Текст книги "Опасный ритуал или (не) случайный призыв демона (СИ)"
Автор книги: Демьяна Нур
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Демьяна Нур
Опасный ритуал или (не) случайный призыв демона
√1
В бездонных глубинах Ада, там, где плавится камень и воздух горит проклятиями, раскинулась Бездонь – величественная и чудовищная страна демонов, граничащая с такими же величественными странами как Улье и Эребус.
Здесь были свои законы, иерархия и интриги, зеркально отражавшие людской мир, но отлитые в огне и тени.
И правил Бездонью, Король Кса'артуг, существо, чья сила питалась страхом и предательством. Его супругой, по холодному расчету объединившему две могущественные страны, была демоница Элидра, она была демоном-хранителем по природе. В ее стране, в Эребусе, проживали именно хранители...
Элидра, чья красота была подобна самой яркой звезде в серой дымке, а сила, тихому землетрясению в недрах миров, она носила в сердце вечную зиму.
Она ненавидела Кса'артуга всей мощью своей души, сотканной из тени и воли. Их брак был тюрьмой, склепанной из политических союзов и древних клятв.
Но судьба нанесла удар хитрее любого клинка.
Элидра забеременела.
В ужасе она осознала, что дитя, зачатое в ненависти и скрепленное демонической кровью двух враждующих родов, станет Ключом Раскола. Согласно пророчеству, обнаруженному ею в запретных архивах, такой ребенок, достигнув зрелости, своей неконтролируемой силой непроизвольно разорвет саму ткань миров, уничтожив не только страны, но и всю сложившуюся демоническую цивилизацию, низвергнув её в первобытный хаос.
Это была не смерть от руки врага, а самоуничтожение всего живого в аду, как бы абсурдно это ни звучало.
Только вот она успела прочесть лишь половину пророчества, так и не узнав что ее дитя, может стать и спасением.
Она думала что Король, жаждущий любой ценой сохранить свою власть и стабильность, прикажет убить младенца сразу после рождения.
Она считала это правильным.
Но в Элидре говорил не только разум, но и нежданное, запретное для демоницы чувство. Материнская любовь, яркая и отчаянная, как вспышка в вечной тьме. Она не могла ни позволить дочери стать орудием апокалипсиса, ни отдать её на казнь.
В ночь родов, собрав остатки своей колоссальной силы, смешанной с безумным отчаянием, Элидра совершила величайшее таинство. Она не стала убивать демоническую сущность дочери, а запечатала её– сжала, спрятала, погребла в самых глубинах девичьей души, под многослойными печатями, похожими на скорлупу.
Внешне новорожденная была лишь слабым отсветом своего происхождения. А затем, истратив последние силы, Элидра открыла мимолётный портал не в иные демонические миры, а на Землю, в мир смертных, где её никто не станет искать. Туда, в холодную осеннюю ночь, она отправила крошечный свёрток.
За предательство и молчание Кса'артуг казнил Элидру, растерзав её на площади. Но тайну он так и не узнал.
А предназначение девочки было двойственным, как две стороны одной печати. Именно это Элидра в спешке не успела прочесть.
Её первое предназначение.
НЕ ПРОСНУТЬСЯ. Пока печати целы, демоническая цивилизация защищена от Ключа Раскола. Её обычная человеческая жизнь не обман, а щит для целых миров. Она, живой замок на двери, за которой бушует шторм.
Её второе предназнащее.
СТАТЬ МОСТОМ. Сокрытая сила девочки, не просто разрушение. Это сила первозданного хаоса, из которого когда-то родился и порядок. Достигнув зрелости и пройдя через испытания человечности.
Любовь, сострадание, потери, она сможет не разорвать, а переплести. Её истинная миссия не уничтожить ад, а исцелить его изначальную, искажённую природу.
Она может стать тем, кто принесёт в мир демонов то, чего у них никогда не было: шанс на искупление, на истинный выбор, на нечто большее, чем инстинкт власти и разрушения. Одним словом, она может принести ЛЮБОВЬ.
Но путь к этому лежит через страшную опасность: если печати падут слишком рано, от страха или насилия, Ключ сработает как орудие уничтожения, предсказанное в первой половине пророчества.
Если же она примет обе свои природы, человеческое сердце и демоническое наследие, то сможет использовать свою силу для трансформации, а не для распада.
√2
Звонок на паре по матстату всегда был для меня звуком свободы.
Не потому, что я его ненавидела – я-то как раз понимала всё с полуслова, – а потому, что означал он конец двухчасового сидения в трех рядах от него.
Двух часов, в течение которых я смотрела не на доску с рядами интегралов, а на его затылок. Идеальный, к черту, затылок.
Я быстро совала конспекты в рюкзак, стараясь быть незаметной. Моя стандартная тактика: раствориться в толпе, пока все идут в столовую. Но в этот раз план дал сбой.
– Яна, погоди.
Голос за спиной заставил меня вздрогнуть, будто я получила разряд тока. Низкий, с легкой хрипотцой, будто он только что проснулся, хотя мы только что вышли с лекции. Я медленно обернулась.
Арсений.
Не просто стоял.
Он прислонился к косяку двери, будто выгораживая мне выход из аудитории. Его белая футболка слегка натянулась на плечах, а в глазах играли эти чертовы искорки. Он улыбался.
Мне.
– Ты звал? – выдавила я, чувствуя, как горит всё лицо.
– Я, а кто кто же ещё, – он легко выпрямился и сделал шаг ко мне. От него пахло не сигаретами, как от большинства, а чем-то свежим, типа морозного воздуха и чего-то древесного. Дорогим. – Слушай, я в домашних заданиях по матану вообще плаваю. Ты же щелкаешь их как орешки. Выручишь?
Мой мозг разделился на две части.
Одна, рациональная, орала: "Он использует тебя, болванка!"
Другая, полностью отключившая логику, ликовала: "ОН ГОВОРИТ СО МНОЙ. ОН ЗНАЕТ, ЧТО Я ЩЕЛКАЮ ЗАДАЧИ"
– Да… да, конечно, – пролепетала я. – Я могу, я конспект дам.
– Конспект – это скучно, – он покачал головой, и его тёмные волосы упали на лоб. Мне дико захотелось их поправить. – Давай после пар в библиотеке? В семь? Я куплю тебе кофе. Ну, или чай. Какой пьёшь?
Он покупает мне кофе.
Арсений Борисов, полубог нашего факультета, красавец, вокруг которого девушки вьются роем, предлагает купить мне кофе. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки.
– Чай. Зелёный, – прошептала я.
– Договорились, – его улыбка стала ещё шире. Он лёгким движением коснулся моего локтя, проходя мимо. – Спасибо, Яна. Ты моё спасение.
Он растворился в коридоре, оставив после себя шлейф этого дурманящего запаха и полную какофонию в моей голове. Я стояла, тупо улыбаясь в пространство.
– Ну и рожу довольную склеила, – резкий, едкий голос справа вывел меня из ступора.
Я моргнула. Возле окна стояли Дашка и Лена из его потока. Они смотрели на меня не просто с презрением.
С каким-то… ехидным сожалением.
– Прости? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Да ничего, – фыркнула Лена. – Радуйся, пока можешь. Твоя очередь "помогать" светилу.
– Что вы имеете в виду? – во мне что-то ёкнуло, но я старалась сохранить достоинство.
– А то, что Арсений у нас коллекционер. Коллекционирует. Как бы это помягче… полезных идиотов. В прошлом месяце он "занимался" с отличницей-третьекурсницей Аней, пока та не сделала за него весь курсач. А потом, ой, как-то перестал замечать.
– Он просто. Он ценит ум, – слабо защитила я, но их слова, как гвозди, вбивались в мой праздничный пузырь.
– Ум? – Лена засмеялась, коротко и противно. – Дорогая, он ценит бесплатную рабсилу и лёгкую наживу. А ты у нас следующая в списке. Бесплатная домашняя работа, бесплатные конспекты к сессии. Ну и, возможно, если очень повезёт… бесплатное же восхищение и преданность лохушки.
– Заткнитесь, – выдохнула я, сжимая ремни рюкзака так, что костяшки пальцев побелели.
– Ой, простите, мы твою сказку разрушили? – Дашка бросила смяную бумагу в урну с точностью снайпера. – Ладно, иди чайку жди. Только смотри, когда он перестанет тебя замечать, не говори, что мы не предупреждали.
Они ушли, хихикая, оставив меня одну в опустевшем коридоре. Эйфория сменилась холодной, липкой тошнотой.
Зависть. Чистой воды зависть. Они просто злые, потому что он выбрал для помощи меня, а не их. Они хотели его внимания, а он сейчас ждёт меня в библиотеке.
Я посмотрела на часы. Шесть. До встречи – целый час. Целый час думать об их словах или готовиться. Повторить матан на всякий случай. Чтобы блеснуть.
Он мой, – упрямо подумала я, выходя на улицу.
Они просто сволочи. А он увидел во мне что-то настоящее.
Но почему-то по спине снова пробежали те же мурашки, что и от его прикосновения. Только на этот раз они были ледяными.
√3
Библиотека в семь вечера была пустынна и тиха, пахла пылью, старыми книгами и моей собственной идиотской надеждой. Я пришла на десять минут раньше, перебрала кучу вариантов, как сесть. Напротив, рядом, подальше. В итоге вжалась в угол у окна, положила перед собой конспекты и стала ждать, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Он появился ровно в семь, не секундой позже. Нес два бумажных стаканчика. Шел неторопливо, уверенно, как хозяин этой тишины. Увидел меня, и та самая, чертова, полуулыбка тронула его губы.
– Привет, спасительница, – поставил передо мной чай. – Бери, пока не остыл.
– Привет, – мой голос прозвучал сипло. Я сглотнула. – Спасибо.
Он сел не напротив, а рядом, так близко, что его колено почти касалось моего. От него пахло тем же холодом, деревом и чем-то неуловимо дорогим. Мой мозг отключился. Рациональная часть сдалась под натиском этого запаха.
– Ну что, показывай, где у тебя загвоздка, – я открыла тетрадь, стараясь смотреть на формулы, а не на его руки. Руки были красивые, с длинными пальцами, без колец.
– Везде, – он хохотнул тихо, по-дружески. Его плечо коснулось моего. – Шучу. Вот этот бред про пределы. У меня в них какая-то абсолютная слепота.
Я стала объяснять. Медленно, четко, водя ручкой по бумаге. Он наклонился, чтобы лучше видеть, и его волосы почти касались моей щеки. Я говорила о пределах, а сама думала о том, как бы повернуть голову на миллиметр, чтобы почувствовать это прикосновение.
– Понял, – сказал он вдруг, откидываясь на спинку стула. – Ты гениальна. Серьёзно.
– Да ну, просто много занимаюсь, – я почувствовала, как краснею. Глупо. Идиотски.
– Это и есть гениальность, – он взглянул на меня, и в его глазах было то самое тепло, ради которого я, наверное, и согласилась бы на всё. – Большинство-то ленивое говно. А ты нет.
От его грубой лексики внутри что-то ёкнуло сладко и запретно. Он говорил со мной как с равной. Как с той, с кем можно не церемониться.
Так и пошло. Мы встречались в библиотеке два, иногда три раза в неделю. Он всегда покупал чай. Всегда садился рядом. Иногда, когда уставал, перекидывал руку на спинку моего стула, и мне казалось, будто он обнимает меня. Иногда шутил, и его смех, низкий и немного хриплый, становился для меня лучшим звуком на свете.
Я жила этими встречами. Конспекты для него я делала с таким усердием, будто это были дипломные работы. Решала его домашки, иногда почти полностью. А он благодарил.
Говорил "Яна, ты волшебница или Что бы я без тебя делал, совсем бы пропал"
И взгляд его в эти моменты был настолько искренним, что все предупреждения Дашки и Лены рассыпались в прах.
Завистливые гадюки. Они просто не видели его настоящего. Не видели, как он устает после тренировок, он играет за факультет в баскетбол. Как иногда задумывается, глядя в окно, какой он на самом деле глубокий и уязвимый.
Любовь?
Да это было нечто большее. Это была болезнь. Я ловила себя на том, что ищу его в коридорах, подстраиваю свой график под его, узнала, какой кофе он пьет и какая музыка играет у него в наушниках.
Он стал моей вселенной.
Но была и обратная сторона. Невидимая, но ощутимая, как лезвие под шелком.
Он никогда не предлагал встретиться вне библиотеки.
Не добавлял в соцсетях.
Однажды я, набравшись духа, спросила, не хочет ли он сходить в кино на премьеру фантастического боевика, о котором он как-то упоминал.
Он тогда удивился, будто я предложила полететь на Марс.
– Кино? Да ну, в эти выходные мы с пацанами на выездной матч. Да и вообще, в кино сейчас одни подростки с попкорном.
И перевел разговор на тему зачёта по физике, который я, конечно же, помогла ему подготовить.
А еще были "пацаны".
Его компания: такие же спортивные, громкие, уверенные в себе ребята. Когда он был с ними, я для него словно не существовала. Мы могли пересечься в холле, я ловила его взгляд, готовая улыбнуться, а он просто смотрел сквозь меня, обсуждая с кем-то последнюю игру. Как будто между нами в библиотеке ничего не было. Как будто я была призраком.
И каждый раз после такого я шла домой с комом из стекловаты в груди. Но потом он снова звал помочь, снова садился рядом, снова говорил "ты же умница", и весь этот лед внутри мгновенно таял.
Я оправдывала его: —Он же не может при всех показывать, что мы близки. Еще начнут сплетничать. Он меня бережет.
Бред, полный бред, но я верила в него фанатично.
Перелом наступил перед последней сессией.
Мы просидели над билетами до закрытия библиотеки. Было поздно, мы вышли вместе. На улице шел дождь.
– Спасибо тебе огромное, – сказал он, останавливаясь под козырьком. Его лицо в свете фонаря было нереально красивым. – Я бы без тебя, наверное, вылетел.
– Не вылетел бы, – пробормотала я, пряча лицо под ворот толстовки. Не только от дождя.
Он помолчал, смотря на дождь.
Потом взглянул на меня.
– Знаешь, Яна… ты действительно особенная.
Мое сердце остановилось. Вот оно. Сейчас. Сейчас он…
– Ни у кого больше нет такой преданности, – продолжил он. Его слова повисли в воздухе.
Не "ты мне нравишься". Не "давай как-нибудь…".
Преданности.
Как у собаки. Полезное качество.
– Арсений, я...
– Всё, беги, замерзнешь, – он не дал договорить. Легко потрепал меня по плечу, как товарища по команде. – Удачи на зачетах. Ты уж там постарайся за нас двоих.
И он развернулся и ушел, подняв воротник кожаной куртки.
Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в серой пелене дождя.
Чай, который он мне когда-то покупал, оказался горьким. До тошноты.
В ту ночь я не спала. Лежала и смотрела в потолок, а в голове крутилась одна и та же мысль, набитая, как гвоздями, словами тех самых "завистливых гадюк": Бесплатная рабсила и лёгкая нажива.
И самое пиздатое было в том, что даже сейчас, сквозь эту боль и унижение, я все еще ждала его сообщения.
Все еще надеялась, что он позовет помочь с чем-нибудь после сессии. Потому что даже такая крошечная, унизительная доля его внимания была для меня наркотиком.
А ломка, страшнее любого позора.
√4
Сессию он, конечно, закрыл.
Блестяще.
Моя заслуга в его четверках и пятерках была так же очевидна, как мое полное исчезновение из его поля зрения после последнего экзамена.
Сначала я ждала неделю.
Потом вторую.
Универ опустел на каникулы, а в моей голове стояла оглушительная тишина. Ни звонка, ни сообщения. Ни одного случайного " привет" в общем чате. Полный вакуум.
Я изобретала оправдания: отдыхает, с семьей уехал, связь плохая.
Пока однажды не увидела его сторис. Он был в баре с теми самыми "пацанами". На столе пиво, вокруг смех. И на переднем плане рука какой-то девушки с маникюром, лежащая на его плече.
Подпись: За успешно пережитый ад. Спасибо всем, кто был рядом.
Меня вырвало.
Буквально.
Я стояла, согнувшись над унитазом, и понимала, что рядом-это не я.
Я была инструментом. А инструменты после использования убирают в ящик. Или выбрасывают.
Но ломка, штука упрямая.
Она заглушала гордость.
В первый день нового семестра, увидев его в коридоре загорелого, посвежевшего, невероятно красивого, я совершила роковую ошибку. Не смогла пройти мимо.
Он стоял у аудитории, окруженный своей бандой, громко смеялся над чьей-то шуткой. Я подошла.
На шаг. На два.
Толпа как бы расступилась, увидев мое лицо. Воцарилась напряженная тишина.
– Арсений, – голос мой предательски задрожал. – Привет. Как каникулы?
Он медленно повернул голову. Взгляд его скользнул по мне, сверху вниз, без малейшей искры узнавания. Как по стулу или столу.
– Нормально, – буркнул он и начал разворачиваться обратно к друзьям.
Это было хуше пощечины.
Я почувствовала, как горит все лицо. Но что-то внутри, какая-то издыхающая, истерзанная надежда, заставила меня сделать еще один шаг.
– Арсений, мы могли бы как-нибудь… поговорить? – выдавила я. Где-то сбоку уже слышался приглушенный хихик. Я знала, кто это. Дашка и Лена. Они стояли в сторонке, как зрители в первом ряду.
Он наконец-то повернулся ко мне полностью. Но в его глазах не было ни тепла, ни даже привычной снисходительной дружелюбности. Была холодная, откровенная досада. Как на назойливую муху.
– О чем? – спросил он без интонации.
– Ну, о прошлом семестре. Мы же много времени провели вместе. В библиотеке.
Тут уже захихикали не только девчонки, но и пара его дружков. Арсений усмехнулся. Коротко, беззвучно.
– В библиотеке, – повторил он, как будто пробуя это слово на вкус. – Яна, давай не будем. Ты же умная девочка. Ну, сидели, учились. Что тут такого?
Что тут такого?
Вся моя боль, все ночи, вся моя идиотская вера, и это "что тут такого?"
– Я просто думала… – начала я, и голос окончательно сломался.
– Думала? – он перебил меня, и его голос стал громче, резче, нарочито четким, чтобы слышали все вокруг. – А вот это и есть твоя проблема, Яночка. Ты слишком много думаешь. И, главное, не о том.
Он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила.
– Кем ты себя возомнила, пока я с тобой из жалости пару раз домашку делал? – слова падали, как камни, каждый– точный удар. – Что я, такой, на тебя, такую, запал? Да ты охренела, что ли?
Кто-то в толпе сдержанно фыркнул. У меня в глазах поплыло.
– Я… я не...
– Не "я", – он говорил теперь отточенно, жестоко, наслаждаясь своей ролью перед публикой. – Ты мне помогала с матаном, потому что у тебя, кроме конспектов и интегралов в жизни нихрена нет. А я тебе спасибо сказал. Всё. Точка. А ты разнылась, моль липкая. Страшненькая, серая моль, которая думает, что ей за помощь по учебе положена какая-то любовь.
Слово страшненькая, он выговорил с особой, сладковатой гадостью. Воздух вырвался из моих легких. Я стояла, чувствуя, как под взглядами десятка людей я растворяюсь, превращаюсь в жалкое, мокрое пятно позора.
– Арсений, как можно так… – попыталась вступиться какая-то девушка с его потока, но он тут же парировал:
– А что? Правду говорить не запретишь. Человек должен знать свое место. Ее место в читалке, с книжками. А не в голове у нормальных людей.
Он посмотрел на меня в последний раз. Взгляд был пустым, как у вытертого стекла. – И давай без этих подходов на будущее. Надоело. Надоели твои грустные глазки и надежды. Ясненько?
Я не смогла издать ни звука. Просто кивнула, чувствуя, как по щекам текут горячие, предательские слезы. Он развернулся, хлопнул приятеля по плечу:
– Пойдемте, бля, воздуха здесь мало, – и они гурьбой двинулись прочь, оставив меня одну в центре коридора.
Тишина после их ухода была оглушительной. Потом послышались шарканье ног, шепот. Я подняла голову и встретилась взглядом с Дашей. Она уже не смеялась. Она смотрела на меня с каким-то странным, почти медицинским интересом, как на пациента после тяжелой, но прогнозируемой операции. Ее взгляд говорил четче любых слов: «Мы же предупреждали, дура».
Я собрала остатки воли, повернулась и пошла. Куда угодно. Лишь бы прочь. Ноги подкашивались, в ушах стоял звон, а в голове, снова и снова, как заевшая пластинка, крутилось его " страшненькая, серая моль".
В туалете на первом этаже я заперлась в кабинке и, прижав кулаки ко рту, просто тряслась.
Не от рыданий. Тело отказалось их производить. От ломки. От жестокой, абсолютной, окончательной ломки. Наркотик под названием Арсений был выброшен в помойку самим дилером, при всем честном народе. И теперь моему организму, отравленному месяцами иллюзий, предстояло существовать в новой, ужасающей реальности, где я была не спасительницей, не особенной.
А просто страшненькой, серой молью. На которую даже жалости не осталось.
√5
Первое, что я сделала, добравшись до своей берлоги, скинула рюкзак так, что он с грохотом ударился о стену.
Потом рванула в ванную и вцепилась в раковину, чтобы не рухнуть на пол. А потом подняла голову и впилась взглядом в своё отражение.
Страшненькая, серая моль
Арсений был абсолютно, на все сто, точен.
Я вглядывалась, выискивая хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Хоть крупицу вранья в его словах. И не находила.
Волосы. Цвета… да, именно что мышиного помета. Не светло-русые, не пепельные. А тусклые, безжизненные, висящие без объема и блеска. Как старая пакля.
Глаза. Какие-то пожухшие, болотные. Не изумрудные, не морские. Просто зелёные, как застоявшаяся лужа в парке поздней осенью. И за ними пустота. Полная, безоговорочная. Ни огонька, ни мысли, ни даже нормальной боли. Просто выгоревшая территория.
Очки. Эти дурацкие, дешёвые очки в тонкой оправе, которые я носила с первого курса. Они не делали меня умной. Они делали меня невидимой. Или, что хуже, смешной.
Умник-очкарик, карикатура из девяностых.
И одежда.
Боже, эта одежда.
Растянутая серая толстовка, потертые джинсы. Одежда-функция, одежда-камуфляж. Надеть и раствориться.
На что я, сука, рассчитывала?
Что он, принц на белом коне, разглядит под этим мешком с картошкой душу гения и тело богини? Да он даже тела-то не видел. Видел рюкзак, конспекты и услужливые руки, выводящие формулы.
Смех, короткий и хриплый, вырвался у меня из горла. Прямо в лицо этому уродцу в зеркале. Я его ненавидела. Эту тварь, которая позволила себе надеяться. Которая вылизала ему всё до последней запятой, а потом пришла за оплатой в виде взгляда и пары ласковых слов.
Я отшатнулась от зеркала, пошла в комнату, упала на кровать и уставилась в потолок. В голове стучало одно: уйти.
Исчезнуть.
Стереть себя из этого пространства, где меня только что публично стёрли в порошок.
Я нащупала телефон. Палец дрожал. Набрала номер деканата. Голос у секретаря был сонный, равнодушный.
– Я, Яна Соколова, поток ПМИ-202. Я буду отсутствовать. Месяц. Нет, два. По семейным обстоятельствам. Наверстаю, обещаю.
Положила трубку.
Семейные обстоятельства. Какая ирония.
Какие семейные обстоятельства?
У меня их нет. Меня бросили как щенка, едва я появилась на свет.
Единственное "семейное обстоятельство" – это я сама.
Я, это и есть вся моя проклятая семья, которая только и умеет, что влюбляться в мудаков и устраивать себе публичные казни.
Но это было не бегство.
Это был карантин.
Разумное решение.
Я отравлена. Заразна для самой себя. Нужно изолировать источник заразы от объекта, который её распространяет.
Убрать "моль" с его поля зрения, чтобы не провоцировать на новые плевки. И убрать его из моего поля зрения, потому что каждый его силуэт в коридоре, каждый смех из-за угла, это новый приступ ломки. А я больше не могу. Сегодняшняя доза была смертельной.
Лежать и смотреть в потолок было уже невыносимо. Я вскочила, начала метаться по комнате. Руки сами потянулись к ноутбуку проверить, не написал ли он.
Старая, идиотская привычка. Я с силой швырнула крышку обратно.
Нет. Больше нет.
Но что делать, когда вся твоя жизнь последние полгода вращалась вокруг одного человека?
Одна ось.
И её выдернули.
Получилась дыра.
Чёрная, бездонная дыра посередине моего существования.
Чем её заполнить? Учебой? После того, как вся учеба стала инструментом для него?
Я остановилась посреди комнаты, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, чистой. Лучше, чем та тупая, разъедающая всё внутри агония.
Мне нужно было его забыть.
Выжечь. Как раковую опухоль. Но как выжечь то, что стало частью тебя?
Как удалить воспоминание о его смехе, когда он понял задачу?
О том, как его плечо касалось моего?
О том, как он говорил "ты гениальна", даже если это была ложь?
Это была лучшая ложь в моей жизни.
И самое, самое отвратительное. Я всё ещё нуждалась в нём. В этой лжи. В этих крошечных, мизерных дозах внимания. Даже после сегодняшнего, даже зная, что он думает обо мне. Тело, душа, всё внутри кричало и выло по нему.
А я сидела в своей квартире-клетке, на холодной интоксикации, и пыталась убедить себя, что это свобода.
Я подошла к окну.
На улице темнело.
Где-то там он, наверное, уже бухал с пацанами, обнимал ту девушку со сторис, жил своей яркой, правильной, "нормальной" жизнью.
А я – я объявила себе карантин. На два месяца. Сидеть в четырёх стенах и смотреть, как эта зараза внутри меня будет медленно и мучительно выгорать, оставляя после себя только пепел и вопрос: а что останется от меня, когда выгорю полностью?
Только стены.
Тишина.
И отражение в зеркале, которое я теперь боялась встречать глазами.
Потому что этот страшненький уродец, это и есть я.
И с этой правдой, высказанной им так жестоко и так точно, мне теперь предстояло жить.
Одной.
