Текст книги "Вперед в прошлое 15 (СИ)"

Автор книги: Денис Ратманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Интерлюдия
Ольга

На работу Ольга ехала, ощущая себя вареным кабачком. Она опять не спала, ей снилось, что Василий обнаружил пропавшие акции «МММ» и собирает вещи, чтобы уйти навсегда. Ольга пыталась с ним поговорить, убедить, что так надо, что она хотела, как лучше, и пирамиде действительно скоро придет конец, а он лишь бросал злобные взгляды и повторял: «Ну и крыса же ты! Кто бы мог подумать!» Когда она попыталась его остановить, он начал превращаться в Рому, сжал кулаки, надвинулся… и она проснулась среди ночи с колотящимся сердцем.

Вася сопел рядом, положив ладонь под щеку – такой трогательный и беззащитный! В такие моменты он переставал быть Василием и становился Васенькой. А она так с ним поступила. Не надо было слушать Пашку, которому приходят в голову слишком смелые странные мысли. А если не рухнет «МММ», как выкручиваться?

Ольга так погрузилась в мысли, что прозевала свою остановку и доехала до конечной, отчего ей стало еще грустнее. Одно время ей казалось, что черная полоса в ее жизни закончилась и наступила светлая, теперь же она ощущала, что лучшее осталось в прошлом и гильотиной нависло это ее дурацкое решение. Своими руками все сломала! Отмотать бы время назад!

Выйдя из полупустого автобуса, она двинулась мимо рынка – к набережной. Теперь еще тащиться полтора километра… Рынок стал прочно ассоциироваться с Пашкой, вон там, на ступенях, стоит «его» валютчик, вот его ларек. Он издалека виден, новый и красивый. Раньше Ольга ненавидела Лялину как соперницу и желала ей смерти, теперь ей было неловко за свои мысли. Анна оказала ей услугу, забрала мужчину-деспота, и освободилось место для любимого. Как же это оказывается сладко – любить! Васенька такой хозяйственный и заботливый… А она – обманула!

Захотелось пирожного, чтобы заесть стресс, но заходить к Лялиным она постеснялась, пусть там и не Анна, а ее мать. В десятке метров от павильона роилась толпа и взволнованно гудела. Роилась именно там, где был пункт продажи акций «МММ». Сердце пропустило удар, в груди стало горячо, Ольга направилась туда и спросила у самой безобидной на вид женщины, розовощекой и кругленькой:

– Что случилось?

– Акции перестали продавать и принимать, – дрожащим голосом проговорила кругленькая, тряхнула кудрями, и в ее глазах заблестели слезы. – У меня их три штуки. Что теперь делать?

Ольга ощутила, как на губах расплывается улыбка, и осадила себя, сделала страдальческое лицо. Обернувшись к ней, худая женщина с впалыми глазами сказала:

– Они не посмеют!

Пожилой мужчина в сером пиджаке и такой же кепке с ней не согласился:

– Еще как посмеют! Деньги наши на книжке заморозить – посмели. Обокрасть нас, когда обмен купюр был – посмели! Так с чего бы сейчас Ельцину и его шайке стать людьми и не обокрасть?

– А что вообще случилось? – спросил подошедший молодой мужчина с рыскающим взглядом, и Ольга невольно прижала сумку локтем к боку.

– Сергея Мавроди арестовали, – объяснил серый пожилой, и у Ольги мороз побежал по спине.

Пашка так и говорил, что его арестуют. Но откуда он знал? Это же неочевидно! Вон скольким людям неочевидно! Или у него дар, и он экстрасенс, как Даромира, может предвидеть будущее?

Она застыла статуей и попыталась проанализировать его поведение. Точно он экстрасенс! Он просто знает, что будет, потому у него все получается. Или Пашка просто умный?

В реальность ее вернул звон разбитого стекла, и Ольга повернула голову к источнику звука: толстая старуха в выцветшей шляпке с вуалью разбила стекло приемного пункта клюкой и орала:

– Верните мне мои деньги, сволочи!

Она продолжила колотить в дверь, поскольку в стекло было не пролезть, но внутри либо никого не было, либо сотрудницы попрятались и не спешили выходить.

К толпе подошли два милиционера, один свистнул – все прыснули в стороны, старуха-виновница беспорядка забыла про артроз и врезалась в толпу кегельным шаром.

Милиционер, что без свистка, объявил:

– Расходимся! Все документы и деньги изъяты, помещение опечатано! Там никого нет.

Вот оно как. Настроение Ольги скакнуло вверх, и серый мир раскрасился весенними красками: трава и листья стали изумрудными, гвоздики в руках продавщицы – алыми, одежда людей – яркой и праздничной. Этот милиционер разбил Ольгины страхи, они упали к ногам осколками.

Ошалело улыбаясь, она не шагала – летела на работу, напевая себе под нос, и встречные прохожие ей улыбались.

На работу она пришла минута в минуту. Гайде, отвечавшая на телефонный звонок, повесила трубку и спросила:

– Что с тобой? Миллион в лотерею выиграла?

– Да! – полыхнула счастьем Ольга. – Я продала акции, как вы и советовали с Пашкой, а сегодня «МММ», похоже, закрыли! Представляешь?

– Правильный выбор! А на что ты потратишь заработанные деньги? Акции «Газпрома» купишь, как мы решили?

Ольга мотнула головой.

– Нет. Хотим с Васей домик на дачном участке построить маленький.

– Зачем он тебе? – удивилась Гайде.

Ольга задумалась. Это была Васина идея, ей просто нравилось представлять, как здорово будет пить чай на веранде под стрекотание кузнечиков и звон цикад, просыпаться от птичьего многоголосья… Тут смородина, тут малина, здесь черешня и инжир. А так урожай она собрать не успевала, все воры утаскивали еще зеленым, и сторож с огромными собаками не спасал. Еще Вася предлагал построить курятник и свинарник, но до этого вряд ли дойдет.

– Ну, земля – это здорово, – ответила она. – Шашлык можно пожарить.

– Участок чей, твой, до свадьбы купленный? – осторожно поинтересовалась Гайде и пробудила страх, от которого Оля пыталась отгородиться: – Рома на него может претендовать? Вы на раздел имущества подавали?

Ольга посмотрела на нее жалобно и уронила:

– Нет.

Настроение рухнуло в бездну. Накатило бессилие, предвкушение жуткой нервотрепки, когда проще умереть, чем бороться. Она до сих пор боялась бывшего мужа.

– То есть он в любой момент может подать на раздел, отсудить часть квартиры и дачный участок? Вместе с новым домиком.

– И что делать? – прошептала Ольга.

– Подать на раздел, попросить его отказаться от имущества, взамен отказавшись от алиментов. Или отдать участок и пусть отстанет. Ему есть где жить?

Оля мотнула головой.

– Плохо. Надо с юристами советоваться. Если ему жить негде, точно выделят долю в квартире, и он будет иметь полное право там жить. И Василию ты не сказала?

Оля опять помотала головой. Ей было неприятно обсуждать эту тему с кем бы то ни было, в том числе с ним. Осознание, что все-таки придется ему открыться, вгоняло ее в уныние, она не собиралась подавать на раздел и воевать с Ромой, а хотела его поскорее забыть навсегда! Как же все-таки жестока жизнь!

– Надо сказать, – посоветовала Гайде, глядя на коллегу с сочувствием. – Если затянешь, будет хуже.

Пришла первая посетительница, и стало не до разговоров. Но у Оли сегодня все падало из рук, она то радовалась, то грустила, то боялась, не в силах предсказать реакцию Василия. Единственный человек мог ей помочь и что-то посоветовать – Пашка. Потому в три дня, когда он должен вернуться из школы, Оля ему позвонила, но никто не ответил.

Потом ответила Наташка, сказала, что он пошел смотреть помещение для бизнеса и когда вернется, неизвестно. В пять, шесть и семь Пашки все еще не было, и чем дальше, тем большую потребность в разговоре она чувствовала. Необходимость раздела имущества отодвинулась на второй план, оставался один вопрос: как отреагирует Вася? Он же ничего не знает! А вдруг он уже дома, полез за акциями и нашел доллары? Он обрадовался или взбесился?

С работы Оля отпросилась пораньше и поехала домой. Тряслась в переполненном автобусе и то смеялась, то обливалась холодным потом. И как Пашка не боится влезать в такие страшные дела, где столько денег крутится и могут убить?

Домой она идти боялась и прежде обошла четырехэтажку, убедилась, что свет в их квартире не горит. Зашла в подъезд и услышала писк в ласточкином гнезде, весенний такой писк, извещающий, что скоро лето.

Открыв дверь, она осторожно, как воришка, переступила порог собственной квартиры… Не собственной. Это квартира и Романа тоже, и этот кошмар не отпустит ее до конца дней.

Сердце заколотилось, Ольгу бросило в жар. Скинув туфли, с замирающим сердцем она проверила антресоль – а вдруг Василий в панике уже побывал здесь? Нет, вот он, сверток с долларами, на месте.

Потом она позвонила Пашке. Трубку взяла Наташа и позвала его. И вот наконец его взрослый голос:

– Мама, что случилось?

– Ты знаешь, да? Началось!

– Что началось? – встревожился он, потом рассмеялся и продолжил: – Погромы? Этнические чистки?

– Все бы тебе шутить! Пункты «МММ» закрыли! Все опечатали, акции не продают и не покупают! Откуда ты знал?

– Я не знал, предполагал, потому что это логично и закономерно.

Ольга спросила осторожно:

– Может, у тебя дар? Снятся сны о будущем или что-то такое…

Пашка рассмеялся.

– Да какой дар, мама! Просто логика. Как и акции «Газпрома», на которые все охотятся – это намек, что надо брать.

«Ну их, эти акции, страшно», – подумала Ольга.

– А что еще логично? – осторожно спросила она.

– Что мы не будем так плохо жить постоянно. Со временем все наладится, и люди начнут богатеть, видики, телевизоры покупать. Машины. Василий как отреагировал?

– Он еще не приехал. Как всегда, приедет в десять весь в мыле.

– Все будет хорошо.

– Спасибо тебе, Паша! Если бы не ты, я никогда бы на такое не решилась!

Ей казалось, что ему будет важна ее похвала – после того, как они с Васей Пашкины доводы раскатали и отказались слушать. А если бы он не попытался еще раз?

– Очень рад, что получилось тебе помочь. Держи меня в курсе, что у вас и как.

Никак не хотелось его отпускать, Пашкин голос подбадривал, давал сил.

– Мне все равно страшно. Вдруг он озвереет от того, что я полезла, ничего не сказав ему? Он такой, правильный.

– Он человек? Да. Любой человек на руках тебя носить станет за то, что ты спасла его от разорения!

С улицы донесся знакомый рокот мотора, и у Оли сжалось сердце. Потом рокот чуть стих – «Волга» поворачивала во двор. Сейчас начнется…

– Он приехал. Можно я не буду класть трубку, так спокойнее?

– Да пожалуйста. Я на линии и рад, что все у тебя хорошо.

Клацнула дверь, и с порога донесся Васин раздраженный голос:

– Оля, ты шо опять дверь не закрыла на замок?

Она пошла к нему, как на плаху. Василий был мрачнее тучи, хмурился и сопел, аж спрятаться захотелось, язык не поворачивался спросить, знает он или нет. Молча скинув обувь, он прошел на балкон, достал бутылку вина из партии, что Оля отправляла маме, откупорил и приложился к горлышку, вытер рот рукавом и рухнул на диван, вперившись в потолок.

– Включи телевизор. Мы разорены! Мавроди арестовали, шо теперь будет? – Он готов был расплакаться, его губы дрожали.

По телевизору показывали толпы людей, осаждающие пункты продажи акций. Ведущая сказала:

– Сергей Мавроди призывает прекратить беспредел! Он уверен, шо, если люди выйдут на улицы, можно как-то повлиять на правительство.

Дальше показали какого-то лысого мужика, который зачитал претензию и обвинил Мавроди в мошенничестве. Василий был на грани истерики, потому Оля достала сверток с долларами, пока Вася его в порыве ярости не выбросил.

– Забудь, – обреченно сказал он, закрыв лицо руками. – Это теперь просто бумажки! Может, с людьми забастовку устроить? – Он вскинул голову, глаза его блеснули яростью.

– Не надо, – проговорила Оля, взяла на кухне нож, аккуратно срезала изоленту и протянула Василию его деньги. – Вот, держи.

Он бездумно уставился на доллары. Казалось, он смотрит сквозь них.

– Это твои, возьми.

– Не понял, – проворчал он.

Оля начала издалека:

– Мне на днях приснился вещий сон, что надо продавать акции, и я их продала…

Василий уставился на нее, отвесив челюсть, на его лице проявилась гамма чувств, Оля попятилась и пролепетала:

– Прости, я ничего тебе не сказала. Ты не поверил бы и начал меня отговаривать, как тогда, когда Пашка советовал это сделать, и…

Вася рывком встал с дивана, сделал шаг навстречу, и Оле показалось, что он собирается ее убивать, таким безумным было его лицо. Она попятилась в коридор, уперлась в стену, покосилась на телефонную трубку и понадеялась, что Пашка все слышит. Слышать-то он слышит, но на помощь все равно не придет.

– Оля… – прохрипел Вася, сверкнул глазами и как бросится – все, что она успела – взвизгнуть.

А Вася как давай хохотать и кружить ее! И целовать! А у самого слезы по щекам катятся, на усах виснут.

– Ты мой ангел-хранитель! Даромира так и сказала! И еще – шо ждут меня потери.

Так, кружась, они рухнули на диван – он аж хрустнул. Оля зажмурилась, ткнулась Васе в грудь и слушала, как бьется его сердце. Лишь спустя пять минут он взял доллары, которые она все еще сжимала в руке, пересчитал, крякнул и остался довольным. Про ее деньги спрашивать не стал.

– Да какие потери, когда все так хорошо, – проговорила Оля, поднимаясь и снимая пиджак.

– Папа болеет, – сказал Вася походя. – Забывается, да и сердце шалит, ему-то семьдесят девять лет.

– Как же он там один? – спросила Оля.

– Сестра с ним пока, – грустно ответил он. – Тяжело ему, дом старый, хозяйство большое. Но у нее семья, а забрать его никак: квартира маленькая у Полтаве, ее супруг и дочь с мужем и ребенком.

– Она старшая у тебя, да? – поинтересовалась Оля. – Ну, пусть досматривает и дом забирает, все равно это сейчас другая страна.

– Да какая другая, все мы – советские люди, – махнул рукой он. – Понапридумывали тоже.

– Ты голодный? – засуетилась Оля. – Там жаркое есть, с маминой курицей.

– Вот теперь голодный! – Он отправился в ванную мыть руки и продолжил оттуда: – Сколько ж можно маму твою разорять? Нужно своих курочек заводить и свыней. Домашнее мясо – всегда хорошо.

Возражать Оля не стала и говорить, что за ними некому ухаживать, захлопотала на кухне, положила ему жаркое, и себе тоже. Уселись. Подперев голову кулаком, Оля умилялась Васиным аппетитом. Он такой настоящий, такой открытый человек, не то что Рома.

Настроение было преотличным, и Вася размечтался:

– Вот заработаю еще, домик построим! Малый, шобы только кухня и спаленка. Утром встаешь – птицы поют! Красота!

– Фазаны кудахчут, – вспомнила Оля, настроение испортилось из-за предстоящей тягомотины с Романом, но она заставила себя сказать: – Нельзя на том участке строить домик, потому что после развода не было раздела имущества.

Рома бы прибил за такие новости, Василий лишь усмехнулся:

– Ну и ладно. Купим рядом, там же есть участки?

– Да, мы покупали прям с домом совсем задешево, кажется, восемьсот баксов.

– Вот и хорошо. – Вася накрыл рукой ее ладонь. – Мы же больше заработали. Купим с домиком.

Оле совершенно не хотелось тратить свои деньги на участок, когда один уже есть, но она кивнула и промолчала.

– Инжир посадим и хурму. Черешенку обязательно! – Вася мечтательно закатил глаза. – Я сам хочу дом построить… И сына. И дерево. Ничого из этого не зробыв.

Он выжидательно уставился на Олю, она залилась краской, понимая, что ребенок на старости лет – это не очень хорошо, но это ж будет Васин ребенок!

– Ты не бойся, я буду допомогать тебе, – пообещал он. – Алёшей назовем. Уволишься наконец с дурной своей работы, она же копейки приносит! Я зарабатывать умею.

– Я же старая, – проговорила Оля и добавила: – чтобы рожать.

– Да яка ты стара! Вон красавица, и молодая! Все мы успеем, и воспитать, и на ноги поставить. А деньги, деньги будут.

Оля задумалась и поймала себя на мысли, что увольняться ей не хочется, к тому же у нее уже есть трое самостоятельных детей, возиться с малышом будет тяжело. Но ради Васи… ради него – можно!

– Мы ж с Людкой чего разбежались, она не хотела детей.

– Ей же за сорок! – воскликнула Оля.

– Да ну ее, – махнул рукой Вася, подхватил Олю на руки и понес в спальню.

Глава 16
Первая ступень

18 мая 1994 г., среда

Сегодня я специально проснулся пораньше, чтобы встретиться под шелковицей с Гаечкой. Она должна принести доработанную стенгазету, над которой мы вчера корпели целый день и до ночи. Нужно было просто отдать ее на суд директору, Саша одна боялась к нему идти, хотя предварительно он одобрил нами предложенные темы. Но одно дело – просто формулировки, другое – их реализация.

Вдруг наш юмор покажется ему слишком черным?

Пока клевал носом, сидя на одиночном сиденье автобуса, я думал о маме. Позавчера она так и не позвонила, не отчиталась, но, судя по звукам, которые я слышал, все у них было хорошо, и она просто забыла на радостях, как и забыла положить трубку на место. Так и оказалось, она реабилитировалась во вторник утром.

Потом мысли почему-то переметнулись к рыжей спонсорше КВНа. Интересно, она жива или уже нет? А еще любопытно, что изменилось в жизнях людей, которые попали под мое воздействие.

Если судить по Каналье, они должны воспринимать навязанное как собственные мысли. То есть гаишник вдруг осознает, что вымогать взятку у водителя нехорошо и не станет этого делать. Учитель не станет разделять учеников на любимых и не любимых и гнобить того, кто ему не нравится. Если кто-то стоит перед решением предать и получить выгоду или потерять в деньгах, но сохранить человеческое лицо, то склонится ко второму варианту и впредь будет поступать так же. Никаких массовых психозов и сдвигов в сознании, намекающих на массовое воздействие.

То есть по площади работать можно, но нужно ограничить время воздействия, чтобы не получить инсульт. Никто ничего не должен заметить, ведь поведение людей не изменится фундаментально. Интересно, обязателен ли физический контакт с аудиторией? Что, если достаточно выступить по телику, донести свои принципы?

Вряд ли, это совсем фантастика. Может быть, когда-нибудь я так смогу, а пока перед небольшим залом в обморок падаю. Но если создать общественное движение, учить подростков самообороне, устраивать конкурсы с призами, проводить боксерские кубки, выступать перед аудиторией, то вполне можно практиковать массовое воздействие. Рано или поздно нас заметят, и тогда я заговорю.

Но это одна сторона. Другая – вполне возможно, определенные нечистые на руку личности заинтересуются появлением никому не подконтрольной силовой структуры и попытаются нас скомпрометировать. Потому надо заранее обезопаситься и уйти в тень говорящих голов, а таковыми назначить… например, директоров школ.

Ну и еще понадобятся идейные вдохновители, сначала ими будут свои, но со временем можно воспитать и других.

Воображение нарисовало, как мое движение становится массовым, если не сказать вирусным. В каждом городе появляются ячейки, эти парни и девушки взрослеют, выучиваются… и вот тут начинается самое интересное. Моя народная теневая структура сталкивается с интересами власть имущих: горстка людей на пути несущейся с горы лавины гнили и дерьма. Как сделать, чтобы нас не перебили или не создали нам славу террористической секты? Дело-то плевое: взорвать магазин, дом, вагон метро и назначить нас виноватыми.

Я сжал челюсти, ощущая бессилие. Целый прогнивший мир – и горстка тех, кто может что-то изменить к лучшему. Если так разобраться, мало что изменилось за тысячи лет, кроме того, что людей не казнят на площадях. Раньше все пряталось за ширмой религиозности, сейчас –под маской благочестия. Права у нас есть ровно до тех пор, пока наши интересы не сталкиваются с интересами тех, у кого в руках ресурс. И все равно, кто ты – русский, туарег или американец.

А ведь как здорово было бы жить, если бы люди не желали другим того, чего не желали бы себе!

Гаечку я увидел идущей по дороге с ватманом, похожим на РПГ. Она меня разглядела в пустом салоне автобуса, радостно помахала ватманом и ускорилась.

К шелковице девушка не пошла, осталась ждать недалеко от школьных ворот. Я подбежал к ней.

– Привет.

Она снова качнула ватманом.

– И тебе того же. Все готово. Идем?

Однако идти Саша не спешила, директор внушал ей страх, потому я забрал стенгазету.

– А что, правда, что труды у нас отменили? – спросила она, не веря в свое счастье.

Я кивнул:

– Думаю, да. У нас же лагерь будет. С первого июня приезжает первая смена, малыши. Им там оборудовали спальни.

– Ну да, слышала. Теперь еще и увидим. А вторая смена – после выпускных, я правильно поняла?

– Да, с первого июля. Эти уже всю школу оккупируют. Дрэк говорил, что купит нам в школу компьютеры и оборудует кинозал. Чтобы компьютеры выделили нам, надо дать на лапу кому следует.

Школьный двор пустовал, лишь свирепая техничка в сизом халате скребла асфальт самодельной метлой. Увидев ее, Гаечка тихонько пропела, немного переставив слова:

– А может, это дворник злой, а может, и не злой…

Заметив нас, техничка схватила метлу, как ружье, и заорала:

– И какого черта вы приперлись в такую рань? Не открою я вам! – И принялась мести, только движения стали резкими, злыми.

Мы направились к отдельно стоящему знанию, где проводились уроки труда. Там было два кабинета – один для мальчиков, другой для девочек, каждый кабинет делился на две части: теоретическую, где стояли парты, и для практической работы, где у нас – станки, а у девчонок – кухонные плиты и швейные машинки. Нас учили основам токарного и столярного дела, девчонки, насколько знаю, шили, вязали, готовили. Поскольку дрэк был приверженцем теории, что именно труд сделал обезьяну человека, он изгонял из нас приматов с остервенением, и, заканчивая школу, мы могли особо не напрягаясь с нуля изготовить табурет или прикроватную тумбу.

Дверь в здание была открыта, мы заглянули внутрь, вошли в кабинет для мальчиков и увидели вместо парт два ряда кроватей. Восемь с одной стороны, восемь с другой, возле каждой – по самодельной тумбочке.

– Геннадий Константинович! – позвал я, но дрэк не откликнулся.

– И где он? – притопывая, просила Гаечка, вышла и чуть не столкнулась с техничкой, которая, оказывается шла за нами.

– И че вы шастаете? – заорала она – Саша отпрыгнула и попятилась в сторону уличного туалета.

Я уж собрался бросаться на помощь, отбивать подругу у злой дворничихи, но из туалета выглянул директор в треуголке из бумаги, в сизом рабочем халате, заляпанном брызгами известки, с ведром и кистью.

– Иду, уже иду. Валентина, это ко мне.

Техничка растеряла боевой задор, глянула с ненавистью и ретировалась.

В моей голове замкнуло – схлестнулись знания из будущего и нынешний опыт. В будущем в такое помещение не пошли бы и бомжи: шестнадцать человек в комнате, туалет уличный, который к середине лета будет так вонять, что дети предпочтут окрестные кусты, душ вообще непонятно где.

Для нынешних неизбалованных людей эти условия – нормальные. На голову не капает, море рядом – что еще нужно для счастья? Частники отдыхающим сдают именно такие хибары, с уличным туалетом, душем, где вода нагревается от солнца, обшарпанной кухонькой из фанеры, где четырехконфорочная плита и один холодильник на всех, который ревет и танцует ламбаду.

И ничего, отдыхали, радовались больше, чем современники меня-взрослого – в пятизвездочном отеле Таиланда.

– Все почти готово! – похвастался дрэк. – Туалет почистили, покрасили, побелили, поставили сидушки. Видели, какие спальни сделали?

– Здорово! – оценил я, заставляя отступить память взрослого, уверяющую, что это убожество. – Только шестнадцать человек?

Прищурившись, директор покачал головой.

– О, не-ет! Спортзал разделили на две части картонной имитацией стен, и будет две большие спальни. Сорок человек и шестнадцать! Три отряда. Взрослых разместим у девчонок и в подсобке возле спортзала. – Он говорил, и глаза директора горели предвкушением, и вовсе не интересовала его наша стенгазета. – В июле еще сорок человек приедет. Илона Анатольевна обещала разработать экскурсионные маршруты – пешие и автобусные, проводить их в холодные и дождливые дни. В общем, скучно не будет!

Гаечка не набралась смелости, чтобы его перебить. Дождавшись, когда он поделится информацией, я сказал:

– Мы принесли стенгазету на согласование. Дело ответственное, ведь это последний выпуск в году! Посмотрите?

Директор кивнул на здание, мы вошли в девчоночий кабинет, тоже превращенный в спальню, правда, тут было шесть кроватей, отделенных одна от другой перегородками из фанеры, где имелись деревянные вешалки. Фабричные тумбочки тут больше напоминали комоды.

– Четыре звезды, – пошутил я, но шутку мою не оценили, потому что никто не знал, что это такое.

– Тут есть три раковины и вода, – сказал директор.

«Пять звезд», – подумал я, но промолчал.

В середине помещения стоял учительский стол, Гаечка разложила ватман. Эрик учил Борю рисовать море, потому фон был не белым, а лазурным, где угадывались накатывающие волны. Каждая статья – белый прямоугольник с текстом, написанным Гаечкиным каллиграфическим почерком. В центре стенгазеты – итоги года и пожелания выпускникам без имен и конкретики. Я позаимствовал идею Ложкина, где добрые цветные медведи и черно-белые злые за колючей проволокой, только вместо медведей – выпускники. Кто хорошо учился, тот за рулем машины, красиво одет. В противовес им черно-белые люди с бутылками – страшные, сгорбленные, в обносках. И крупными буквами: «Выбери путь правильно! От решения, принятого сегодня, зависит твое будущее». И мельче, красным фломастером: «Путь к мечте – это не прыжок, это тысячи шагов, помни об этом».

Директор ткнул пальцем в эту строку:

– Хорошо сказано! По-взрослому!

Справа и слева были достижения учеников: вверху слева – победа на КВНе. Боря изобразил тушью нашу команду, срисовал с фотографии, причем узнаваемо. Меня там не было, потому что снимок делали после выступления, когда я валялся в отключке. Рядом – поздравление Наташки с дебютом. Справа – перечень имен победителей районных олимпиад, таковых было два человека: Ян – по геометрии и очкастый Мишка, бывший Борин друг – по физике.

Как только Боря начал заниматься спортом и ходить в подвал, Мишка от него отдалился. Попытки затащить паренька на тренировки его родители встретили в штыки и запретили парню дружить с Борисом под предлогом того, что мой брат научит его плохому. Насколько знаю, Миша будет переводиться в гимназию.

Внизу – портреты учителей-именинников. Инна Николаевна, вторая математичка Наталья Станиславовна (классная руководительница Алисы и Каюка), наша Еленочка, физрук, две учительницы младших классов и секретарь.

– Прекрасно, – оценил дрэк, – лаконично и по делу. Зайдите ко мне в кабинет и попросите Аллу Николаевну, секретаря, чтобы выделила кнопки.

Я пожал руку дрэку, и мы ушли. Ворча, техничка впустила нас во все еще закрытую школу, куда допускались только учителя.

Секретарша дрэка вместе с нами цепляла стенгазету на доску почета, приговаривая:

– Какая красота! Настоящий шедевр! Это Боря Мартынов рисовал, да? Талант у мальчика!

Сегодня я ощущал какой-то особенный трепет. Такой, будто завершается важный этап моей жизни, и я выхожу на новый уровень, который начнется, когда я сдам последний экзамен.

Едва мы закончили, прибежал переодетый в чистое директор и повел меня смотреть спортзал, Гаечка пошла с нами. Отныне все уроки физкультуры будут проводиться на улице, как и наши тренировки.

Волейбольную сетку сняли, канат тоже, снаряды вынесли, оставили только маты в середине зала, чтобы отдыхающие могли на них компактно расположиться. Справа и слева от них имелись перегородки из фанеры, формирующие две просторные спальни, которые делились перегородками поменьше на комнаты на шестерых.

– Как тебе? – поинтересовался дрэк. – Покрасим перегородки, вообще красота будет!

– Неплохо, – оценил я и подумал, что, если хлынет дождь, тренировку придется проводить на базе и тащить туда Райко, к которому, несмотря на все его старания влиться в коллектив, все равно относились настороженно.

Меня же очень радовали происходящие с Петей перемены, в нем будто заварили трубу, откуда лился гной. А еще я предположил, что подростки-гнилушки способны измениться, в то время как взрослые – с большим трудом, и летальность среди них будет превосходить положительный результат.

Хоть и рано было, а итоги года в голове подводились сами собой. Эти мысли вертелись, и когда я встретился с нашими возле стенда с расписанием и Рамиль прошелся на руках, потому что труды отменили, и у нас всего четыре урока!

Правда, на алгебре Инна Николаевна удушила его радость известием, что после четвертого урока домой мы не идем, а начинаем готовиться к экзамену по алгебре, проходить уже пройденное и решать задачи, похожие на те, что были в билетах в прошлом году.

Но даже это не отогнало мысли.

Прошел год, как здесь появился я-взрослый, и чуть больше полугода с тех пор, как он исчез, оставив меня справляться со взрослыми проблемами. Благодаря его знаниям я сдал жизнь экстерном. То, на что у него уходили десятки лет, у меня ушли месяцы. Наверное, родись я в более благополучной семье, и жизнь у меня-взрослого сложилась бы по-другому, но у истории нет сослагательного наклонения.

Чаще всего дети повторяют путь своих родителей. Дело тут скорее в воспитании и сформированной модели поведения, чем в наследственности. Людям свойственно идти по пути наименьшего сопротивления, и они неосознанно копируют понятную модель, пусть она и ущербна.

Но бывает, когда жизнь вызывает острое несогласие, нежелание повторять судьбу родителей, и подросток восстает, начинает жить вопреки, создает собственную модель, менее ущербную, но зачастую все равно кривую, собственные ценности, меняет свою судьбу, добивается неплохих результатов. Но гораздо меньших, чем те, которые он получил бы, родись в такой семье, как у Ильи.

Так было у меня-взрослого и никогда не будет у меня-нынешнего, потому что его память и опыт здорово меня прокачали.

Благодаря ему мой класс – не разрозненные стайки шакалят, а самый сильный и дружный класс в школе. Нам подражают, на нас равняются, нам завидуют.

После второго урока мы традиционно направились в столовую. Раньше она пустовала, там питались только малообеспеченные бесплатно, а теперь перекусывать в столовой – престижно, потому что мы – законодатели трендов.

Мои друзья научились стоять за себя и зарабатывать, теперь они не чувствуют себя ущербно. Но главное – у каждого появилось направление развития, а также во многих головах укоренилось, что престижно не нюхать клей и торговать собой, а работать и учиться.

В столовой мысли продолжали лезть, выстраивалась вереница тех, кто без моего вмешательства умер бы в ближайшее время или влачил жалкое существование, получился длинный список, и я решил подумать об этом позже.

Казалось бы, ничего особенного я не сделал, не убил Гитлера, не изобрел гипердвигатель, но меня теперь окружает совершенно другой мир, мир, в котором хочется жить и улыбаться.