Текст книги "Вперед в прошлое 15 (СИ)"

Автор книги: Денис Ратманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20
Вот оно, счастье!

Все мы думали, что Еленочка надолго нас не задержит. Возможно, Попова надеялась, что, приняв на грудь в учительской, классная оттает и перестанет замечать ее шорты-трусы, но это она зря. Я не выдержал и посоветовал:

– Натка, по-моему, тебе лучше уйти домой, не мозолить Еленочке глаза.

– Тебя никто не спрашивает, – буркнула Попова и наградила меня недобрым взглядом.

– Хотели, как лучше, получилось, как всегда, – процитировал Илья Черномырдина и отвернулся.

Настаивать я не стал.

– Дело твое.

Одноклассники переключились с поединка между Карасем и Желтковой на нас с Наткой, ожидая чего-то подобного.

– Не дождетесь, – улыбнулся я и отошел к окну вслед за Ильей.

Иногда правильнее гасить конфликт в зародыше, прикусить язык, как бы ни хотелось открыть глаза глупцу. Вот только одна загвоздка: невозможно доказать правду тому, кто не готов ее принять.

В коридоре появилась Еленочка. Если налитый дрэком коньяк и ударил ей в голову, то этого ничто не выдавало. Поправив сумку на плече, она подошла к кабинету, собралась его открывать и вдруг обернулась, уставилась на Попову и процедила:

– Попова, я непонятно объяснила, что ты не допускаешься на занятия в таком виде?

В Натке взыграл подростковый максимализм.

– В каком это «таком»?

– В трусах, – ответила Еленочка.

Карась, Заславский и Плям заржали. Натка побагровела.

– Это шорты! Джинсовые! И они нормальной длины.

Еленочка ехидно улыбнулась и елейно проговорила:

– Позвать Геннадия Константиновича, чтобы он обозначил тебе границы допустимого? Еще в сентябре я говорила, что запрещено появляться в обтягивающих ярких лосинах, мини-юбках и тем более мини-шортах, купальниках…

И снова веселая троица заржала, Еленочка продолжила:

– Я закрывала глаза на джинсы и яркие блузки, на лосины тоже закрывала глаза, и чем больше давала вам свободы, тем сильнее вы садились на голову. Два дня в году! Два единственных дня: первого сентября и двадцать пятого мая вы должны выглядеть, как ученицы, а не как девочки с трассы…

– А Фадеева не пришла, – осклабился Карась, но улыбка слетела с его лица, когда он посмотрел на Еленочку внимательнее.

– Неужели это так сложно, а? – Она продолжала сверлить взглядом Попову.

Натка вины за собой не чувствовала, напротив, ощущала себя декабристом на площади, свободу которого удушают, и неслась на волне протеста:

– Я нормально пришла! Жара, вон, какая, девочка в обморок упала. Или вы хотите, чтобы и я…

– Ну хватит уже, – не выдержала Баранова, принявшая сторону учительницы.

– Можешь идти домой, – с трудом подавляя злость, говорила Еленочка. – Я поставила тебе прогул. И еще раз говорю. Раз вы такие неблагодарные, – она окинула взглядом всех, – с первого сентября вводится школьная форма: светлый верх, темный низ.

– Права не имеете, – заорала Наташка.

– Отчего же, в нашей школе форма не упразднена, а то, что вы ходите, как хотите, на то моя добрая воля. Но она закончилась.

Еленочка открыла кабинет и встала в дверях, как швейцар.

– Попова, ты в класс не зайдешь.

– Права не имеете меня выгонять! – уперлась Натка. – Я буду жаловаться!

– Вперед!

Прошлый я был бы всецело на стороне Поповой, потому что баба Яга всегда против, нынешний хотел схватить и оттащить Натку, но обе стороны конфликта уже вошли в состояние аффекта. Я сместился к Гаечке и Лихолетовой:

– Можете Попову утихомирить, а то драка будет.

– Чтобы она мне морду расцарапала? – шепнула Саша. – Нет, не могу.

Тем временем конфликт набирал обороты.

– И че вы мне сделаете? – ехидно скалилась Попова. – Вытолкаете из кабинета? Ну, попробуйте!

Вот теперь ее надо хватать и обездвиживать. Я ринулся к Поповой, но не успел, она оттолкнула Еленочку – та чуть не улетела, хотя была почти вдвое выше, ну точно шар и кегля – ворвалась в кабинет, уселась на свое место.

Еленочка не повела себя как старший мудрый товарищ – она набросилась на Попову, вцепилась ей в волосы и принялась вытаскивать из класса. Натка визжала и пиналась.

– Ксюша, Юля, – обратился я к Семеняк и Белинской, – растаскивайте их!

Баранова обняла Еленочку за талию, попыталась оттащить, девчонки вклинились между нею и Поповой.

– Да пошла ты на хрен! – заорала Натка, подняла с пола сумку и ломанулась на выход, чуть не сбив Ниженко, которая едва успела прижаться к дверному косяку.

Однако в дверном проеме Попова остановилась и пригрозила учительнице:

– Теперь ходи и оглядывайся!

– Иди в жопу! – прокричал ей Карась, который понял, на чьей стороне сила.

Белинская заискивающе улыбнулась.

– Извините.

Красная Еленочка отвернулась и принялась писать на доске расписание подготовительных занятий, надеясь скрыть неловкость. Класс боялся громко вздохнуть, тишина стояла гробовая, лишь стучал мел, соприкасающийся с доской, да за окном гудел в небе самолет.

Мне подумалось, что, случись такое в будущем, Еленочку бы уволили за непедагогичное поведение, но пока еще рукоприкладство учителей – не что-то из ряда вон выходящее. Здравствуй, испанский стыд – когда кто-то опозорился, а стыдно тебе.

Попова вместе с нами сдает анатомию, чую, Еленочка ее сожрет, просто извинением Натке не отделаться. Послушала бы меня – все обошлось бы единственным замечанием, тем более что Натка неправа. Еленочка тоже неправа. Правых и виноватых в этой истории нет. Илона Анатольевка, которая лично для меня – светлый пример, каким должен быть учитель, не стала бы ерничать, а просто попросила бы Попову уйти или спрятаться и постоять за спинами, Натка ведь не невменяшка, у нее заскоки и приступы агрессии лишь периодические. Впрочем, как и у большинства подростков.

– Открываем дневники, записываем, – проговорила классная и уточнила все так же, не поворачиваясь: – завтра и послезавтра у вас подготовительные по русскому: диктанты плюс работа над ошибками. Обратите внимание, что и в субботу занятие.

Ни дня у нас свободного не было, сплошные подготовки. Благо что начинались они в девять, а в двенадцать заканчивались.

Записав расписание в дневник и получив разъяснение, что и когда, мы вышли из кабинета.

Памфилов посмотрел на захлопнувшуюся дверь и сказал:

– Поповой хана, биологию она не сдаст. Еленочка ей не простит этого.

Меня внезапно посетила мысль, что взрослость – это даже не возраст, а когда начинаешь сопереживать старушкам, которые гоняют детей с черешни, потому что те ломают дерево. Так и я сочувствовал Еленочке, которая сама без пары лет дите, ей в силу возраста сложно поступать мудро. Зарплата мизерная, труд тяжелый, еще и всякие Поповы самоутвердиться норовят.

Из учительской доносились голоса и взрывы хохота – учителя праздновали свободу по-своему.

– Так мы идем на море или как? – спросил Илья.

Гаечка сказала:

– Мне надо купальник взять. Давайте сейчас – по домам, а встречаемся в двенадцать возле причала: и купальники захватим, и удочки, и перекус.

Я посмотрел на часы: было одиннадцать ноль семь, и внес коррективы:

– В час дня. Мне надо заскочить к родителям, там удочки, заехать за плавками и кое за чем еще. И не забывайте, что у нас тренировка в шесть на базе. Борьба, так что на школьной площадке не проведешь.

– Все равно долго не пооткисаешь – замерзнешь, – сказал Памфилов, потирая руки.

Выйдя из школьного двора, мы разделились и разошлись по домам. Я направился к нашей четырехэтажке, впервые чувствуя неловкость, что открываю дверь своей квартиры без присмотра матери, будто вор.

Удочки стояли на балконе, за садовым инструментом и рулонами заплесневелых обоев, там же хранилась коробка с крючками, грузиками и леской. Я проверил все это добро: три грузика по двадцать граммов, крючки в количестве, лески тоже достаточно. И хорошо! А еще три готовых самодура – вообще песня.

В подъезде я послушал птенцов ласточек в неизменном гнезде, улыбнулся и побежал на остановку, ловя солнечные лучи. Май – самый яркий месяц, когда после зимней серости буйство красок еще не примелькалось и ласкает взгляд. В июне буйство будет восприниматься не подарком судьбы, а обыденностью, в июле – казаться, что лето будет всегда.

* * *

На точку сбора, пляж, я пришел последним, что неудивительно. Парни разделись и сидели на подстилке, подставляя солнцу спины, Гаечка и Алиса стеснялись и были в длинных футболках. Рамиль, Илья и Ян стояли на рыбацком причале, снова и снова делали забросы, но рыбу им поймать не удавалось. Первым меня заметил Минаев, толкнул Памфилова, тощего и белого, как глист.

Только Лихолетовой было чуждо стеснение. Она встала с подстилки, шагнула мне навстречу и потянулась к пакету.

– А что там у тебя?

Положив удочки, я аккуратно извлек из пакета коробку, открыл ее, явив алчным взорам творожный торт, который купил в своем ларьке.

– Какой же праздник без торта, а? – улыбнулся я, поставил рядом бутылку «Колы» и принялся нарезать торт тонкими кусками, спросил у Памфилова: – И где же твои мидии?

Ден усмехнулся:

– Скоро узнаешь.

– Пацаны! – крикнул Кабанов рыбакам. – Идите к нам, а то без вас съедим!

Илья и Ян свернули удочки и побежали к нам, Рамиль упорствовал, не хотел возвращаться без улова, но в конце концов плюнул, пришел к нам и принял из моих рук свой кусок.

Стаканчиков у нас не было, и я просто поднял бутылку, говоря:

– Да наступит лето! Да будет оно жарким во всех смыслах и плодотворным!

– Да-а! – протянул Кабанов. – Скорее бы сдать экзамены и расслабиться!

Гаечка проговорила:

– А помните пирожки и кукурузу? Прикольно было, но мне бы не хотелось повторять. Кстати, Паша, как мелкие твои?

– У них теперь есть мама, – улыбнулся я, откусил маленький кусочек торта, блаженно сощурился.

– Классно!

– Брат летом приедет? – спросил у Гаечки Минаев.

– Степка-то? Нет. Он нашел подработку в Москве, там и останется.

– Лето надо проводить здесь, у моря, – авторитетно заявил я. – Ко мне приятели из Москвы приедут, прикольные парни, я вас познакомлю. Кто-то в лагере поселится, кто-то – на съемном жилье.

– А Тимофей? – уточнил Илья.

– И Тимофей. Будет отличная компания. Он, кстати, по боксу хорошо продвинулся и метит в чемпионы.

– Кто бы мог подумать, – покачал головой Рамиль. – Не пацан, а медуза!

Я сказал для всех, но так, чтобы понял только Илья, который в курсе моей тайны:

– Человек изменил свою судьбу, и только потому, что мы взяли его в клан и приучили к физнагрузкам.

– Бабка у него, конечно, жесткая, – вспомнил Илья.

Мы говорили ни о чем, перешучивались. Судя по мокрым полотенцам, парни в море уже были, настал и мой черед.

– Пойду освежусь, что ли, а то припекает.

– Вот, принеси мидий! – Ден бросил мне авоську из сетки.

Пошатываясь на острых камнях, я враскоряку направился к морю, за мной поспешили длинноногая Гаечка, миниатюрная Алиса и сбитая грудастая Лихолетова.

– Че, в туалет приспичило? – сыронизировал Памфилов. – А то все холодно им было.

В книгах и фильмах, когда девушка выходит из моря, ее показывают, как Афродиту, что не ступает, а плывет. В реальности же все передвигаются, как поломанные роботы, потому что или камни неудобные, острые, или песок раскаленный. Вот как мы сейчас. Ассоциация возникла не только у меня, и Памфилов прокричал:

– Состязание роботов-гитаристов! Гитаристов!

Вода, лизнувшая стопы, казалась ледяной. Сквозь нее был виден каждый камешек, и пугливые рыбешки, что подплыли ко мне и прыснули в стороны. Поскользнувшись, я всплеснул руками плюхнулся в море, пополз на глубину на животе.

– Ну как? – спросила Гаечка.

Я обернулся. Девчонки ежились и не решались освежиться.

– Только не брызгайся! – взмолилась Лихолетова.

– И не мечтайте!

Плеснув, как дельфин – хвостом, я нырнул и открыл глаза под водой. Это не просто купание – это крещение новорожденным летом.

Вынырнув, я увидел, что девчонки тоже легли в воду и поползли. Воскликнув: «Да ну его» – Алиса сдала назад, вылезла, закуталась в полотенце и затряслась. Упрямая Гаечка плыла, ее глаза сделались круглыми.

– Холодно, – резюмировал я и погреб назад.

– А по-моему, нормально! – заключила Лихолетова по обыкновению громко.

– Тебя жир греет, – сказал Памфилов. – Как моржа.

Когда я вышел на берег, казалось, что меня обожгло, кожа горела.

– Где мидии? – усмехнулся Памфилов, в ответ я швырнул в него авоську, она распласталась на голове, как медуза.

– Ни рыбы, ни мидий, – проворчал Рамиль. – Жрать охота.

– Зато торт! – воскликнула Лихолетова, растираясь полотенцем.

Гаечка убежала переодеваться за валуны, а я повернулся к солнцу и улыбнулся.

– Разводите костер. Если рыбы не наловим, так хоть согреемся.

Димоны вскочили.

– Мы наберем хвороста! Надо в кусты сбегать.

– Так на берегу много дров, – я повел рукой вокруг, прошелся, поднял высушенный кусок травы и ветки.

Все разбрелись, занимаясь поиском, а я взял удочку и отправился на причал. Мне в спину крикнул Рамиль:

– Рыбы нет!

– А если найду? – усмехнулся я, глядя на старика, который вытащил из-под камня ерша.

– Ставки! – донесся голос Алисы. – Ставлю, что рыба есть!

Я уселся на нагретый солнцем бетон причала, собрал удочку из двух бамбуковых частей и принялся разматывать самодур, оставшийся с прошлого года. Над душой навис Рамиль, нагнулся, разглядывая снасть.

– И че, и все? Просто крючки? Даже без перьев? Не будет клевать. У меня и с бисером, и с пухом, часа два возился, пока три штуки сплел.

– Покажи, – попросил я, цепляя поводок к основной леске.

Пока Рамиль босиком шлепал к своей удочке, оставленной возле подстилки, я сделал заброс и сразу начал мотать назад, то подтягивая, то отпуская леску, но следя, чтобы груз не зацепился о камень. Удилище в руках дернулось, я принялся быстро крутить катушку, приговаривая:

– Пошла, пошла, родимая!

Донесся звонкий голос Алисы:

– Я ж сказала, что он найдет!

Охваченный азартом, я вытащил первую рыбешку, похвастался друзьям и сразу же забросил во второй раз. Ко мне прибежала Гаечка, взяла свою удочку, тоже бамбуковую, собрала, прицепила прошлогодний поводок и тоже сделала заброс.

В этот раз я поймал три рыбки, когда пустых крючков было восемь. У Гаечки тоже клюнуло, в прошлом году я научил ее вязать снасти. Завизжав от азарта, она сняла рыбку и закричала:

– Улов! Ура-а-а! Мы с обедом! Е-е-е!

Тем временем оставшиеся на берегу одноклассники развели костер, и берег заволокло дымом.

Какой же это кайф – просто делать то, что нравится. Не по нужде, а по зову сердца. В прошлом году я ставриды перетаскал тонны, и сама ловля рыбы не надоела, тошно было продавать ее на остановке. А сейчас – лови ровно столько, сколько нужно. Поймал, зажарил на костре, съел с друзьями – почти как первобытный человек!

– Ты обещал показать, где я ошибся, – проговорил Рамиль за спиной. – Я вязал самодур так, как ты учил. Но что-то не учел. Может, перья не нужны?

– Потом. Клюет! И крупная.

Сняв рыбу с крючков, я дал ему самодельный самодур.

– Держи. Только не утопи его, у меня еще один и все.

Тем временем на берегу разгорелся костер, Памфилов в одних трусах принялся вокруг него приплясывать, изображая папуаса. Димоны и Кабанов сделали себе юбки из листьев дерева-вонючки и с криками «Чунга-чанга» – пошли паровозиком.

Илья попросил удочку порыбачить, я отдал ему последний самодур, которым он запутался с Гаечкой, не дождавшись, пока она вытащит снасть. Я к тому моменту выловил штук пятнадцать рыбешек, сложил их в дырявое выброшенное на берег пластмассовое ведерко. Рамиль поймал чуть меньше, но и то хлеб.

А потом рыба отошла, я опустил самодур поглубже, и он зацепился за камень, оборвался. Все, самодуры кончились, новые плести было лень, и я просто растянулся на горячем бетоне, подставляя солнцу белый живот и слушая, как друзья вскрикивают при каждом удачном забросе.

Гаечка и Илья распутали снасти, а Рамиль тоже зацепился за дно, ругнулся и улегся рядом, сунув мне свой самодур.

– Скажи, что с ним не так?

Я повертел снасть на сигаретной пачке, размотал ее, присмотрелся.

– Леска толстая. Нужна максимум «четырнадцатая», иначе рыба будет ее видеть и пугаться.

Следом выбыл Илья. Гаечка оказалась самой аккуратной, и к моменту, когда получились угли, было где-то полкило рыбы. Кабанов сгонял за хлебом и солью, Димоны откуда-то притащили ржавую решетку из холодильника. И вот мы собрались вокруг костра, выложили рыбу на эту решетку, ждем, роняя слюну.

Десять минут – и ставридка зашкворчала, истекая соком, глаза ее побелели. Теперь – перевернуть, и еще столько же жарить! В принципе, она уже готова, но в морской рыбе могут быть паразиты, незачем их глотать.

Вторую партию мы решили закоптить, накидав в угли сырых веток.

Казалось, ничего более вкусного мы в жизни не ели! Даже торт не шел в сравнение с собственноручно пойманной рыбкой!

Ближе к шести мы засобирались на тренировку, пропахшие дымом, как цыганский табор.

Вот оно, счастье! Вот она, жизнь!

Глава 21
Помоги товарищу

27 мая 1994 г., пятница

Два дня подряд в течение четырех часов, с перерывами на перемены, мы писали диктанты. Тридцать минут – на диктант, потом мы шли гулять, а Верочка проверяла наши каракули. Второй час мы работали над ошибками, вспоминали правила.

Заячковская, которая училась чуть лучше среднего, сжалилась над Желтковой и села к ней, у Любки аж шею свело от постоянного поворота головы налево и глаза начали косить, но даже списывание не давало результатов: в работе Любы ошибок было больше, чем у Карася, который целенаправленно пытался написать диктант самостоятельно и один раз ему это даже удалось на «трояк».

Карасик не блистал талантами, хотя умственной отсталостью тоже не страдал. Если бы ответственно учился с младших классов, был бы хорошистом, а так слишком много пробелов имелось в его знаниях и, по сути, они, познания, не пробелы, заканчивались третьим классом.

Любку было искренне жаль. Она старалась, пыхтела, расстраивалась, когда не получалось, но, видимо, во время беременности ее мать пила и курила, а может, переболела какой-то опасной инфекцией, вот мозг плода и пострадал. Либо же девочкой не занимались в детстве, не разговаривали с ней, потому своевременно не сформировались нужные нейронные связи. В общем, Любка была ближе к умственно отсталым, чем к нормальным людям. Однако по человечности она превосходила многих и всегда готова была помочь. Уж как над ней издевались, но она просто не умела ненавидеть. А может, просто забывала обиды ввиду ограниченности оперативки.

Хотелось купить ей нейролептиков, но при такой патологии они вряд ли помогут, жаль, не Гудвин я, не могу, как Страшиле, подарить ей мозги.

Чую, получит наша Люба неаттестацию за девятый класс. Многие учителя сжалились и поставили ей «трояки», взяв обещание, что в десятом классе ее не будет. Любка же очень-очень хотела в десятый класс, я подозревал почему, и мне это не нравилось.

Вера… Никогда я с ней не проводил столько времени. Она была моим солнцем, появляется на горизонте – и радостно, и хочется жить.

В отличие от других молодых учительниц-модниц, Вера одевалась скромно, иногда – старомодно, но со вкусом. Черные строгие брюки или юбка-тюльпан и разноцветные блузы, с рюшами и без, с оборками и кружевами, белые и цветные, светлые – немного пожелтевшие, возможно, доставшиеся в наследство от старших родственников. Как бы то ни было, Вера выглядела элегантно и не пыталась выпендриться. На нее приятно было смотреть, и она мне нравилась именно такой, я представить ее не мог в современном уродливом свитере а-ля чабан, с начесом на голове и в розовых лосинах.

А еще подкупало то, что она искренне за нас переживала.

И вот последнее подготовительное занятие, и Вера в который раз напоминает:

– Главное не волнуйтесь. В наихудшем случае диктант можно пересдать. Я уверена, что этого вам делать не придется, мы успели пробежаться по правилам.

– Двоеточия и точки с запятыми, – пожаловалась Гаечка, – как вчера в тексте было. Ну непонятно же! Там, по всем правилам, должно быть двоеточие, потому что идет перечисление, а автор влепил запятую, как специально, чтобы нас сбить с толку.

– Я помню, кивнула Вера. Читать текст буду я, с интонациями. Сперва вы его прослушаете, потом зададите вопросы. Затем я читаю, а вы пишете, и, когда написали, я снова читаю. Давайте будем честными. Подсказывать я вам не стану. Но если случай будет спорным, и придется выбирать между двоеточием и запятой, если двоеточие, я сделаю более длинную паузу. Так же с точкой с запятой. – Вера внимательно осмотрела воспрянувших учеников и напомнила: – Только в спорных случаях! В остальных паузы будут обычными, все услышали?

Баранова повторила:

– В обычных случаях обычные паузы, мы поняли.

Вера продолжила:

– Пожалуйста, не забивайте себе головы, просто отдохните в воскресенье.

Всеобщая нервозность передалась и мне. Вон, даже Заславский нервничает, хотя чего ему? А Димоны так вообще с фоном слились, хотя, казалось бы, «три» или «четыре» – ну какая им разница? Что изменится? Земля сойдет с орбиты, дождь пойдет, денег заплатят? Ровным счетом ни-че-го.

Тогда почему экзамены – мощная встряска нервной системы?

Наверное, потому, что остаешься наедине с собой, сам себе выносишь приговор, а быть бестолочью в собственных глазах неприятно.

То же самое – переводные экзамены в шестых, седьмых, восьмых классах, которые можно и не проводить. В некоторых школах так и делали, в нашей все было по старинке, к тому же экзамены – дополнительный стимул проштудировать материал. Но даже если кто-то весь год ушами прохлопал, перед экзаменами он хоть десять билетов прочитает, что-то да запомнит.

– На этом все, – сказала Вера, глядя на часы. – Паша, – она требовательно посмотрела на меня, – задержись, пожалуйста.

У меня сердце пропустило удар и сорвалось в галоп, мысли роем пронеслись в голове, но потом она сказала:

– Люба, тоже задержись.

Сердце мгновенно выровняло ритм. Предчувствуя недоброе, Желткова побрела к учительскому столу, как на плаху; я не спешил, собирал тетради и ручки в сумку.

– Жду в коридоре, – бросил мне Илья.

Когда все вышли, я приблизился к Вере и посмотрел на нее вопросительно.

– Паша, я долго за тобой наблюдаю и считаю, что это можно доверить только тебе, – проговорила Верочка, выдержав взгляд.

Приятно, конечно, но…

– Что я должен делать?

– Помочь Любе. Очень не хочется, чтобы у нее была неаттестация. При отсутствии среднего школьного образования сложно, ее в нормальные училища не возьмут.

Люба еще ниже опустила голову, я навострил уши, уже понимая, куда она клонит.

– На экзамене, возможно, будет комиссия, учителя из других школ и даже сотрудники отдела образования, а может, и не будет. Учеников в классе мало, вам предложат сесть по одному, но мест всем не хватит. Стол для комиссии будет стоять вот тут, рядом с моим. Я понимаю, что не должна так делать и просить об этом, все, что сейчас прозвучит – между нами, хорошо?

Желткова кивнула, косясь на меня с надеждой.

– Конечно, – подтвердил я.

– Паша, надо помочь Любе написать диктант на «тройку». Это неправильно, но на кону судьба человека.

Я отлично понимал, что, да, с неаттестацией Любке не попасть ни в кулинарное училище, ни на швею или повара, остается только самое отстойное, куда после шестого класса токсикоманов берут и учат на штукатура.

– Если откажешься, я пойму.

Вспомнилось, что Вера вчера просила остаться Баранову. Видимо, та отказалась – что ей судьба всеми презираемой Желтковой, которая хуже бездомной собаки? Это ж не золотую медаль «сделать», а желание помочь глупенькой, но старательной девочке получить рабочую профессию. Училище Любка потянет, там проще. Такие люди обычно ответственны и способны выполнять несложные действия идеально, по трудам у нее «пятерка».

– Что надо сделать? – спросил я.

– Зайти в класс одним из первых и занять парту, где сидит Баранова, последнюю во втором ряду. Люба зайдет одной из последних и сядет с тобой за спиной впереди сидящего. А дальше – просто пиши крупным разборчивым почерком, и, если увидишь ошибку у Любы, как-то дай ей знать.

– Мне можно списывать? – вскинула голову Люба.

– Нельзя. Никто не должен этого заметить, – сказала Вера, видимо, уже сомневаясь в правильности своего решения. – И говорить об этом нельзя никому. Ни мне, ни Паше, ни маме. Поняла?

– А если спросят? – брякнула она с искренним изумлением и сама себя поправила: – Да, поняла. Говорить нельзя.

– И говорить, что тебе запретили рассказывать, тоже нельзя, – добавил я. – Если спросят, просто молчи и ни на какие вопросы не отвечай.

Мы с Верой переглянулись и вдруг поняли, что инициатива наказуема.

– Повтори, что тебе сказали, – прессовал я Любку, мне надо было убедиться, что до нее дошло.

Но даже если дошло сейчас, не факт, что завтра не вылетит из ее дырявой головы.

– Ну что я, дура? – со слезами на глазах возмутилась она. – Я понимаю, что подведу вас. Да я лучше себя подведу, чем вас!

Илья терпеливо ждал меня в коридоре. Я подошел к нему и остановился, ожидая, когда Желткова уйдет, но она замерла у стены сломанной игрушкой. Только мы тронулись – и она тронулась, косясь на нас.

– Чего ей надо? – проворчал Илья и усмехнулся, глядя на меня: – Барского тела?

– Ей нужен мой мозг, – шепнул я.

– Скорее свой…

– Своего как раз нету. Слушай, отгони ее, а? Спроси, не влюбилась ли она в меня.

Илья поморщился, но выполнил просьбу:

– Эй, Люба! А правда, что ты в Павла влюбилась?

Сработало, Желткову как ветром сдуло.

– Паша! – окликнули родным голосом, я оглянулся и увидел спешащую к нам Веру.

Догнав нас, она встала с моей стороны и сказала:

– Я нашла кровати, ключ у меня есть, зайдешь посмотреть?

Илья непонимающе на нее взглянул, она сообразила, как многозначительно прозвучали ее слова, на щеках вспыхнул румянец, и Вера поправилась:

– Мебель в домик нашла, для отдыхающих. Сегодня привезут, можешь сходить посмотреть.

– После тренировки, – ответил я чужим голосом, и она побежала в учительскую.

Илья знал, что я восстановил ее домик, и знал, что летом там будут жить или отдыхающие за деньги, или, если таковых не найдется, мои московские друзья и Тимофей.

– Почему Верочка просила тебя остаться? – спросил Илья, когда мы наконец остались вдвоем.

– Ей жалко Желткову, она хочет, чтобы я помог ей списать на «трояк» и на экзамене сел с ней.

– А тебе так можно? – с сомнением спросил Илья. – Ну, нарушать правила.

Спорный вопрос, однако.

– Думаешь, мирозданию так важно, получит отдельно взятая двоечница «трояк» или «кол»? А вот если она будет жить счастливо и делать добро – вот это важно. Вера хочет, чтобы у Желтковой был шанс поступить в нормальное училище. Жалко ей Любку.

– Понятно, – вздохнул Илья, – ну да, Любка беззлобная, просто мозгов у нее нет, как у Страшилы. – Увидев ее возле выхода, он добавил: – И липучая она, как пиявка. Видишь, нас поджидает, точнее, тебя.

Пришлось идти в туалет на первом этаже, но и это не помогло. Любка оставила свою затею, только когда увидела, что мы поднимаемся на второй этаж, но и то постоянно оборачивалась, не понимая, что мы следим за ней с лестничного пролета.

Вопреки советам Верочки, перед экзаменами расслабился только я, остальные повторяли, строчили километровые шпаргалки с правилами. Особенно в искусстве сокрытия шпаргалок отличились девушки. Куда они их только ни прятали! На резинке крепили к бедрам. Подшивали с внутренней стороны юбки, засовывали в рукава, писали на коже ручкой. Правда зачем, когда это диктант?

Многие учителя поощряли шпаргалки, это доказывало, что ученик готовился. Ну и когда их делал, что-то да запоминал. Ученикам же они нужны для уверенности. Даже если не воспользуется ею. Будет знать, что знания – вот они!