тот мне, старику, не нравился в будущем. А вот слова – да. Правильные.

– Итак, Ваше Величество, я предлагаю вам закончить всю эту войну подписанием прочного мира. И думаю, что компенсация в виде Силезии за потерю Восточной Пруссии – это весьма справедливо, – сказал я, обескураживая короля. – Но не более. Богемия к вам не отойдет, о Саксонии и думать забудьте. Как и о Померании. Впрочем… Ганновер не хотите взять? Или Франции оставляете?

Король смотрел на меня и даже не моргал. Откровения были мной сделаны колоссальные. Но разве в этом времени есть записывающая аппаратура? Сказал и потом, если что, так стану отрицать, что подобное ляпнул. Но мне было бы интересным, если бы французы, или пруссаки, но кто-то взял бы английский Ганновер.

Получается, что если бы Фридрих прямо сейчас согласился на мир, тот, который я ему кратко, всего в паре предложениях, обозначил, то это ничто иное, как явный проигрыш Пруссии. А Ганновер? Сказано вроде бы и в шутку. Но это позиция. Я хотел бы рассердить английского короля. Он же тогда пойдет на уступки России, видя в нас спасителя. Сами англы не выдюжат и против Франции и против Пруссии, тем более. Ну если только мы не нанесем Фридриху сокрушительное поражения под стенами Вены.

– И зачем вы мне это сказали? Вы знаете, что я не имею никакого желания и вовсе обсуждать что-либо с вами прямо сейчас, – через некоторую паузу, сказал Фридрих.

– Предпочитаю, Ваше Величество, обозначать позиции. Тем более, что для принятия ситуации вам ещё предстоит проиграть сражение, может быть даже не одно, – сказал я, но при этом постарался, чтобы это звучало нисколько не высокомерно или хвастливо, а как данность.

– Я видел, как бьются ваши солдаты. Неблагодарные австрийцы наверняка до сих пор и не осознали, что Вену я не взял только лишь по той причине, что встретился всего лишь с вашими полками: они спасли незаконную узурпаторшу, – сказал король. – Русского мало убить. Его нужно повалить. Но я сделаю это, не сомневайтесь!

– Ваше Величество, это был только лишь один батальон, да ещё и без наших современных пушек, – развёл я руками. – Чего же сотрясать воздух? Скоро мы встретимся с вами на поле сражения. Вот и решим…

В этот раз я не стал скрывать иронии.

Прусские войска теперь находились на окраинах Вены. Они прорвали оборону австрийцев, вышли к городу и даже в одном месте смогли зайти на окраинные улицы.

Но к чести секунд-майора Решетникова (да, своей властью я его уже наделил таким чином, заслужил), командира русского батальона, он потерял половину своего личного состава, но остановил в уличных боях продвижение прусаков. И австрийцы еще заплатят мне за эти смерти русских, умирающих за Австрию.

Так вот, солдаты Фридриха не были приспособлены для ведения боя в условиях городской застройки. Я же обучал элитных стрелков и на такую войну. Скорее всего, Вене оставалось держаться не более, чем неделю, пока закончилась бы перегруппировка войск Фридриха. Но тут подоспели мы.

– Я предлагаю вам сепаратный мир. И вы нисколько не покривите своей честью, если пойдёте на него, – предельно серьёзно, с жёсткостью в голосе говорил король. – Вспомните, как вела себя Австрия, когда шла война вашей страны с османами. Она ведь предала вас тогда. И что помешает сделать это сейчас, тем более, когда власть незаконно занимает женщина?

– И тогда вы получите столько ресурсов, что будете готовиться к войне исключительно с Россией. Зная, как вы умеете распоряжаться людьми и ценностями, все земли, занятые вами, будут работать исключительно на войну. Россия столкнётся с силой, которая может доставить немало неудобств, – откровенно говорил я. – Разве же мне это нужно? Нет.

Впрочем, ведь не выдавал никаких стратегических планов. Всё лежало на поверхности. И через эти слова я указывал королю, что наше столкновение неизбежно. Так зачем же тогда мне плодить проблемы – позволить вырасти прусскому милитаризму до тех масштабов, когда и России будет сложно с ним справиться? Разве мне нужна Великая Отечественная война?

– Тогда нам ничего не остаётся, как встретиться с вами на поле боя, – с трудом скрывая своё неудовольствие, констатировал Фридрих.

И насколько же его тон изменился. А ведь в немецких газетах до сих пор выходят статьи, где утверждается, что Пруссия побьёт Россию обязательно, так как и звёзды благоволят, и Бог на стороне короля Фридриха. Ещё бы начали призывать каких-нибудь духов, чтобы они обязательно подтвердили неизбежность победы прусского короля.

– Если вы не принимаете сейчас те предложения о мире, которые я вам сделал…

– Как смеете вы предлагать мне, чтобы я отказался от Богемии, Нижней Силезии и Померании? – выкрикнул Фридрих.

И эти слова были услышаны всеми присутствующими людьми в округе, может быть даже и в полукилометре. А ещё – что заставило меня внутренне улыбнуться, хотя я не показал своего злорадства внешне, – Фридрих ничего не сказал про Восточную Пруссию.

Похоже, что моё однозначное заявление, что эта территория не подлежит обмену и что она уже является частью Российской империи, нашло отклик и понимание у короля. И еще… Он меня боится! Да, это уже очевидно.

И в целом, кто-то может и сказать, что эта встреча с Фридрихом была преждевременной, на данный момент и вовсе не нужной. Ведь ни о чём не договорились. Но эти люди просто не понимают в политике ровным счётом ничего. Ведь очень важно определить все границы, за которые Россия не будет заступать. Важно, чтобы союзники услышали чёткую позицию Российской империи.

В данном случае меня беспокоит больше Северная Антанта, в частности интересы Швеции и Дании. Ведь я обозначил, что Шлезвиг и Гольштиния останутся у датчан. Это своего рода плата за то, что они уйдут с юга шведских земель.

Померания пока останется под контролем дипломатических представительств от трёх держав Северной Антанты. А потом, пусть и я не говорю этого вслух, но подобное предусматривается: эти земли могут войти в состав Швеции.

Я делаю шведское королевство максимально лояльным для России. Теперь там уже правит Карл Петрик Ульрих. Он, кстати, кричит о том, что необходимо сопротивляться России и что ни коим образом нельзя отдавать Шлезвиг и Гольштею датчанам. Такой вот родственничек. И как же правильно было его не брать в оборот в своих планах. Может зря не убили?

И это хорошо, что у шведов король является только лишь номинальной фигурой. Балом правит риксдаг. И вот среди депутатов есть только пара человек, и те кормящиеся с русской руки, которые кричат лозунги за сопротивление России. Ну должна же быть какая-то оппозиция. Но все силы северного соседа должны быть подконтрольны.

Мы расставались с Фридрихом явно не друзьями. Хотя я и подарил ему русскую казнозарядную винтовку и револьвер под унитарный патрон. Тем самым показывал, что русское оружие ушло куда так далеко. И что было бы неплохо всё-таки быстрее заключить мирное соглашение.

Ведь для России наступает ключевой момент ещё и на юге. У нас готовится крупномасштабная война с Османской империей, которая должна будет окончательно сломить хребет этому монстру. Так что затяжные войны в Северной Европе мне никак не интересны. Тем более, когда Россия взяла своё и на большее не претендует.

– Ваше Величество, я хотел вам донести то, каким я вижу мир. А ещё: на пути к Берлину стоит всего лишь одна ваша дивизия… – говорил я.

– Вы не посмеете отправиться туда. Вам все силы нужны здесь. И даже несмотря на то, что вы мне подарили новое оружие, уверен, что таких штуцеров у вас немного. И да, конечно же, мы уже захватили подобное оружие и сейчас его исследуем. Так что в скором времени появятся и у нас куда как лучшие винтовки, – уже когда мы встали и даже раскланялись, диалог возобновился.

Это же очень важно, кто именно скажет последнее слово и за кем будет безусловная победа в этом разговоре. Хотя для меня уже и так это ясно. У Фридриха не осталось аргументов, кроме как доказать на поле боя, что его армия способна бить кого угодно.

А вот Решетников, действительно, сделал большое дело, когда остановил прусаков уже на окраинах Вены. Правда, к чести сказать, австрийский фельдмаршал ещё повлиял на то, чтобы под командование Решетникова были отданы все имевшиеся в тот момент в столице Австрии стрелки. Так что не только русские обороняли подступы к Вене, но под командованием русского…

Чёрт возьми, а он же всего лишь был поручиком! Может, сделать сразу полковником? Нет, это слишком. На полковника он ещё не тянет. А вот подполковника весьма рационально было бы дать. А то австрийцы встретят его – и гляди генералом назначат Решетникова и будут переманивать его к себе. А такие кадры России нужны самой. Впрочем, если он будет сомневаться, но и к черту пусть идет. Неидейные офицеры, русской народности, мне в армии не нужны.

– Ваше Величество, до заключения мирного соглашения с Россией я буду делать то, что считаю нужным, – сказал я и не отвёл взгляда, когда король впялился в мои глаза жёстким, ненавидящим взором.

И вот только сейчас я позволил себе посмотреть на этого человека с брезгливостью и пренебрежением. Но ничего не могу с собой поделать: считаю, что мужеложество – это болезнь, но никак не нормальное состояние человека. Так что я смотрел на короля как на больного человека, но не жалел.

– Встретимся на поле боя, – поняв, что продавить меня взглядом не получится, сказал Фридрих.

Для короля было очень важно, чтобы последнее слово было сказано им. И даже если уже проигран весь разговор, пусть уже тогда скажет последним. Тем более, когда последнее слово будут говорить не я или Фридрих, а пушки и выстрелы из винтовок.

Между тем прекращалась подготовка к военным действиям.

– Насколько мы готовы? – спросил я, когда стремительно ворвался в передовой лагерь русских войск.

– Ещё один день и одна ночь, – не задумываясь, видимо, прекрасно понимая происходящее, отвечал мне Подбайлов.

– Не больше! И чтобы завтра к одиннадцати часам солдаты и офицеры были выспавшимися и настроенными побеждать, – сказал я.

А потом вместе со своим заместителем Иваном Тарасовичем, а также Миргородским, Кашиным и другими офицерами мы объезжали уже готовые и возводящиеся позиции.

Я старался выглядеть несколько надменно, словно бы готов критиковать возводящееся и уже построенное. Но на самом деле аж душа пела.

Все укрепления, которые мы возводили, могли гарантировать нам победу над явно превосходящим врагом, правда, если только мы будем находиться в обороне. А нам придётся наступать, хотя отталкиваться мы будем всё-таки от защиты.

Первую линию обороны составляли небольшие рвы, частью заминированные, а частью всё так же уже с горючей смесью в каналах. Сразу за ними находились глубоко вкопанные рогатки с натянутой колючей проволокой.

И вот это препятствие будет пройти не просто сложно, а практически… Да я не знаю, как его проходить, если только не укладывать толстую материю поверх проволоки и уже по ней пытаться перебраться. Да и навыки для этого нужны, и вообще в целом понимание, что такое колючая проволока.

Колючая проволока с рогатками была натянута на том расстоянии, где уже могут работать стрелки, ну и наша артиллерия, прежде всего, усовершенствованные единороги.

Но это не вся оборона. Потом были ещё и ретраншементы, брустверы, окопы. Последние – не в полный рост, но так, что можно было бы отрабатывать сидя и не бояться ответного огня противника. Определены места и лёжки для метких стрелков с оптическими приборами.

Так что я даже не собирался использовать линейную тактику. А в крайнем случае, когда нам надо будет всё-таки наступать, это будет рассыпной строй.

Вечер прошёл в тактических штабных играх. Причём, когда я играл за Фридриха, то был момент, что смог почти что свести сражение в ничью, пусть и куда как с большими потерями у наших врагов.

Так что Военный Совет, который должен был закончиться не позднее, чем в десять часов вечера, затянулся до двенадцати. Разбирали ту самую штабную игру, в которой мне удалось избежать поражения, играя за прусаков.

Потом мы запросили у наших союзников, австрийцев, два конных полка, желательно тяжёлой конницы. Как раз кирасир нам и не хватало для решительного флангового удара.

Так получилось, что у нас был только один полк кирасир. А калмыки, которые также могут быть использованы в качестве тяжёлых кавалеристов, ещё не подошли. Застряли где-то возле Кракова. Казаки же используются для войны на вражеских коммуникациях и для разведки. Башкиры в большом количестве собираются под Хаджибеем. И там они должны будут составить серьезную силу.

В предрассветный час загрохотали пушки. И нет, не мы начали сражение. Фридрих пошёл в атаку. Он использовал еще одну свою тактику – внезапный удар. Ну почти внезапный. Хотел, видимо, подловить нас на перегруппировке. Вот только мы выстраивались для боя, а не перегруппировывались

– Господа, первый расчёт на сражение был сделан нами правильно. Неприятель сам пошёл в атаку. Так что работаем исключительно по нашему согласованному плану, – говорил я, когда с первыми выстрелами все высшие офицеры моего корпуса тут же пришли ко мне в шатёр.

Сражение за Вену начиналось.

Глава 18

«Мы готовы дружить со всеми, мы выражаем готовность к партнерству со всеми, кто готов к нему на равноправной основе. Продвигая эту линию надо помнить, что наши союзники – армия, флот и воздушно-космические силы.»

Сергей Лавров

Окрестности Вены.

8 августа 1742 года.

Пушки гремели так часто и так громко, что нельзя было сказать больше двух слов, чтобы дальнейшую фразу не заглушили взрывы. К этой какофонии сражения прибавлялся грохот от работы метких стрелков. Кричали офицеры, стучали барабаны. Хорошо, что в русской армии еще нет флейтистов.

Нет музыке места в сражении. Но враг считал иначе. И на прусских позициях еще и флейты звучали. Ну наверное, так как мне, находящемуся на искусственно сооруженном холме для обозревания поля боя и управлении им, оставалось догадываться, что пруссаки с флейтами у рта не для антуража. Может тут еще и сублимация? Фридрих такой затейник! Нет… Извращенец.

Противник уже подошёл метров на семьсот, не ближе. Здесь же, недалеко, были и пушки пруссаков. Отважно и скорее по-наполеоновски действовал Фридрих, выдвигая артиллерию так далеко. Но достаточно близко, чтобы чтобы лучшие из лучших русские меткие стрелки могли с переменным успехом поражать врага.

Не каждая пуля находила себе пристанище в телах противников, но были и такие, что незванными гостями вламывались в пруссаков, убивая своей наглостью негостеприимных хозяев. Жалко боеприпасов, так как в основном добивали до врага и были наиболее меткими стрелки с винтовками под унитарный патрон. Но для этого же момента и создавалось такое оружие.

Особенно выделялся отдельный отряд Ивана Кашина. Они работали удивительно быстро, стреляли поразительно метко. Без каких-либо условностей – это были лучшие бойцы мира. Не только стрелки, но и в целом воины.

Ведь, кроме того, чтобы работать с винтовками с оптическим прицелом, солдаты и офицеры оттачивали навыки рукопашного боя, стрельбы из револьверов, метания гранат. Они учились тактике, много тренировались для слаживания подразделений.

И вот эти двести бойцов на данный момент уже столько «набили», прежде всего, офицеров короля Фридриха, что потери врага перевалили за две сотни. И не менее, чем полтысячи пруссаков были ранены или убиты от огня артиллерии.

Активная фаза сражения, когда батальоны идут в штыковую, ещё не началась. И весьма вероятно, что на нашем, русском, участке разворачивающегося грандиозного сражения противостояний линий и не случится.

Но еще важнее была дуэль артиллерии. Артиллерийская перестрелка длилась уже больше часа. Эта дуэль «богов войны» не была в «одну калитку». К чести нашего врага, они вывели из строя не менее, чем десяток наших единорогов. При этом били же друг по другу прямой наводкой. Дальняя картечь «единорогов» была на излете, сильно рассеивалась на большом расстоянии.

А ведь русские пушки били чуть дальше, чем прусские, точнее, как навесом, так и прямыми попаданиями уничтожали врага. Но, судя по всему, Фридрих пошёл ва-банк. На одно подбитое русское орудие, мои артиллеристы отвечали двумя выведенными из боя вражескими пушками. Но Фридрих сосредоточил много орудий против нас.

Ситуация все равно в нашу пользу. И тут подумать бы прусскому королю, перегруппироваться. Но нет… Прусские солдаты шли в бой, вопреки всему.

– Может быть, пора? Все готово, чтобы ударить новым оружием, – заискивающе, пребывая в нетерпении, словно бы ребёнок, которому не терпится распаковать подарок, спрашивал Смитов.

– Не спеши! – уже со злостью отвечал я. – Своим нетерпением вы, господин Смитов, откатились на несколько шагов назад в деле получения следующего чина. Уже генеральского, напоминаю вам.

Смитов даже вжал голову в плечи. Я понимаю, что сейчас все на эмоциях, так как в прессе, причём, и в немецкой, и в русской, накачивалась и раздувалась идея столкновения России и Пруссии. Сколько было сказано в отношении того, что король Фридрих в обязательном порядке должен разбить меня, канцлера Российской империи. И вот сражение и мы можем и должны его выиграть.

И теперь не только Смитов, но и другие офицеры, которые уже научились побеждать и относятся к победе, как к непременному фактору их военной деятельности. Вот все они сейчас полны решимости и злости, даже, может быть, и чересчур, чтобы доказать, что русский солдат и офицер – это сильнейший солдат в мире и что побороть его каким-то там пруссакам не удастся.

– Русак бьёт прусака! – вот такая фраза, сказанная в иной реальности Александром Васильевичем Суворовым, сейчас ходила среди солдат и офицеров русской армии.

Я оглянулся через плечо. Чуть в стороне и позади меня на наблюдательной площадке находились ещё два вельможи. Это были братья: старший из которых муж австрийской императрицы Марии Терезии. Младший являлся генерал-фельдмаршалом и заместителем главнокомандующего всеми австрийскими войсками.

Герцог, муж Марии Терезии, никогда не проявлял тяги к военной службе. Франц Стефан, с некоторой натяжкой, мог бы ещё показаться политиком, но, скорее, он был склонен к тому, чтобы трудиться над производством детей, которых, насколько я знал из иной реальности, у Марии Терезии и Франца Стефана должно было быть ну очень много.

Другим был его младший брат – Карл Александр Лотарингский. Вот этот фельдмаршал каждой из клеточек своего организма – военный. И после того, как умер Мориц Саксонский, Карл Александр считался самым главным и сильным фельдмаршалом Австрии.

Вот только он проиграл уже два сражения прусскому королю, поэтому был чуть ли не предан суду. Однако в австрийской армии Карла Александра уважали, и поступить с ним так – судить, когда государство на грани существования, – было бы явной ошибкой.

Ещё раз окинув в бинокль всё происходящее и посчитав, что ближайшие десять минут картина боя не изменится, я всё же решил подойти к своим аристократическим гостям. Но это если брать в расчёт то, что они находятся на наблюдательном пункте главнокомандующего войск Российской империи. А так-то я у них в гостях, в Австрии, непосредственно под столицей. Впрочем, если бы не я, не Россия в целом, то эти земли могли бы уже скоро стать прусскими.

– Господа, я прошу простить, что не уделяю вам должного внимания. Но управление сражением требует от меня повышенных сил и внимания, чтобы ничего не упустить, – говорил я и фельдмаршалу, и одновременно Францу Стефану.

Младший брат, Карл Александр Лотарингский, посмотрел на старшего брата и отвечал за двоих:

– Мы вынуждены, господин Норов, полностью довериться вам и вашей стране. И я это признаю. И то, что Вена не взята, это и потому, что, к моему великому сожалению, русский отряд оказался более способным вести боевые действия не только в поле, но и в условиях городской застройки.

– Россия выполняет свои союзнические обязательства всегда вовремя и в срок. Если бы я задержался на неделю, господа, не хотелось бы в очередной раз об этом напоминать, вы сами знаете, что бы случилось. Я жду от вас уже в самое ближайшее время того же, как и поступила Россия: напрягая все свои силы, вы должны будете помочь нам в деле сокрушения Османской империи, причём, без каких-либо предварительных переговоров и разделения сфер влияния после войны, – сказал я.

Да, мои слова звучали не совсем дипломатично, даже цинично, словно я не аристократ, а торговец. А я и не хотел церемониться и выбирать слова. И это, как я думал, не проявление какой-то невежливости. Мы вправе так говорить. Потому что наш союзник не то, что сильно давно повёл себя нечестно. Мы же спасаем саму государственность Австрийской империи.

– Безусловно, если мы сможем решить вопрос с Фридрихом, с Баварией, другими союзниками Пруссии, то всеми своими силами обрушившимся на Османскую империю, – сказал Карл Александр Лотарингский и потупил взор.

– Сделаете это тогда, как начнется война. Иначе мы будем вынуждены идти на сепаратные переговоры. Уж простите, господа, но обстоятельства таковы, – сказал я.

Понимаю: достаточные силы, чем можно было бы обрушиться на Османскую империю в ближайшие лет пять, у австрийцев не будет. Но для нас, чтобы хотя бы отвлечь османские силы, важно, чтобы австрийцы перешли границу с османами уже в ближайшее время. Не позднее, чем через месяц. Так что нынешнее сражение должно быть таковым, чтобы я сразу после него заставил Фридриха подписать необходимые документы сепаратного мира.

– Тогда, господа, с вашего позволения, я продолжу, – сказал я, возвращаясь на свой наблюдательный пункт.

Если бы на поле боя начались какие-то изменения или прусские войска стали выдвигаться вперёд, то меня бы прервали и отвлекли бы от разговора с высокопоставленными гостями. Но так как этого не случилось, то я и не волновался о том, что сейчас происходит.

Битва продолжалась и наша артиллерия постепенно, но продавливала прусскую. Я даже не помню, что подобная дуэль случалась не только в моей практике военачальника этого времени, но и во всех сражениях, которые были подробно разобраны при моём участии.

К этому времени мы уже потеряли семнадцать орудий. И это при том, что единороги, которые были выдвинуты на передние позиции, были не только обложены мешками с песком, но ещё и располагались в небольших капонирах. Хорошо вражина стреляет. Так что можно было бы поаплодировать русским артиллеристам, если бы только эти черти не убивали русских солдат.

Впрочем, вы выбили под пятьдесят орудий противника.

– Доклад! – потребовал я от Смитова.

Так как первый этап сражения – это исключительно противостояние артиллеристов, я требовал доклад от него.

– Ещё полчаса, минут сорок – и мы продавим артиллерию пруссаков на правом фланге и в центре, – говорил Смитов, а я подумал о том, что пора бы уже применить и наше новое оружие.

Тем более, что ситуация несколько изменилась…

– Неприятель подвёл к артиллерии две линии в ряд по трое, – выкрикнул один из наблюдателей, когда я принимал доклад, но не пользовался в это время своей оптикой. – Общее число до восьми тысяч пехоты.

– Вот и дождались, господин бригадир, – усмехнулся я, обращаясь к Смитову. – Теперь вы знаете, что делать. Прикажите артиллеристам изготовиться к решающему удару. И путь земля горит под ногами наших врагов!

А потом последовали приказы флажками. Не сильно высоко, но всё-таки в небе висел воздушный шар, на котором дублировались все те приказы, что выдавал я. И это было несложно сделать, так как пока сражение шло исключительно по заранее отработанному плану.

А если бы и происходили какие-то изменения, то и большинство из них также имели свою нумерацию, и каждый из командующих своим участком фронта быстро бы сориентировался, по какому сценарию идет бой. Так что в некотором роде мы даже и перестраховывались.