Текст книги "Вперед в прошлое 15 (СИ)"

Автор книги: Денис Ратманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Это была не совсем правда. Многие не менее ценные нефтеперерабатывающие предприятия, активы которых оказались у простых людей, обанкротили после приватизации, переименовали, и акции тоже обесценились. С «Газпромом» так не поступили, видимо, потому что почти все акции сразу оказались у кого надо, а случайных, ими владеющими, было исчезающе мало.

– И как купить эти акции? – заинтересовалась Гайде.

– Узнать, где подают заявление на участие в чековых аукционах, у нас в городе такие пункты должны быть, а там объяснят. И заявить максимальную цену на акции, чтобы выиграть тендер. Вдруг повезет? Можно за сертификаты покупать, можно – за деньги.

– Мой где-то валяется. И тот, что на мужа выдали.

– Надо Васе сказать, – проговорила мама.

– Не вздумай! – Я чуть повысил на нее голос. – Он в этом не разбирается и будет тебя переубеждать. Ты лучше тихонько свои «МММ» продай, пока не поздно, но ему не говори, а купи «Газпром», Гайде Синаверовна все узнает и тебя научит. Торги, скорее всего, будут летом.

– Но ведь и у него акции «МММ», – растерялась мама. – Семь штук, а это много! Это целый миллион! Обидно будет, если сгорят.

– Ну вы даете, – удивилась Гайде. – И не побоялись эти фантики покупать! Их же ребенок нарисовать может!

Вспомнилось, как Боря подделал акции «МММ» и купил фотоаппарат. Хоть кто-то на этом выиграл, а не потерял все. Особо одаренные индивиды (такие, как Миха) продавали квартиры и вкладывали деньги в «МММ», у бандитов кредиты брали.

Да что там, знавал я-взрослый одного одаренного, который взял кредит и вложился в «МММ», когда пирамида возродилась в двадцать первом веке! Вот она, неуемная жажда халявы.

Эти мои мысли слово в слово повторила Гайде: это ж надо такими дураками быть – недвижимость на фантики менять!

Удивительно, как засуетилась мама, прямо взбудоражило ее!

– Не говори отчиму, – повторил я. – Он сам ничего не сделает и тебе запретит, или вы поссоритесь. Хочешь сделать хорошо, тихонько продай свои акции, купи доллары и жди, когда будут торги по «Газпрому». Купишь газпромовские акции – потом озолотишься.

– Вот какой у меня умный сын! – похвасталась мама.

Вспомнилось, как они с отчимом меня вообще не слушали и пытались выставить идиотом – да что бы ты в своем возрасте понимал! Просто сейчас мама попала под влияние умного авторитетного человека – Гайде, и Квазипуп временно не имел над ней власти.

Врач подошла к кушетке, взяла газету, повертела в руке.

– Надо себе такие выписать. Паша, твои слова похожи на правду.

Я сказал:

– Слышали такое выражение: «Мы – это то, что мы едим»? Немножко не так: мы – это то, что мы читаем. Очень полезная газета.

Мама вскочила и забегала по кабинету – видимо, в красках представляла, как сгорает ее миллион двести. Ну почему она у меня такая? Совершенно без своего мнения!

Я взглядом указал Гайде на выход, она кивнула. В коридоре я шепнул ей на ухо:

– Тут еще много работы по маминой части?

Гайде мотнула головой.

– Отпустите маму домой, пока она не передумала продавать акции «МММ». А то муж у нее не разбирается в этом, переубедит ее, и деньги пропадут.

– Хорошо, – кивнула она.

– Огромное спасибо за поддержку! – поблагодарил ее я.

Гайде, молодец, подлила масла в огонь, напугала маму еще больше и стимулировала к действию:

– Оля, езжай-ка продавать акции, пока не поздно. Опоздаешь – всю жизнь себя винить будешь. Часа через два возвращайся, с долларами.

– Меняй только у мужика, который стоит на ступеньках, он надежный, – посоветовал я, подумал немного и добавил: – Ма, давай-ка я с тобой поеду, подстрахую тебя.

Вытянувшееся, перекошенное ужасом лицо мамы немного расслабилось.

– Поехали.

Интерлюдия
Ольга

«Господи, как я раньше не замечала таких очевидных вещей, – думала Ольга, вцепившись в поручень автобуса, везущего ее домой. – Вася же ничего не смыслит во всей этой их приватизации, он человек простой. А Пашка, хоть и мальчишка, вон как соображает! И Гайде. Гайде так жутко умная и вообще во всем разбирается».

Потому Ольга переспросила у сына:

– А точно там акции еще принимают?

– Точно, – успокоил ее он. – Я свою утром продал. И сегодня еще будут принимать, так что не переживай, все ты успеешь.

«Успею… а вдруг нет? Вдруг там прямо сейчас происходит что-то ужасное, и „МММ“ прекращает существовать? Вот придем мы – и все».

Но другой голос сказал, имитируя голос Василия:

«Да ничего не случится, не переживай. Еще долго ничего с „МММ“ не произойдет. Можешь спокойно подержать акции еще месяц. Был миллион двести, станет полтора или и того больше. Это все паника. Или вообще ничего не случится, а ты только деньги потеряешь».

Будто прочитав ее мысли, Пашка сказал:

– У меня есть друг в Москве, Алекс, он летом к нам в лагерь приедет. Его отец в правительстве работает, так он сказал, что Мавроди крупную заявку сделал, хочет акции «Газпрома» себе. И получит их, я не сомневаюсь. И как только он их получит, так сразу многим это не понравится, и его прижмут. Мне вчера тот Алекс звонил, чего ж я и побежал акцию продавать.

«Звучит убедительно. А вдруг он фантазирует? Вдруг врет? Да нет, зачем ему врать, он обо мне заботится. – думала Ольга. – А если ошибается сам? Не должен, в газете, вон, то же самое пишут, а газета эта сложная, про бизнес. И по телевизору что-то такое говорили, причем в новостях! А там врать не будут. Правда, про „МММ“ говорят, что вкладывать туда выгодно».

Пашка говорит, что народ опять обманывают. Сколько раз такое было: то деньги на книжках заморозили, то деньги меняют, то опять меняют. И правда, лучше в долларах держать.

Всю дорогу Ольга Пашу спрашивала, и он грамотно отвечал, а она все больше утверждалась в вере, что акции «МММ» надо продавать, причем срочно!

Наконец вот она, родная остановка, родной дом. Больше всего на свете Ольга боялась, что Вася будет дома. Она так нервничает, что обязательно себя выдаст, ведь совершенно не умеет врать. Да и нельзя врать мужу, что это за отношения получатся.

А она врет, проворачивает мутные дела за его спиной, и это очень нехорошо. Но, с другой стороны, это ведь ее акции! Она сама их купила и имеет право ими распоряжаться, как захочет. Его акции как лежали, так пусть и лежат…

Или нет? Или его акции есть смысл тоже продать. Нет, он ее убьет. Рома точно избил бы. Но – пропадет целый миллион, жалко ведь!

Ольга убедила себя, что ничего предосудительного нет в том, чтобы использовать свои акции, и теперь ее грызли сомнения, хорошо ли брать чужие, чтобы сохранить деньги. С одной стороны, так она спасет мужа от разорения, с другой – она не имеет права распоряжаться его имуществом.

В идеале надо бы с ним поговорить, но она боялась, уверенная в том, что он на нее наорет или вообще психанет и уйдет. И вот что делать?

По ступенькам Ольга поднималась на ватных ногах. Больше всего на свете хотелось попасть во вчерашний день, избежать этого разговора с Пашей и жить себе спокойно. Теперь спокойной ей долго не быть.

Пашка остался в прихожей (спасибо, что предложил ее сопроводить, без него Ольга бы ни на что не решилась, забилась бы под одеяло и плакала), а она взяла ножницы, пошла в спальню, взобралась на стул и потянулась на антресоль, где среди летних вещей, разложенных в мешки, лежал неприметный сверток, похожий на замотанный изолентой взрывпакет – их с Васей акции. Не слезая со стула, Ольга разрезала изоленту, размотала целлофан, затем – марлю.

Понятное дело, сертификаты скрутились в трубочку, пришлось отсчитывать десять своих, а Васины остались. Все они были номиналом в одну акцию. Говорят, есть еще те, что по пять, и по десять, и даже по сто.

Вспомнились Пашины слова, что это всего лишь бумажки, за которыми – пустота. Если оставить Васины семь акций, они превратятся в ноль. Если взять и продать, это грозит обернуться скандалом, особенно – если Паша ошибся. А если нет? Деньги-то останутся, и они никуда не денутся, а Вася сюда не полезет, он акции продавать не собирается, спохватится, только когда жареным запахнет.

Аж сердце забилось чаще. Ольга так и стояла на стуле. В одной руке – ее акции, и насчет них сомнений не осталось, в другой – Васины. Миллион, который грозит обернуться прахом. А ведь сколько раз так уже было!

И вдруг Ольга поняла, что скандал ей обеспечен в любом случае. Если оставит акции – за то, что не предупредила, меняя свои. Если возьмет – за то, что взяла без спроса. То есть гарантирован скандал за то, что не посоветовалась. Но ведь, Паша прав, Вася никого не слушает!

Готова ли Ольга расстаться со своим миллионом? Нет!

Потому она вернула акции Васи, замотала их, как было, а свои положила в сумочку. Представила, какие это деньжищи, и переложила в нагрудный карман плаща. Как же хорошо, что Пашка рядом! Одна она не рискнула бы вообще никуда ехать с такими деньгами: а вдруг ограбят?

Когда она вышла из спальни, Пашка ходил по кухне, что-то рассматривал, перевел на нее взгляд.

– Мама, что-то случилось?

– Нет, а что? – чужим голосом ответила она.

– На тебе лица нет.

Она помотала головой, думая, говорить или нет. Поделилась только частью того, что ее тревожило:

– Страшно с такими деньгами – в автобус.

Ольга думала, сын поднимет ее на смех, он-то наверняка столько раз уже возил крупные суммы, у него магазин пирожных… Господи! Ребенок – и такие деньги возил, и не боялся, а она трясется вся. Так обидно стало за себя, что она такая трусиха и неумеха! А еще – за Пашку страшно, что он каждый раз так рискует.

Но нет, выражение его лица не изменилось.

– Не переживай, никто ведь не знает, что у тебя деньги. К тому же я с тобой, ты только акции продай, а доллары я тебе поменяю у знакомого валютчика, мы с ним почти год работаем, он человек надежный.

Ольга посмотрела на Пашу не как на сына, а как на незнакомого парня: а ведь он уже мужчина! Рост под метр восемьдесят, плечи широкие, хоть сам и худой. Скоро бриться начнет… Он на бокс ходит или на какие-то бои, так что его слова – не пустой звук. Он вполне может за себя постоять, а еще от него веяло… уверенностью, что ли. Он ни на секунду не сомневался, что все они делают правильно.

Заразившись его уверенностью, Ольга решилась и сказала:

– Подожди еще немного.

Метнулась в спальню, снова встала на стул, распотрошила тайник с Васиными акциями, сделала сверток-пустышку в расчете, что он не станет ее вскрывать. Положила акции к своим, поставила стул на место и почувствовала себя преступником, заметающим следы.

Глава 9
День Победы

На Первомай никто нас, школьников, не погнал, и праздник прошел мимо. На парад тоже не погнали. Слышал только от Мановара, что Илона Анатольевна решила туда повести свой класс, Егор рвал и метал, так ему не хотелось тратить свой выходной не пойми на что.

Директор пообещал в следующую пятницу после уроков отправить десятиклассников и восьмиклашек убирать братскую могилу на горе и наводить порядок возле платана, а то загадили там все, сигаретными пачками забросали и окурками.

Выпускные классы не трогали, потому что нам надо было готовиться к экзаменам. Так что парад – моя и только моя инициатива.

Первый мой добровольный и сознательный парад Победы. Прошлый я его игнорировал, как игнорировал все мероприятия, где были школьники, потому что всех считал врагами. То, что происходило в войну, было далеким, чуждым, непонятным. Как и почти все подростки, меня плющило от кризиса сепарации. Желание отринуть все ценности прошлых поколений накладывалось на осознание, что взрослые, в частности, родители, какими они были на тот момент – не опора и поддержка, а хуже, чем враги.

Для взрослого меня парад Победы тоже был обязаловкой, но от которой не отвертишься.

Но когда в памяти осталось, как ты терял друзей, держал оборону, то смотришь на события военных лет по-другому – как на огромную трагедию, гигантскую гекатомбу, залитую кровью и слезами, и как на великий подвиг. Сейчас трудно представить, чтобы человек рвался с безопасного, пусть и не слишком сытного места за станком на фронт, под пули, в объятия смерти. И совершенно невозможно поверить, что подростки, Наташкины ровесники, прибавляли себе возраст вместо того, чтобы упрашивать маму спасти их от армии.

В то же время немецких солдат пугали восточным фронтом.

Мне хотелось прикоснуться к далекой войне, объединить два опыта, утрясти и разложить по полочкам, а также осознать, кто я теперь.

Именно об этом мы с Ильей разговаривали, закрывшись у него в комнате. В соседней Ян резался в мой комп, и доносились его разочарованные возгласы.

Илья сказал:

– Хочешь, я с тобой пойду? Правда, не люблю все эти толпы. Или к «вэшкам» примкни, там Мановар. Они всем классом пойдут, до завтра еще время есть.

– Честно, мне хотелось бы побыть одному, – признался я. – Не знаю, как я отреагирую. Может, погрустить захочется, так что твое присутствие необязательно. Я так, просто поговорить об этом.

На лице друга отразилось облегчение.

– И хорошо. Лучше к экзаменам буду готовиться, – признался он.

Посидев с ним еще немного, я поехал домой, думая, что вот и прошло еще одно воскресенье в суете и заботах.

На первый этаж гостевого дома поставили стеклопакеты, и теперь там летом можно жить, правда, обитать на стройке – так себе удовольствие. А вот дом Веры почти готов. К июню точно парни должны управиться, останется купить самое необходимое для жизни – и можно его сдавать. А осенью мы станем соседями, потому что она туда переедет из съемной квартиры.

Еще Сергею пришлось раскошелиться на кабель, который он протянул аж от Вериного участка. Без электричества никак, так все равно дешевле, чем бензогенератор. Мама все не может бумажки собрать для электрификации, чтобы передать Каналье. Ну а я уже начал откладывать денежки на подключение света. Когда освятится, неизвестно, а электричество нужно уже сейчас. Этот кабель потом можно или продать, или обменять на что-то полезное.

Как спел бы пока еще живой Егор Летов, «Все идет по плану».

* * *

До парада Победы осталось пять минут.

Центральную автомобильную дорогу на время проведения парада перекрыли, для машин оставили параллельную, что ведет мимо рынка. Зрители стояли со стороны парка, машущего участникам парада ярко-зелеными весенними листьями. В основном это были взрослые и пожилые люди, детей совсем немного, цветы традиционные – сирень и пионы. Я купил розы для бабушки, она должна идти с ветеранами в конце торжественной части. «Вэшек», которых хотела пригнать Илона, я не заметил, наверное, были ближе к рынку. А я – в самом конце действа, сюда от моего дома рукой подать. Рядом со мной стояли два мальчишки с пионами, оба светловолосые, синеглазые и курносые, сразу видно – братья. Один мой ровесник, второму лет восемь. Мелкий изнемогал от безделья и лазал по невысокому ограждению, отделявшему дорогу от парка. Следивший за порядком милиционер косился на него недобро, брат не реагировал.

Пахло свежей травой, древесной корой, близким морем – и совсем не пахло войной, разве что чуть-чуть – бензином.

Кто произносит торжественную речь, я не услышал – имя говорившего сожрал громкоговоритель. Наверное, мэр. Он говорил о беспределе оккупантов, о миллионах замученных и расстрелянных, об осиротевших детях, овдовевших женщинах и разрушенных городах. О том, как героически сражались наши воины…

Он говорил, а у меня перед глазами возникли черно-белые воспоминания, как когда смотришь старое кино: как нас накрыло артой при передислокации, а парни необстрелянные, кто – драпать, кто – лицом в землю, кто – кишками наружу, один лежит неподвижно, только подергивается, второй орет, за развороченную ногу хватается. Илья был ближе и метнулся к нему накладывать жгут.

Но все это – на втором плане, на первом – молодой мужчина, два метра роста, косая сажень в плечах, бродит среди оседающей пыли, обливается слезами и орет: «Мама, забери меня отсюда, мамочка».

Я мотнул головой, и воспоминания отступили. Хотелось загнать их поглубже, так затолкать, чтобы они никогда не беспокоили.

Речь продолжалась. Теперь голос звучал торжественно, но я пропускал слова мимо ушей. А потом мэр велел смотреть и слушать. Донесся колокольный звон, после него зазвучал всем знакомая песня – «Священная война». И снова вылезла память взрослого, напомнила, что сперва родился текст песни, а музыку Александров написал наспех мелом. Музыканты переписали ее в тетради, сутки порепетировали – и песня прозвучала. Только спустя четыре месяца этот гимн стал звучать каждый день, по всей стране, утром после кремлевских курантов.

Она звучала, когда враг пытался окружить Москву, когда ровнял с землей Севастополь, полз на восток, оставляя за собой сожженные села и горы трупов. Она звучала в Сталинграде и – когда гнали врага в Берлин. Потому теперь она всегда звучит девятого мая. С каждым годом на парад все меньше будет приходить людей, которые это помнят, и все больше тех, для кого война – история, пара глав в учебнике. Таких, как я.

Опять начала лезть память взрослого, я снова приглушил ее и просто смотрел, как браво маршируют солдатики, и не вникал, какой это род войск и каких усилий им стоило…

Просто солдатики. Все. Я ничего об этом не знаю.

После началась презентация военной техники. Из громкоговорителя торжественно объявили мужским голосом:

– Встречайте! Мотоцикл ТИЗ АМ-600 одиночный! Выпускался с1939 по 1941-е годы на Таганрогском мотоциклетном заводе. Долговечный, отлично приспособленный к бездорожью, применялся во время советско-финской и Великой Отечественной войн!

Стоящие передо мной мальчишки перегнулись через ограду, потому что мы находились в самом конце действа, голос прозвучал, а мотоциклы к нам еще не доехали.

– Следом движется ТИЗ АМ-600 с коляской! – объявили женским голосом. – Они предназначались для войск красной армии и НКВД. Первые мотоциклы были представлены на первомайской демонстрации в 1936 году. Это надежные и долговечные машины.

«И довольно редкие по нынешним временам», – снова всплыла память взрослого, и я ее опять приглушил. В это время до нас доехал одиночный мотоцикл и показались следующие машины. Мелкий мальчишка улыбнулся беззубым ртом и помахал флажком. Наверное, ему сейчас крайне важно поймать жест или взгляд солдата.

– В праздничной колонне мотоцикл М-72 с коляской, – сказал мужчина. – Один из самых массовых мотоциклов Красной Армии. Предназначался для разведывательных подразделений. Во время Великой Отечественной на него устанавливали кронштейны для ручного пулемета Дегтярева. Поскольку он являлся носителем оружия, то классифицировался как бронетехника.

Про этот мотоцикл, скопированный с БМВ и выпускавшийся на разных заводах по всей стране, рассказывали долго, и он успел до нас доехать.

– Встречайте! – снова проговорила ведущая. – В праздничной колонне автомобиль ГАЗ-67! Они использовались как командирские машины и тягачи легких артиллерийских систем. Во время Великой Отечественной войны было выпущено более пяти тысяч единиц.

В салоне сидела девочка лет пяти-шести, тоже в военной форме, с флажком. Она увидела отчаянно машущего мальчишку и тоже помахала ему флажком. Он аж запрыгал, схватил брата за руку.

– Ты видел, видел?

– Автомобиль ГАЗ-ААА с установкой М4! – произнес ведущий. – Это первый по-настоящему массовый грузовик Советского Союза. Отличался надежностью и ремонтопригодностью. В армии использовался для доставки груза и личного состава, а также в качестве базы для установки различного вооружения.

Дальше пошли грузовики с разными модификациями пушек и артиллерийских систем.

– Ну где он? – заныл стоящий возле меня мальчишка помладше.

– Скоро будет, жди, – пообещал старший.

– Бронеавтомобиль БА-20! – звонко объявила женщина. – Был разработан в 1936 году на шасси автомобиля ГАЗ М1. Использовался как автомобиль разведки и связи, а также в качестве автомобиля боевого охранения. В 1942 году выпуск прекращен.

– В колонне движется бронеавтомобиль БА-64Б, – сказал ведущий. – Он применялся для разведки, связи, сопровождения автоколонн и огневой поддержки пехоты, а также при десантных операциях и штурме городов. Экипаж – два человека, крепление пулемета позволяло вести огонь по верхним этажам зданий. Прошел всю войну от боев под Воронежем до самого Берлина.

Этот автомобиль выглядел более-менее современно, и в душе заскребли кошки, запахло порохом и ржавчиной, захотелось уйти, но я заставил себя стоять, ведь надо бабушке вручить розы. Это кошки меня-старшего. И воспоминания – его.

Про броневик рассказывали так долго, что под лязг гусениц до нас доехал танк и заглушил голос ведущей.

– О-о-о! – восторженно заорал мальчишка-сосед. – О-о-о! Вот он! Вот!

Это был легендарный Т-34 с танкистом в форме тех лет, отдающим честь. Танк медленно надвигался, лязгая гусеницами, рокоча мотором, а дальше шли системы залпового огня «Катюши».

В голове тоже лязгало: тац-тац-тац – и из глубин памяти поднималось то, что мне помнить не хотелось. Запах сухой земли, пыль набивается в ноздри, разбитый командный пункт – вытаскиваю Илюху из-под завала. В ушах звенит, перед глазами – цветные круги, и то и дело темнеет, вот как сейчас. И сердце заходится в такт лязганью: тац-тац-тац. И тошнота подкатывает к горлу.

Рвотный позыв удалось сдержать с трудом, я вцепился в ограждение, отделяющее парк от дороги. Только не упасть! Только не упасть…

В темноте проступили удаляющиеся силуэты «Катюш». Еще плохо различая детали, я добрел до перекрестка, где заканчивалось оцепление, и поплелся к морю. Спустился на волнорезы, умылся, полил водой голову, и рассудок немного прояснился.

Что это было? Чуть душа не отлетела, блин. К черту парад, раз он так на меня действует. Одно я понял точно: я – это я, не тот, кем был раньше, не тот, кем стал в будущем, а кто-то третий. И этот кто-то не допустит повторения войны, сделает все, на изнанку вывернется, лишь бы таймер перестал отсчитывать время до катастрофы.