Текст книги "Вперед в прошлое 15 (СИ)"

Автор книги: Денис Ратманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10
Фауст – сволочь!

Суббота, 14 мая

Завтракали мы все вместе: я, Боря, Наташа – сырниками, которых вчера сестричка наделала целую гору, часть оставила на утро, часть заморозила, чтобы с завтраками не возиться.

В последнее время она совсем забросила торговлю: приходила на свою точку утром по выходным и стояла до двух-трех часов дня, а потом бежала или на репетицию, или на вокал. И денег у нее хватало только на карманные расходы, подаренные на день рождения доллары она не тратила. Что примечательно: на оплату квартиры Наташа скидывалась, напоминать не приходилось. И не упрекала меня в том, что я, богатый, обираю бедную сестричку, за что ей уважение и почет.

Есть категория людей, которая считает, что более успешные родственники обязаны им помогать, причем не удочками, а рыбой, и желательно, чтобы это был уже форшмак, потому что потрошить рыбу неприятно. Родственники им, возможно, помогают, но ровно до того момента, пока им не доносят, что они – жлобы, помогающие мало и неохотно.

Мне бы очень не хотелось, чтобы с моими родственниками получилось так. Но пока я вижу людей, которым нравится развиваться, а вкладывать в такое всегда приятно. Даже мама прогрессирует, хотя многого от нее ждать не стоит – взрослые люди не меняются, а могут лишь откорректировать поведение.

За Наташку особенно радостно, я вовремя появился, девчонка была в двух шагах от гибели. И рад, что она не впитала ложную аксиому, что девочкам все должны только потому, что они – слабый пол.

Боря буквально проглатывал сырники, обильно поливая их абрикосовым вареньем, а вот Наташка гоняла по тарелке кусок и не могла есть, волновалась.

– Надо себя заставить, – посоветовал я. – Откуда ты силы возьмешь? Еще упадешь на сцене в голодный обморок.

Наташка схватилась за горло.

– Я его туда, а он оттуда. Как будто комок в горле стоит.

– Попей молока с медом, – продолжил я играть роль мамки. – Иначе голова будет кружиться.

– Да понимаю.

Она все-таки прожевала этот кусок и со страдальческим видом проглотила. Помотала головой, сделала, как я сказал, и пила сладкое молоко маленькими глотками.

– Возьми сырники с собой, – настаивал я. – Понимаю, в нашем возрасте легко прожить впроголодь, но не когда ты на сцене. От голода можно затупить, перепутать слова…

У Наташки заурчало в животе, и она рванула в туалет. Здравствуй, медвежья болезнь! Говорят, что люди, работающие с аудиторией, со временем привыкают и перестают нервничать. Но перед вручением «Оскара» все возвращается.

Вернувшись, Натка пожаловалась, стуча себя по лбу пальцем:

– Тут куча страхов. Что никто не придет. Что забуду текст. Что упаду или как-то затуплю.

– Так суфлер есть, – попытался утешить ее я.

– Есть-то есть, но… я понимаю, что это бред, а мысли все равно в голову лезут, не понимаю, как с ними бороться.

Что бы ни посоветовал, все будет зря. Тут главное – участие.

– Набьется полный зал, вот увидишь. Это ж очень смело – решиться ставить «Фауста». Вся школа придет, и учителя тоже, поклонники цветами завалят, рук не хватит нести.

Наташка усмехнулась.

– Ты ж поможешь?

– Ну конечно. Пойду на рынок тачку куплю, туда все и погрузим.

Наташка глянула на часы, вскочила:

– Пора уже!

– Мне кажется не слишком хорошей идеей торчать в театре с утра и нервничать, и выгорать, – сказал я. – Был же уже генеральный прогон, и не один.

– Ты главрежу это скажи, гремлину вонючему.

Говоря о нем, Наташка чуть ли не скалилась.

– Провалим выступление – это будет наша вина. Все, я решила, это последнее мое выступление там. Только в Москву. Все равно главреж жизни не даст. Он и Толика Ивановича сжирает за сценарий.

– Толик, это который тебя бандитам сдал? – уточнил я.

– Он самый. Но он иначе не мог, потому что это То-олик.

– А что со сценарием? – уточнил я.

– Его друг Толика писал. Нормальный сценарий, но Толик Иванович – э-э-э…и этот Серега… – она положила ладонь на ладонь горизонтально и потерла одну о другую.

– Девочкам не друзья? – уточнил я.

– Скорее конкурентки, – отмахнулась Натка. – ну, так говорят, я не видела. Может, и неправда.

И снова я увидел перемены в ней, год назад она сказала бы по-русски матом, с интимными подробностями. А теперь повращалась среди богемы и стала стесняться материться.

– А можно как-то главрежа изгнать? – спросил я. – У вас там даже ставок нет, сплошная самодеятельность. Примерно как мы Джусиху изгнали.

– А ты попробуй. Бабки задницами в места вцепились, как бы чего не вышло. Молодых он не долбает особо, только меня и Толика.

– Толик ему тоже отказал? – сыронизировал я.

Наташа запрокинула голову и рассмеялась. Боря тоже заулыбался.

– А-ха-ха! Расскажу эту шутку всем! Вообще, мне кажется, главреж делает так, чтобы спектакль провалился, а вот хрен ему! Мы сговорились все делать так, как Толик говорил, и суфлер в курсе. Так что это будет бой, а не выступление.

– Я все равно приду. С гранатометом, – подмигнул ей я.

Натка кивнула и побежала собираться, что-то напевая себе под нос. Одевшись, выглянула из комнаты и похвасталась:

– Препод по вокалу меня хвалит, говорит, тембр приятный и большой диапазон – октава и две ноты. Второе сопрано у меня, и еще можно низы распеть.

Натка подбежала к зеркалу и принялась причесываться.

– А еще она говорит, что диапазон – не так уж важно, главное, чтобы голос был приятный.

– А слух? – спросил я. – Что со слухом?

Натка пригорюнилась.

– Он есть, но я очень часто в ноты не попадаю, слышу, что косячу, а сделать ничего не могу. Но она говорит, что это почти у всех так, абсолютный слух – редкость, надо тренироваться.

– Ну видишь, ты всесторонне приятный человек: пластичная, артистичная, голосистая. И красотка к тому же. Ну как такую не взять в ГИТИС?

И снова Натка опечалилась.

– У меня жопа огромная и плоская. Если сбоку смотреть, так я худая, а если по спины… кобыла!

– Все у тебя отлично, ты худая. А что дистрофики в моде, так это ненадолго, поверь.

Мои слова на ее самооценку не повлияли никак. Никогда не мог понять, зачем девушки ищут в себе недостатки, когда их нет? У комплекса неполноценности один большой недостаток: им страдают не те, кому следовало бы. Вот, например, Карасиха живет и в ус не дует, и плевать она хотела, что упыри, лешие и прочая нечисть в ужасе разбегаются, ее завидев.

Натка не стала краситься, потому что ей предстояло гримироваться, и убежала. Боря, тихонько слушавший нас, сказал:

– Она прям помешалась на своем «Фаусте». Ни о чем другом не говорит.

– Человек просто увлечен своим делом, как ты – рисованием. Это хорошо!

Боря почесал в затылке и сказал:

– Выглядит не очень, м-да. Будто человек… э-э-э… одержим.

– Посмотри на себя со стороны, – улыбнулся я.

В планах у меня было подготовиться к экзаменам. Сдавали мы алгебру письменно, геометрию устно, диктант, сочинение и два предмета устно на выбор. Вся наша банда, кроме Гаечки, выбрала английский и биологию. Я бы и химию с физикой сдал, испытал бы себя, но было нельзя. Гаечка выбрала литературу устно. А историю у нас никто не любил: историчка не рассказывала, а бубнила. Помню, она даже мифы Древней Греции умудрилась рассказать неинтересно. Зубрить даты было сложно даже мне.

Английский мы учили коллективно: собирались на базе и каждый билет проговаривали, причем русские слова были запрещены. Если кто-то не знал или сомневался, ему объяснял сведущий, если попадалось что-то совсем неизвестное, или разговор уходил в дебри, куда школьная программа не проникала.

Таким образом мы узнали много новых слов и научились более-менее связно болтать. Во всяком случае, нам так казалось. Но уверен, что, если нас послушает носитель языка, он покатится со смеху.

Ну а после самостоятельной подготовки к геометрии я хотел чуть раньше поехать в центр, были у меня кое-какие дела.

* * *

В театр я приехал в три часа дня – тогда, когда у Наташки должен быть перерыв. В коробочке я нес четыре пирожных – безе в форме лебедей. Если Наташа не сможет есть, то это пирожное тает во рту и она хотя бы получит быстрые углеводы. Хотелось верить, что чайник и чай у них в театре были.

На входе грудью встала вахтерша – агрессивная бабка, как в мультике про Масленицу, только овчарки на поводке не хватало. Никакие уговоры на нее не действовали, благо в кармане лежала взятка – шоколадный батончик «Луна» из ассортимента, которым торговала Наташка.

Когда я протянул батончик «милой девушке», она растрогалась, а я сказал:

– У моей сестры премьера, она с утра ничего не ела, я несу ей сладости. Пропустите, пожалуйста, в женскую гримерку!

– Как зовут сестру? – для порядка спросила тетка.

– Наташа Мартынова, а я ее брат Павел. Где гримерка?

– А вон там, – вахтерша указала в правое крыло коридора. – В конце. На двери написано.

– Спасибо, – кивнул я и рванул по коридору, пока она не передумала.

Сбавил скорость, когда услышал все приближающийся возмущенный голос. Кто-то кого-то отчитывал, и я даже догадываюсь, кто и кого. Думал, главреж ругает Наташку, но увидел длинного белобрысого парня и маленького, круглого, сморщенного человечка в костюме, с короткими ручками и ножками, бешеным взглядом из-под опущенных бровей и носом, как у носача обыкновенного… Впрочем, это и был носач обыкновенный, который каким-то чудом попал в человеческую стаю.

Плечи невольно дернулись, когда я представил, что вот этот домогался моей сестры.

Рядом, бледный и всклокоченный, шагал длинный и тонкий, видимо, тот самый Толик. На меня главреж не отреагировал, продолжал разоряться:

– Просто идиоты, так надругаться над Гёте! В два часа уложить! Мыслимо ли – резать по живому!

Толик что-то промямлил в ответ, я услышал только «постмодернизм».

– Не захлебнитесь в собственном таланте! – рявкнул носач. – Это позор! Появись я раньше, то избавил бы зрителей от этого позора! Хотя бы зал был пустым! Это ж надо, такое сотворить с Гёте! Они же не поймут! Это ж…

Мне вспомнились телевизионные переделки Чебурашек и Буратин, какие стали массовыми в конце двадцатых годов будущего века, но все это делалось с единственной целью – заработать. Сценарист и режиссер Толик Иванович старались сделать невероятное.

Но вдруг главреж прав, и они просто бездарности, дорвавшиеся до сцены?

Или он просто считает классику священной коровой, где нельзя ни на шаг отступать от оригинала? Скоро станет ясно.

Теперь к гримерке я еле шел, прислушиваясь к голосу главрежа, но ничего не мог разобрать из-за эха в пустых коридорах.

Театральная жизнь – это не только обожание, цветы и рукоплещущий зал, это интриги, подковерная возня, сплетни и подсиживание. Все, как в любом коллективе, но умноженное на два, потому что актеры – люди творческие, одаренные.

Из-за двери гримерки доносились приглушенные женские голоса. Я постучал. Выпорхнула красивая светловолосая женщина с золотым венком в длинных волосах, закутанная в покрывало – как и везде, у них было очень холодно, даже нос у красотки покраснел. Тем более что она в греческих сандалиях, оплетающих лодыжку шнуровкой.

– Здравствуйте, – улыбнулся я, перебрал персонажей «Фауста» и добавил: – Елена Прекрасная.

Девушка улыбнулась в ответ, и появившиеся морщинки сказали, что ей далеко за тридцать.

– Мне к Наташе, то есть к несчастной Маргарите, хочу подсластить ее трагедию.

– Ната! – обернулась золотоволосая. – Это к тебе.

Появилось удивленная Наташка, взяла коробочку с пирожными, а я обратился к золотоволосой:

– Проследите, пожалуйста, чтобы она съела одно. Остальное вам.

Из гримерки донеслись восторженные ахи женщин, которых я не видел. Не припомню других героинь, кроме Маргариты и Елены, но я и не знаток.

– Спасибо, мамочка! – проговорила Наташка, тоже закутанная в плед, сделала скорбное лицо. – В моем положении это необходимо.

– Фауст – сволочь! – констатировала Елена Прекрасная. – Так над женщинами издеваться.

Голосом толстой сварливой тетки сказали:

– Когда спектакль закончится, мы будем давать ему тумаков.

– Приятного аппетита! – пожелал я и направился к выходу.

Вроде бы это меня не касалось, но почему-то я волновался за сестру и за спектакль. Наверное, потому что обрел семью. А в семье, если кто-то ударится локтем – больно тебе.

* * *

Только взрослый может оценить, какой же кайф – спать сколько хочется и два часа слоняться без дела! Ловить соленые брызги, смотреть, как раскинули крылья бакланы, будто эксгибиционисты – плащи. Скоро начнется лагерь, подключение электричества, расширение бизнеса – и покою придет конец. А сейчас можно порадоваться.

К театру я вернулся за двадцать минут до премьеры. На небольшой площади роилась толпа, которая делилась на просто зрителей и двадцать седьмую школу, пришедшую посмотреть на Наташку. Как и обещал, тут был дрэк, а также Илона Анатольевна, наша Еленочка, Карина Сванидзе с мужем, импозантным пожилым мужчиной, похожим на итальянца, химичка, одетая по моде НЭПа, только без лисы через плечо, привычно серая физичка, еще одна физичка, которая у нас не вела, математички Инна Николаевна и Наталья Станиславовна, три учительницы младших классов и физрук в костюме (не спортивном!) который был ему явно мал, с женой.

Мелькали знакомые лица старшеклассников. Банда Алтанбаева прибыла полным составом – все аккуратно одетые, даже Зяма, чистые, с цветами – кто что нарвал: кто-то с ирисами, кто-то – с поздними пионами и белыми шарами калины Бульденеж. Только Егор как вожак стаи не поскупился на розы. А может, и не поскупился, а тоже нарвал у кого-то в саду или на даче.

Я поискал глазами Веру. А вон и она, тоже с цветами, декоративными красиво упакованными ромашками. Вера любит ирисы, я запомнил.

Мама, бабушка, Каюк с гвоздиками, Боря с розами, тетя Ира… слава богу, без своего бабуина. Он начал бы ее лапать, как только в зале погаснет свет, и, чего доброго – орать что-то актерам.

Я помахал нашим и подошел к ним. Пришли все, включая Гаечку. Она еще кашляла, но температура у нее спала.

– Гля! – округлила глаза она. – Карасиха с Москвой! Опа, и Карась! Что-то будет.

Не хватало только Лихолетовой, но я был уверен, что и она придет. Вон и она бежит, вся в цветах, как щенок, который «просто так», шелестит оберточным целлофаном. Наши решили купить цветы у нее, Рая скинула цену. Казалось бы, те же васильки и ромашки, но красиво оформленные, имели презентабельный вид.

Лихолетова принялась деловито раздавать букеты. Пустого зала не получится, тут только из нашей школы человек пятьдесят. Пожав руки парням, я сказал:

– Пойду к родителям.

Мама устало мне кивнула, бабушка спросила:

– Ну что, как там наша героиня?

– Настрой боевой…

Боря, стоящий лицом к зданию театра, встрепенулся и указал мне за спину:

– Все заходят! Пойдем и мы.

Рассаживались все согласно купленным билетам. Приглашенные гости, включая маму, бабушку, Илону Анатольевну, Веру, Борю, директора и наших, заняли почти весь средний ряд, но видно было хорошо. Сюда же уселись алтанбаевцы, и директор чуть глаза от удивления не уронил.

Зал наполнился голосами, хлопками откидных стульев, запахом цветом. Я обернулся. Зал вмещал человек пятьсот, и он был полным, если не считать отдельные пустые стулья.

– Господи, давно такого не видела, – проговорила англичанка. – Это аншлаг!

– Почему? – спросил директор, далекий от театра.

Илона Анатольевна ответила:

– Вот Вера Ивановна вам бы объяснила. Это – Фауст! Стихи, а их не все воспримут. Должна быть феноменальная актерская игра. Наташа же Гретхен играет? Ох, очень сложная роль. Как она справится? Фауст – это очень смело. Если не резать текст, там как минимум две постановки часа на четыре, а они планируют в два уложиться.

– А если сократить? – спросил я осторожно.

– Гениальное произведение? Где каждая фраза – цитата? Где трудился не один гениальный Гёте, но и Пастернак переводил?

Только теперь я понял, в чем сложность: провинциальный театр, по сути, артисты народной самодеятельности замахнулись на сложнейшую постановку, когда успех не гарантирован. Люди могут не воспринять, могут заскучать и начать расходиться, не дотерпев до появления Наташки.

Раньше мне казалось все простым и светлым: сестра непременно справится, это будет хороший крепкий спектакль. Теперь же меня одолели сомнения.

Глава 11
Сила искусства

С первыми аккордами рояля свет погас, и по залу прокатился вздох предвкушения. Я вцепился в подлокотники, желая удачи смелой провинциальной труппе, которая посмела разинуть роток на великое. «Как они посмели!» – подумает кто-то.

А что им остается? Не попробуешь – не узнаешь. Видимо, молодым режиссером двигало несогласие играть спектакли второго сорта и буффонады.

Музыка стихла. С легким шелестом шторы поползли в стороны, и зрителю открылась сцена. На золотом троне – человек в белом, Господь, с белой бородой и нимбом, слева и справа – архангелы с крыльями и нимбами. В кругу света застыл мужчина в черном, с окладистой темной бородкой, в плаще с красным подбоем – Мефистофель.

У меня возникли сомнения, что часть собравшихся вообще поймет, что происходит. Ну да, Господа они узнают, а что вот это – дьявол, вряд ли поймут. Им нужен переводчик со стихотворного на русский. Одно обнадеживало – хотя бы алтанбаевцы не уйдут, дождутся Наташку.

Когда высшие и низшие силы заговорили стихами, обсуждая душу Фауста, я чуть наклонился, чтобы видеть лица алтанбаевцев, что было непросто, ведь нас разделали мама, бабушка и Ирина. Парни замерли с разинутыми ртами. Пока они слушали, не мешали, пытались вникнуть в происходящее на сцене, но скоро их хлипкие нейронные связи подвергнутся массированной атаке стихами, перегреются, начнут сбоить, как тонкие провода под большим напряжением, и последствия будут непредсказуемыми.

Об одном я жалел: что не перечитал «Фауста» накануне. Было интересно отследить, что режиссер вырезал, а что – оставил. Действительно ведь сложную задачу он себе поставил!

Когда Бог разрешил Мефистофелю издеваться над Фаустом, шторы снова закрылись, за ними загрохотало – менялись декорации. Вперед вышел Мефистофель и продекламировал:

– Как речь его спокойна и мягка!

Мы ладим, отношений с ним не портя,

Прекрасная черта у старика

Так человечно думать и о черте.

После этих слов Мефистофель постучал себя по груди, снял берет, под которым угадывались рожки, и удалился, причем шаги его звучали, как цокот копыт.

– Это ж черт, черт, да? – радуясь открытию, воскликнул Крючок.

– Черт! – авторитетно заявил Егор.

Мефистофель удалился, все захлопали, и парни тоже. А мне подумалось, что покажи Мефистофель рога в другом театре, в престижном, все в обморок попадали бы. Здесь же демонстрация была необходима, если бы не этот тупой жест, четверть зала не поняла бы, кто перед ними.

– Дьявол же! – не согласился Зяма и посмотрел на меня. – Пашка говорил про дьявола, значит, про дьявола!

Ну вот, даже непонятно, хорошо или нет, что они поняли. Теперь будут ждать вырванных сердец и сожранных младенцев. Хорошо еще, что это Зяма проорал, пока следующая сцена не началась. Ну и пока можно было, я им громко объяснил то, что будет происходить:

– Сейчас черт будет пытаться купить душу Фауста.

Сидящие позади две пожилые пары посмотрели на меня с неодобрением, я приложил руку к груди, безмолвно извиняясь.

Шторы снова разъехались. В декорациях средневековой комнаты, окруженный бутафорскими колбами, книгами, раскрытыми на комодах, разбросанными на полу, в трагической позе, подперев голову рукой, сидел Генрих Фауст – бородатый седовласый старик.

Начался его монолог о том, что он многое постиг и разочарован жизнью. Параллельно он занимается алхимией, собирается осушить кубок с ядом, но тут звенят колокола, женские голоса поют церковную песню. Фауст откладывает кубок, но не унимается, призывает потусторонние силы:

Пахнуло жутью замогильной!

Желанный дух, ты где-то здесь снуешь.

Явись! Явись!

Как сердце ноет!

С какою силою дыханье захватило!

Все помыслы мои с тобой слились!

Явись! Явись!

Явись! Пусть это жизни стоит!

И тут – ба-бац: в темноте появляется силуэт, подсвеченный красным, и заупокойный голос произносит:

– Кто звал меня?

Аж мороз по спине пробежал. Алтанбаевцы напряглись – видимо, ждали, что сейчас развяжется бой, но начался диалог. В дверь постучали – дух испарился, пришел Вагнер, и некоторое время они с Фаустом беседовали о сути бытия. Хоть диалог и урезали, алтанбаевцы и публика попроще заскучала, мама начала зевать, директор – ковыряться в ногтях. Мне самому сделалось скучно – то ли я не дорос до глубокой философии, то ли действие провисло, а актеры не вытянули, хотя очень старались. Особенно Фауст старался, а это плохо – когда видны потуги актера, он должен быть естественным.

Взгляд нашел главрежа в первом ряду. Он не смотрел на сцену, он вперился в пол и теребил складку кожи на переносице, нервно притопывая.

Да, неискушенному зрителю тяжело так долго воспринимать иносказания в стихах. Я пробежался взглядом по лицам, интересно было увидеть реакцию Веры и Гаечки, но быстро не нашел их в полном зале, а отвлекаться не хотелось.

Выпроводив гостя, Фауст попытался отравиться, но я заподозрил, что до многих опять не дошло, что он захотел сделать.

Теперь-то я понял, в чем сложность и почему главреж был так сильно против этого спектакля. В большом городе на него пришли бы ценители, публика искушенная и подготовленная и, возможно, оценила бы. Или ужаснулась самодеятельностью. В нашем городе пришла публика крайне неискушенная, и нужно выше себя прыгнуть, чтобы заинтересовать зрителей.

Звон пасхальных колоколов нашу публику не взбодрил. Публика ждала активных действий, битвы бобра с козлом, ей было сложно разбираться в глубинных мотивах героя, и все яснее я понимал, что это провал, люди скоро начнут расходиться.

Дальше были пасхальные гуляния, разговоры, простому люду непонятные. Главреж становился мрачнее и мрачнее. Зрители – апатичнее и апатичнее.

И вот наконец Мефистофель вернул интерес. Все-таки дело в харизме актеров, Фауст был серым и старательным, а нечистый – чертовски харизматичным. Когда он стал соблазнять Фауста, зрители прониклись, Крючок аж крикнул:

– Мужик, не ведись!

Илона Анатольевна покачала головой и бросила на Крючка осуждающий взгляд. Но на самом деле это – хороший знак, значит, публика вовлеклась.

Фауст воскликнул:

– По рукам!

Едва я миг отдельный возвеличу,

Вскричав: «Мгновение, повремени!» —

Все кончено, и я твоя добыча,

И мне спасенья нет из западни.

– Ну блин! – воскликнул Крючок. – Шо ты творишь!

Мефистофель протянул Фаусту колбу с зельем, тот выпил, повернулся к публике спиной, типа смотрелся в зеркало, щупал лицо. А когда обернулся, стал молодым (актер содрал бороду и кустистые брови. Зал зааплодировал.

На этом первая часть спектакля закончилась, объявили антракт. Зал загрохотал спинками стульев, люди потянулись к выходу, загудели. Я скосил глаза на главрежа, который так и сидел, вперившись в пол. Вскочил он внезапно, как распрямившаяся пружина, и устремился за кулисы. Донесся его возмущенный голос.

Выходя из зала, я поглядывал на лица и ничего не понимал: кто-то выглядел равнодушным, кто-то – разочарованным. Подростки из нашей школы в холле окружили Веру Ивановну, которая им объясняла, что происходит. Спектакль никто не обсуждал, но особого восторга на лицах я не увидел.

Кто-то пошел в буфет, кто-то – на улицу курить. Я тоже выскользнул из здания, чтобы посмотреть, есть ли отток зрителей. Курильщики выстроились возле ступеней и обсуждали что угодно, только не спектакль. Некоторые пары, в основном молодые, все-таки решили уйти, что я счел плохим знаком.

Постоял на ступеньках, послушал разговоры, зашел в буфет. Там толклись алтанбаевцы. Егор меня увидел, поднял руку, и я подошел к их столику. Парни шиковали, ели бутерброды с колбасой.

– А когда Наташа будет? – спросил Крючок.

– Во втором акте появится и будет до конца, – сказал я, а сам думал, как вместят в сценарий Елену прекрасную. Ну не собираются же они мариновать народ до двенадцати ночи? И почему я раньше не спросил?

Или все закончится трагедией с Маргаритой? Но я видел Елену в гримерке. Очень интересно, посмотрим.

– А че будет дальше? – спросил Зяма.

Говорить, не говорить? Пожалуй, скажу, но не все.

– Фауст будет совращать Наташку…

– Сука, – прошипел Алтанбаев. – И че, совратит?

– Этого я вам не скажу, смотрите.

Зяма пожаловался:

– Я б уже ушел, если честно. Такая нудятина. Бла-бла-бла. Бла-бла-бла.

– Угу, – кивнул Понч. – Нудятина.

– И я ушел бы, если б не Наташа, – признался Крючок.

Когда мы вернулись в зал, я отметил, что свободных мест стало больше. Может, вернутся еще. Как выяснилось чуть позже – не вернулись.

Второй акт начался с Наташки, и зал взорвался овациями – еще бы, столько терпели, ждали ее. Она просто шла по улице в скромном платье в пол. Навстречу двигался Фауст, и вдруг он замер, сраженный ее красотой.

– Рад милой барышне служить.

Нельзя ли мне вас проводить?

– Пошел на фиг! – заорал Крючок.

«Хорошо, что на фиг, а не куда подальше», – подумал я.

Играл рояль, потому его голос не прозвучал громко, как выстрел.

– Я и не барышня и не мила,

Дойду без спутников домой, как шла, – ответила Наташка, и алтанбаевцы успокоились.

Вроде бы зрители оживились, особенно – женщины. Дальше Фауст, довольно достоверно пылая страстью к красавице, просит Мефистофеля свести его с Маргаритой. Опускается занавес, и, пока меняют декорации, Мефистофель прохаживается по сцене, отвечая на просьбу Фауста найти подарок для девушки:

– Подарок? Обязательно достану.

Он понимает, как подъехать к ней.

Здесь много старых кладов близ церквей.

Взгляну я, все ль они еще сохранны.

Я скосил глаза на алтанбаевцев, они подобрались, готовые бить поганого соблазнителя.

Следующая сцена – комната Маргариты, где Мефистофель и Фауст оставляют шкатулку драгоценностей и сбегают. Входит Наташка – снова аплодисменты – находит драгоценности и начинает примерять, крутясь перед зеркалом.

Или я предвзят, или игра сестры и правда воспринималась по-другому. В ее игре не было вычурности или фальши – перед нами и правда наивная девочка, радующаяся игрушкам. Каждый жест, каждое слово работали на образ.

– Не бери! – крикнул Крючок.

Сидящая позади пожилая женщина коснулась его, чтобы он обернулся, склонилась над ним – видимо, рассказывала, что так себя вести нельзя. Огрызаться и грубить Крючок не стал, и, слава богу, участвовать в спектакле криком прекратил.

Что касается зрителей, они ждали развития отношений Маргариты и Фауста с нетерпением, аж директор рот открыл. Главреж все так же сидел, притопывая и вперившись в пол.

Дальше было знакомство с подругой Маргариты, Мартой, встреча с Фаустом и сцена, как Наташа гадала на ромашке:

– Не любит. Любит. Нет…

Сколько надежды было в ее игре, искренней тревоги, сомнений. Каждое слово отражалось в душе зрителей. Она не играла – жила ролью. Теперь на сцене появились два харизматичных актера: Мефистофель и Маргарита, и они затерли главного героя – Фауста.

Толик Иванович чтил оригинал и от текста не отступался. Но актеры своей игрой и видением наполнили спектакль другим смыслом, другой правдой. С появлением Наташки главных героев стало два – Наташка и Мефистофель. Черное и белое, грех и невинность, правда и ложь, грязь и чистота. Не сопереживать Наташке было невозможно, а Фауст и правда виделся сволочью.

Особенно контраст подчеркнули слова Маргариты, обращенные Фаусту:

– В чем ваше кумовство?

Как можешь ты терпеть его?

Никто еще во мне так живо

Не возбуждал вражды брезгливой,

Как твой противный компаньон.

С появлением Наташки ее героиня перестала быть инструментом, им стал Фауст. Дальше все только усугублялось. Когда появлялся Фауст с его философией, публика скучала. Но Наташка, читающая те же стихи Гёте, почему-то их волновала, и это было не мое субъективно видение, я наблюдал за реакцией зрителей.

И даже главрежа проняло, он смотрел спектакль с любопытством.

Зал застыл в предвкушении. Страсти нарастали. Наташка совершенно искренне любила Фауста. А когда она поцеловалась с ним, Алтанбаев не стерпел и рванул из зала. Но уходить не стал, замер на выходе.

Страсти накалялись. Показывая грехопадение Маргариты, две тени слились в одну. Отравлена мать Маргариты, убит брат. Фауст и Мефистофель скрылись, занавес опустился.

Вальпургиева ночь, когда по сцене носилась нечисть, понравилась школьникам, взрослые оживились лишь с появлением бледной Наташки с красной полосой на шее.

Потом – обвинения Мефистофелю, который скрыл бедственное положение Маргариты и – кульминация, сцена в тюрьме. Такая же бледная, как ее призрак, Наташка-Маргарита в рубище из мешковины, растрепанная, заплаканная.

Зал замер. Казалось, что каждый боится вздохнуть. Заговорила Наташка, причем с такими интонациями, что каждое ее слово задевало струну в моей душе, я следил за ее игрой как завороженный и проживал то же, что и она. Когда в горле встал ком, а в глазах защипало, я отстранился и принялся разглядывать зрителей. Все те, что попадали в поле зрения, тянули шеи, чтобы лучше видеть сцену, блестели глазами.

Директор слушал с перекошенным лицом – с таким, будто у него на глазах расправляются с близким человеком, а он ничего не может с этим сделать.

Маргарита говорила:

– Нельзя и некуда идти,

Да если даже уйти от стражи,

Что хуже участи бродяжьей?

С сумою по чужим одной

Шататься с совестью больной,

Всегда с оглядкой, нет ли сзади

Врагов и сыщиков в засаде!

Позади меня шмыгнула носом пожилая женщина, всхлипнула вторая. Илона Анатольевна приложила руки к груди и в ужасе распахнула глаза. Мама силилась не заплакать и грызла ногти. Бабушка насупилась, казалось, она готова схватить ружье и пристрелить поганца.

Наташка проговорила обреченно:

– Да, это день. День смерти наступил.

Я думала, что будет он днем свадьбы.

О, если бы все это раньше знать бы!..

Ее голос пробирал до костей. Казалось, пахнет влажной землей выкопанной могилы, обреченностью и смертью. Отчаянье расползалось по сознанию, и даже те, кто никогда не переживет того, что пережила обреченная на позор девушка, потерявшая возлюбленного, родных, ребенка – ощутили это.

Алтанбаевцы вытянули шеи и раскрыли рты.

Маргарита прогнала Фауста и согласилась принять казнь за утопленную новорожденную дочь, с неба раздалось: «Спасена!»

Опустился занавес, и стали появляться персонажи второй части, в том числе Елена Прекрасная. Вышел Толик Иванович, объявил:

– Ждем вас на второй части «Фауста». Премьера состоится в августе. Приходите!

Актеры разбежались, Толик спустился в зал. И тут ошарашенная публика поняла, что финита ля комедия. Первой встала Илона Анатольевна и зааплодировала. Начали подниматься все, от оваций я чуть не оглох. Алтанбаевцы хлопали, орали и свистели. К ним присоединились другие люди, которые Наташку не знали, но им требовалось выплеснуть эмоции.