Текст книги "Призрак улыбки"

Автор книги: Дебора Боэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Он приготовил псине место в углу комнаты, но, проснувшись в четыре утра по будильнику, обнаружил, что она заползла к нему под одеяло и спит, свернувшись буквой «V» и прижимаясь к его согнутым коленям, положив передние лапы ему на плечи. Как кошка, сонно подумал Токи. Или жена. Выставив блюдца с чистой водой и едой, он, чтобы сберечь собаку, запер все двери и окна и оставил ее (да, именно ее: промывая раны на лапе, Токи с легким смущением установил пол животного) спящей, надеясь, что, может, она проспит и весь день. Ему было тревожно оставлять ее без надзора, но необходимость выполнить заказ на пять золотых рыбок с краплеными черным серебристыми хвостами для нового ресторана, открывшегося в Огикубо, лишала возможности взять выходной.

Ближе к вечеру, на обратном пути, Токи, чтобы побаловать собаку, остановился и купил мяса. Мысли о новой обитательнице дома так занимали его весь день, что он едва помнил о диско. Возясь с ключом, радостно сообщая, едва ступив на порог: «Вот я и дома», он подумал, что, вероятно, чувствовал бы то же самое, жди его дома семья. Впрочем, пока он был вполне счастлив тем, что его ждет ласковая, привязчивая собака.

– Инари! – крикнул он. – Вот и я. – Он ждал, что собака выбежит, бросится на него с радостным визгом (учуяв мясо), но в доме не было слышно ни звука. Неужто она все же сдохла от ран, подумал он в ужасе и побежал по всему домику, крича: «Инари! Инаричка!», но нигде не было и следа собаки. Он проверил окна и двери. Все они были тщательно заперты изнутри. Заглянул и в шкафы, и под мебель, во все щели, куда собака – или хотя бы блоха – могла заползти, и в конце концов сел перед низеньким столиком, обескураженный и расстроенный. Все это было очень похоже на «тайны запертых комнат», о которых он столько читал в романах, но и эта мысль не приносила никакого утешения.

Собака никак не могла исчезнуть, и все же она исчезла. Несколько дней Токи крутился, когда только мог, вокруг храма, но Инари не появилась и там. После целой недели отчаянья он понял: необходимо любым способом отвлечься от снедавшего его чувства потери своей любимицы, и решил предпринять последнюю попытку попасть в «Ад».

Бивако пообещала снова выдать опробованный уже кожаный костюм и превратить волосы Токи в блестящий от геля тугой конский хвост. Но когда он вернулся после работы, на двери висела записка, сообщающая, что она не сможет сдержать свое слово и предлагает перенести запланированное на какой-нибудь другой день недели. Токи уже был в отвратительном настроении: на обратном пути тележка наехала колесом на гвоздь, и понадобилось заезжать в мастерскую и латать шину; дезертирство Бивако стало последней каплей. О'кей, подумал он мрачно, постукивая высокими гэтана обратном пути из бани. Как оно есть, так и есть. У меня осталась еще одна неиспробованная возможность. Она рискованна, и, если не сработает, клянусь до конца дней своих не приближаться к этому дьявольскому диско.

Через час Токи уже стоял в очереди. Перед ним было пятеро, и, когда привратник, как и обычно, опоздав, встал у дверей в пять минут восьмого, все они, движимые надеждой, слегка подались вперед. «Прошу прощения – следующий!» – сказал привратник первой троице, зеленым юнцам-старшеклассникам в одинаковых черных очках, старомодных саржевых черных костюмах и шляпах «Blue Brothers». Приятели тут же исчезли, а страж откинул шнур перед высокой, ослепительной кореянкой, с черными волосами до колен и куда более короткой красной юбкой, и затем объявил: «Прошу прощения – следующий!» – идущей за ней необыкновенно грудастой иностранке в парике всех цветов радуги и красной футболке, на которой большими кривыми буквами напечатано было «Samuel 22:45». Следом шел Токи.

Мелко переступая обутыми в гэтаногами, он почувствовал пронизывающую насквозь дурноту. Казавшаяся блестящей идея выдать свою рабочую униформу за маскарадный костюм представлялась теперь настолько нелепой, что он мечтал об одном: провалиться сквозь землю, а потом снова вынырнуть, но уже на пороге собственного дома. Сгорая от стыда, в ожидании неотвратимого «Прошу прощения – следующий!» он тупо смотрел себе под ноги и даже не сразу понял, что привратник уже говорит с ним.

– Совершенно неповторимый облик, – сказал тот по-японски со своим трансильванским акцентом. – Что-то вроде средневекового мачо, этакой разновидности самурая-пирата. Какого черта вы сразу так не оделись? Проходите, дружок, вы допущены!

* * *

Музыка была оглушающе громкой. Басы, казалось, завладели ритмом тела Токи, и он, не отдавая в этом отчета, начал дышать «на три четверти». «Будь / жив /будь / жив», – гремело усиленное стереосистемами тремоло из «Bee Gees», потому что весь вечер был посвящен сегодня музыке семидесятых.

Токи стоял шестым в очереди, и до него впустили всего одну претендентку, но зал уже был набит, как платформа на линии Яманотэ в час пик. Токи впервые осознал, что для знаменитостей с их окружением существовал где-то отдельный вход. Теперь все ясно, подумал он. Конечно, привратник мог заворачивать сколько угодно шушеры, рвавшейся к заветному шнуру, – зал все равно будет заполнен под завязку, а веселье бить ключом.

Кто-то налетел прямо на Токи. «Ститте!» – пророкотал мужской голос, и, оглянувшись, Токи увидел прямо перед собой массивное, красновато-коричневое лицо легендарного профессионального игрока в бейсбол, известного потрясающими пассами из-за спины, обманными бросками, по балетному красивыми прыжками, быстрыми проводками мяча по краю и философскими комментариями после игры.

– Простите, – пискнул по-английски Токи, млея от знаменитого лица, сверхъестественного роста и платинового блеска костюма из чистого шелка. Гигант американец улыбнулся, и каждый из безукоризненных зубов блеснул, словно квадратная сверкающая луна.

– Все в полном порядке, – сказал он добродушно и, коснувшись огромным пальцем банданы в горошек, добавил: – Классная повязка, парень, – и, повернувшись, отошел.

Мне нужно было подарить ее ему, подумал Токи. Бандана здорово смотрелась бы на бритом черепе. Сдернув платок с головы, он минуту его разглядывал, но потом испугался, что если разрушит костюм, обеспечивший ему вход, то вынужден будет уйти, и заново повязал тэнугуи– закрыв лоб, как это делают повара во время приготовления суши.

Чувствуя себя бестелесным и прозрачным, словно медуза, плавающая в чужом мире славы и моды, Токи очень обрадовался, когда напирающая толпа оттеснила его куда-то в угол. Оказавшись рядом с высоким черным лаковым столиком, окруженным красными лаковыми же табуретками типа тех, что ставят у стойки бара, Токи сел на одну из них и огляделся. Он никогда не бывал в Саду Тигрового Бальзама, никогда не читал «Ада» Данте и, хоть иконография буддизма и давала живое трехмерное представление о топографии Преисподней, не был знаком и с ней. Поэтому убранство «Ада» (ночного клуба), поражавшее и много повидавших светских невеж, и приобщенных к тайнам знатоков сравнительной демонологии, явилось для Токи самым невероятным из зрелищ, когда-либо разворачивавшихся перед его глазами.

Вернее всего сказать, что Токи сумел увидел интерьер «Ада» только одним глазком. Громадный зал был так переполнен блестящими знаменитостями и рвущейся все успеть публикой, что не было никакой возможности получить полное представление о барельефах, занимавших всю площадь стен – от черного мраморного пола до черной эмалью покрытого потолка – и отделяемых друг от друга тускло-красными выгородками, в которых размещались, чередуясь, столы и античные погребальные урны. Прямо напротив Токи была стена, все время разрезаемая коллажем из фигур танцоров в причудливых костюмах из яркого джерси, искусственной кожи и белой синтетической замши (ведь это был вечер, всерьез посвященный семидесятым годам!), на ней, сплошь выдержанной в блекло-красном цвете, изображена была толпа грешников, разгребающих что-то напоминающее фекалии, и огненно-красный дьявол с раздвоенным хвостом, который с размаху хлестал кнутом по груде дымящихся нечистот.

У Токи было прекрасное зрение, но рассмотреть на далекой стене детали он все же не мог и, озаренный догадкой, обернулся на ровную гладкую стену у себя за спиной. Все так: эта стена над столом тоже была расписана сценами ада: жуткими, но не лишенными своеобразного юмора. На ней был изображен целый рой гомункулов, сгрудившихся вокруг конуса, состоящего из кусков плотной массы, судя по виду – мясных потрохов. Кто-то из маленьких озорников как раз набивал себе рот, у других были оттопырены щеки. Глядя на них, Токи вспомнил своего страдающего несварением друга-якудза,жадно набрасывающегося на якитори,и вдруг с новой силой взгрустнул о пропавшей собаке Инари.

Подробно разглядывая экстравагантную фреску, он вдруг понял, что гора «потрохов» пополняется четверкой сидящих на корточках дьяволов с задницами, освещенными лаково-красными отблесками огня. «Да ведь это дерьмо! Они жрут дерьмо!» – громко воскликнул Токи, но музыка была громче, и никто его не услышал. В следующий момент он разглядел еще более шокирующую деталь. Черты лица копрофагов были не анонимным изображением неких условных грешников, а точной портретной копией ряда известных людей. Токи узнал рок-звезду, члена парламента, главу торговой компании, известного сторонника использования атомной энергии и тут же понял, что связывало эту четверку. На протяжении последнего месяца все они были застуканы за занятиями, мягко говоря не одобряемыми обществом (взяточничество, адюльтер, злоупотребление наркотиками, незаконное хранение оружия). Всмотревшись, Токи понял, что головы просто вклеены в отведенные им места, хотя тела гурманов прочно вписаны в общую композицию. Они здесь как новое блюдо на каждый день, понял он.

– Потанцуем? – спросил чей-то голос, и Токи робко поднял голову. Было неловко: ведь он, водя носом в двух дюймах от стенки, рассматривал, как знаменитости подкрепляются экскрементами, но, взглянув на лицо той, что произнесла эти слова, мгновенно забыл о своих ощущениях, да и вообще, кажется, потерял способность думать: мозг начисто отказывался осмыслить тот факт, что красавица из красавиц выбрала его себе в пару.

– О'кей, – сказал он сухими безжизненными губами и, уже пробираясь за ней сквозь смеющуюся толпу, вдруг с жутким смущением вспомнил, что он не умеет ведь танцевать.

Но оказалось, что это волнение было напрасным. Чувство танца передается с генами, это инстинкт молекул, такой же первичный, как гавот сперматозоидов и яйцеклетки. С огромной радостью Токи понял, что, пусть даже он танцевать не умеет, его тело знает, как это делать. Ноги непроизвольно переступали, выделывая нечто среднее между прогулочными шагами и славящим рассвет танцем племени навахо, руки двигались так, словно в них вдруг вселилась душа змеи, колени и локти сгибались и распрямлялись, выписывая геометрические рисунки, голова дергалась из стороны в сторону, как у египетского бога-шакала, торс изгибался, словно червь, пытающийся высвободиться из собственной шкуры. Всю жизнь ощущая себя стопроцентным японцем, Токи, вдруг обнаружив спрятанного у себя в теле танцора, впервые в жизни почувствовал, что это значит – быть гражданином мира в радостно объединяющем, космическом, всеобъемлющем смысле слова.

Привыкнув к невероятному ощущению, что танец так же прост, как вылавливание сачком из аквариума золотых рыбок, Токи начал разглядывать свою фантастическую партнершу. Она танцевала совсем рядом с ним, ноги двигались чуть заметно, движения рук струились, как дым или водоросли. Глаза были закрыты, но Токи успел разглядеть, что они – зеленые. Причем не изумрудные и не ореховые, а глубокие и яркие, как цвет чайных листьев, что растут в Сидзуока. Губы были слегка приоткрыты, но Токи помнил чудесную умную улыбку и слегка заостренные клыки: форму зубов, ценимую в Японии, где прикус на манер вампирского считается привлекательным, а ортодонтия все еще остается редкой специальностью. Ее черты были приятно симметричными: тонкий, чуть вздернутый нос, изогнутая линия губ, остренький подбородок – все это делало ее не совсем похожей на японку, но еще больше отличали ее от когда-либо виденных Токи женщин блестящие каштановые с рыжинкой волосы. Он понимал, что дух захватывающий пламенно-золотистый тон, скорее всего, результат какой-нибудь дорогостоящей окраски хной, но выглядело это абсолютно естественно, ничего общего с металлическим медным оттенком волос его сестры Бивако в ту пору, когда она увлекалась стилем «тициановская красавица».

Они танцевали под «Как глубока твоя любовь», и, когда песня отзвучала, партнерша Токи медленно подняла веки и маленькими белыми руками провела сверху вниз по мерцающей ткани своего медно-красного платья (обрисовавшийся контур упругой и пышной груди заставил Токи судорожно глотнуть).

– Хочешь пить? – спросила она, и Токи кивнул.

Опять зазвучала музыка (теперь это было «Адское диско»), и ему больше всего хотелось остаться на танцевальной площадке и следить за мечтательными, на колыхание водоросли похожими движениями своей прекрасной партнерши, но, услышав ее вопрос, он вдруг осознал, что действительно мучается от жажды. Кроме того, хотелось узнать, ктоона, почему среди всей толпы, среди целого скопища блестящих знаменитостей выбрала именно его.

Приведя его за собой в укромный уголок зала, красавица выложила на стол пачку банкнот по десять тысяч каждая:

– Заказывай все что хочешь. Я угощаю.

– Нет-нет, – попробовал возразить Токи, но, сжав ему пальцы, она заставила его (для девушки она была очень сильной) опустить тощий бумажник обратно в карман.

– А мы не могли бы просидеть в этой позе целый вечер? – спросил он, изумляясь собственной смелости. В ответ она рассмеялась, сверкнув на миг мелькнувшими на розовых губах восхитительно острыми клыками, и мягко убрала руку.

Они пили персиковый беллини, клубничный дайкири и кир с черносмородиновым сиропом, ели пиццу, горячие креветки в чесночном соусе, и к моменту, когда тарелки опустели, Токи успел рассказать Цукико (таково было, как выяснилось, ее имя) историю всей своей жизни, вплоть до той самой секунды, когда она спросила: «Потанцуем?»

Сама Цукико не была так откровенна. Рассказала, что выросла в горной деревне префектуры Аити, где отец ее разводил соловьев – ради их помета. Токи сначала решил, что это шутка, насмешливое напоминание о том, как он внимательно разглядывал изображенные на стене экскременты, но Цукико объяснила, что соловьиный помет традиционно используется для изготовления очищающего лицо крема угуису-но фун,ценимого гейшами и всеми женщинами, что заботятся о своей красоте по старинке. Токи задумался, не соловьиный ли помет дал коже Цукико эту прозрачность и нежную белизну, но спросить вслух не решился.

Еще Цукико рассказала, что приехала в Токио, чтобы учиться в театральной школе, а живет здесь неподалеку, в доме богатой тетушки, отправившейся в Париж на курсы кулинарного искусства. Рассказ свой она украсила массой разных деталей, например, сообщила, что у отца две тысячи соловьев, и, когда они разом взлетают, кажется, будто небесный садовник разметал по небу горсть семечек и закрыл ими солнце, но в глазах Токи все это почему-то не выглядело правдоподобным.

Может быть, красота и реальность несовместимы, подумал он. Трудно было представить себе эту божественную женщину в обычной дневной обстановке: как она втискивается среди всех этих жадно шарящих рук в переполненный поезд метро, как покупает в магазине редьку, как раздевается, чтобы принять ванну. Последняя из перечисленных картин несколько дольше, чем нужно, держалась перед глазами Токи, но, когда он попробовал вообразить, что Цукико живет с ним в приютившемся на задах большой улицы крошечном домике, видение растаяло, словно размытое дождем. Нет, это не пройдет, подумал он. Красавица актриса и продавец золотых рыбок? У меня нет ни малейшего шанса.

И все-таки, когда он рассказал ей о своем занятии, Цукико так захлопала в ладоши, словно он оказался звездой экрана или же председателем правления водоканала «Кубота». «Как это далеко от суеты и как красиво», – сказала она, и мечты Токи ожили с новой силой, а надежда, неподвластная рассудку, зажгла свой яркий огонек. В конце концов, его маленький домик был вовсе не плох, а просто требовал больше ухода. Земля, на которой он был построен, стоила – Токи знал это – хороших денег. Продав ее и переехав на окраину, они построят себе чудесный новенький дом с химическим туалетом и крышей из голубой черепицы.

– Ну как, пойдем? – спросила Цукико. Пока внимание Токи занято было операциями с недвижимостью, она заплатила по счету, истратив при этом, к полному его ужасу, всю толстую пачку десятитысячных банкнот, и встала, накинув шаль из идущих по диагонали золотых, серебряных, бронзовых и медных пластинок.

Пойдем, но куда? – мелькнуло в голове Токи, но, тут же с радостью поняв, что с этой женщиной он, не задавая вопросов, отправится куда угодно, сказал очень вежливо: «Благодарю за чудный вечер» – и прошел за ней к тем же дверям, через которые прежде входил в дискотеку. Очередь из разодетых и мечтающих проникнуть внутрь претендентов тянулась по-прежнему, заворачивая в конце квартала за угол и дальше теряясь из виду, и, когда Токи и Цукико показались в дверях, привратник как раз говорил двум русоволосым американским подросткам, одетым от пят до макушек как самураи: «Сожалею – но следующий».

Увидев Токи и его спутницу, он высоко поднял брови и, когда они проходили мимо, проговорил: «Желаю приятной ночи». Затем придирчиво оглядел Цукико, одобрительно хмыкнул и, шутливо ткнув Токи под ребра, добавил: «И пусть это будет долгая ночь».

* * *

Цукико привела Токи на незнакомую улицу где-то недалеко от Роппонги, а ведь он-то готов был поклясться, что выучил наизусть чуть не все закоулки Токио. Экзотическая красавица и продавец золотых рыбок, они бок о бок шли по городу, и прохожие оборачивались, а Токи был горд и необыкновенно счастлив. Миновали темный, в густой тени зелени храм, где Токи покупал амулет, и он подумал, что, может быть, эта покупка была и не бесполезной. Может, она просто действовала замедленно, как дедушкины снадобья, изготовленные по рецептам китайской медицины.

В Японии скромную, выдержанную в европейском стиле квартиру (по созвучию с существующим в языке словом) называют «особняком». Но дом, в котором жила Цукико, был и в самом деле особняком – по-японски оясики.Внутри господствовала причудливая смесь японского с западным (низкие столики на бухарских коврах, живопись под Моне развешана на бамбуковых ширмах). Электричества не было; Цукико зажгла свечи, и тени метались по уходящим далеко ввысь стенам и куполообразному потолку. Подведя Токи к большому, обитому гобеленом креслу, Цукико мягко надавила ему на плечи и, когда он, подчинившись ее движению, сел, сразу же вышла, сказав: «Минутку, я должна немного освежиться».

– Но ты и так свежа до невозможности, – возразил Токи, и она рассмеялась.

В ожидании Цукико он смотрел, как врывающийся в открытые окна ветер играет, то надувая, то втягивая их, длинными белыми занавесками, как тот же ветер разгоняет прозрачные и похожие на хвосты золотых рыбок облака, набегающие на кругляшок полной луны, и продумывал, что он скажет. У него не было никакого опыта в любовных делах, он никогда еще не назначал свидания и, даже сталкиваясь в боковых улочках с проституткой, никогда не испытывал искушения пойти за ней. Неверно будет сказать, что он хранил целомудрие для жены, но, пусть и не формулируя это словами, он берег его для любви.И вот теперь он обрел ее и чувствовал, что ждать стоило.

Токи судорожно раздумывал, в каких словах предложить свою руку и сердце: сделать ли это просто вежливо, сверхвежливо или коленопреклоненно, и вдруг увидел возле занавески тень. «Цукико?» – спросил он. В ответ раздался шелест, и она шагнула к нему навстречу, свет луны и свечей озарил ее – невероятную, красивую и абсолютно нагую.

От изумления Токи утратил дар речи. Не может быть, все это не со мной, пронеслось в голове. Когда-то давно, в раннем детстве, он пошел поиграть возле храма и совсем не заметил, что прошло много времени. Назад бежал в изменивших привычные контуры зданий сумерках и, отбиваясь от мыслей о всяких волках, привидениях и похитителях детей, случайно оказался на пороге дома соседей, внешне очень похожего на его собственный. Раздвинув матовые стеклянные двери, он крикнул: «Я дома» – и тут же похолодел: за знакомой дверью все было чужое. И запахи (говядина с чесноком), и украшения (пыльные синтетические розы), и звуки (пронзительный смех участников телевизионной игры, незнакомые голоса). Секунду он простоял, онемевший от ужаса, но тут миссис Инатари вышла в прихожую и ласково сказала: «А, это ты, малыш Токи. Пришел поиграть с Мицуо?» И он, наконец-то поняв ошибку и даже не извинившись, бросился прочь со всей быстротой, на которую были способны его обутые в синие боты ножки. Скорее домой: к успокаивающим запахам мисои курящихся свечек, к знакомой картине, изображающей трех нарисованных чернилами танцующих лягушек, к родным голосам деда и бабушки, папы, мамы и сестрицы – командирши и тараторки.

Именно так все было и сейчас: глядя на залитую лунным светом обнаженную женщину, он чувствовал, что случайно прошел сквозь волшебную дверь в какой-то иной мир, в чужую, странную и волнующую жизнь. Цукико подошла к нему, и Токи закрыл глаза, отчасти от смущения, а отчасти потому, что, казалось, нельзя ему еще видеть вот так свою будущую жену. Он все еще стоял с плотно зажмуренными глазами, словно ребенок, играющий в «кто перетянет они-гокко»,когда ее маленькая рука легла ему на плечо. «Все в порядке, – сказала она, – взглянув на меня, ты вовсе не превратишься в камень».

А вот я в этом не так-то уверен, подумал Токи, но все-таки открыл глаза и встал. Рыжевато-каштановые волосы Цукико были распущены, и макушка доставала как раз до адамова яблока Токи. «Ты был очень добр со мной, – сказала она, – и я хочу отплатить тебе тем же. Но сначала давай потанцуем». От этих слов Токи смутился. Что он, собственно, сделал? Ведь это она платила за съеденное и выпитое, она пригласила его к себе домой. Но вот почему она вдруг разделась? Эта ее раздетость никак не дает собраться с мыслями.

Он церемонно положил руки на ее белые как молоко плечи и начал неловко вальсировать по обрызганной лунными пятнами комнате, а Цукико, обняв его за талию, тихонько напевала «О, как любовь твоя глубока» и все время пыталась крепче прижать его, но он, не переставая, сопротивлялся. Для этого у нас впереди еще масса времени, твердил он себе, стиснув зубы. Потом спросил:

– А что ты имела в виду под словом «отплатить»? – Голос его неожиданно прозвучал тонко и хрипло, совсем как у старика священника в храме, и связано это было, конечно же, с тем, что он страшно боялся наступить на босые ноги Цукико или коснуться ее обнаженных грудей: их форма напоминала ему конические пирамидки благовоний, а кожа казалась гладкой и нежной, как тесто только что скатанных рисовых колобков.

– Только то, что хочу заняться с тобой любовью, – сказала Цукико и, сделав шаг, прижалась к нему белоснежным и гибким телом. Упав на колени, Токи опустил долу глаза, избегая увидеть то, что окажется чересчур возбуждающим. Все это было совсем не похоже на запланированную им сцену предложения руки и сердца, но действовать нужно было немедленно, так как иначе все эти сокровенные тайны (а главное, та единственная, что в центре) закружат его до потери сознания.

– Я глубоко польщен этим великодушным предложением, – с выспренной вежливостью произнес он по-японски. – Но ты не думаешь, что сделать это после брачной церемонии будет еще романтичнее? Мы можем пожениться завтра утром, – добавил он торопливо. – Если, конечно, ты не возражаешь.

В ответ Цукико подхватила его под мышки и заставила встать на ноги. Глаза у нее блестели, а по телу пробегала дрожь возбуждения.

– Ты в самом деле предлагаешь мне выйти за тебя замуж? – спросила она.

– Конечно. И ты согласна?

Но, к удивлению Токи, Цукико вдруг расплакалась:

– Я так счастлива, ты меня сделал такой счастливой, – выговорила она, и его пронизал восторг: он уверился, что она принимает его предложение, но в этот момент Цукико подняла на него глаза и сквозь слезы спросила: – Неужели ты все еще не догадался?

– О чем? – спросил Токи, силясь понять смысл ее слов. В чем дело: она уже замужем за другим, или он ей неровня, а все что было – ее бессердечная, злая шутка?

– О том, что я, так сказать, не обычная женщина, – сказала Цукико.

– Еще бы! Это любому видно, – с облегчением вздохнул Токи. – Я понимаю, что ты чересчур хороша для меня. Слишком красива, талантлива и аристократична, но если мы в самом деле любим друг друга, и ты готова жить со мной просто и скромно…

– Дело не в этом, – прервала Цукико. – Говоря, что я не обычная, я имела в виду… Нет, лучше давай иначе. Помнишь спасенную тобой в парке собаку?

– Конечно, – ответил Токи, неожиданно обливаясь холодным потом.

– Ну так вот, это была совсем не собака. Это была лиса. Да к тому же и не обычная лиса, а заколдованная. Ты необыкновенно чуток и добр, и твоя чистота дает мне теперь возможность стать существом более высокой ступени.

Ошеломленный, Токи почувствовал, как все вокруг закрутилось с такой неистовой скоростью, как будто все законы гравитации вдруг разом взяли выходной. Не в силах осознать услышанного, он попытался сосредоточиться на последней фразе Цукико.

– Существо более высокой ступени – это человек?

Цукико рассмеялась, и свет скользнул по ее острым зубкам:

– Ну что ты, это было бы нарушением эволюции, – весело заявила она, и Токи подумал, что, может, все это шутка. – Нет, я надеюсь стать кошкой, в идеале такой, что живет в лавочке, торгующей сушина Главном рыбном базаре. Там я не буду голодать и, скорее всего, смогу возместить недостаток сна, накопившийся за время пребывания лисой и женщиной. Нет, будем говорить серьезно. Пожалуйста, забудь меня, и я обещаю тебе, что однажды ты встретишь женщину, настоящую женщину, которая полностью и во всем подойдет тебе. Ну, желаю тебе счастья в жизни и еще раз спасибо.

В мгновение ока она обратилась в средних размеров лису с тремя белыми лапами и белой мордой – существо, которое всякий, кроме знающего специалиста-демонолога, легко принял бы за собаку, – и, выпрыгнув в открытое окно, исчезла, а Токи долго стоял, глядя на втягиваемые и выдуваемые ветром белые занавески, похожие на паруса мачтовой шхуны или на юбки какого-то элегантного привидения. Потом задул свечи и ушел восвояси.

На другой день, впервые за всю свою взрослую жизнь, Токи проспал. Он не слышал топота ног детей, что шли в школу в своих желтых шапочках и матросских костюмах, не слышал разноголосицы звуков, создаваемых репетицией, проходившей на расположенных как раз за его домом курсах игры на кото,он проспал все послеполуденные выкрики торговца тофу,зеленщика и сборщика старых телефонных книг. Когда наконец он проснулся, шел дождь и небо было цвета чернил-суми. Посмотрев на часы, он подумал, что на них пять утра, и, только увидев засунутую под дверь вечернюю газету, понял, что стрелки показывают пять часов пополудни.

Он пропустил целый рабочий день и целый день жизни! Токи охватил ужас, потом он вспомнил события минувшего вечера, и ему стало совсем уже скверно. После выпитых накануне в диско коктейлей страшно раскалывалась голова. Он быстро избавился от симптомов похмелья с помощью чашки хорошо заваренного зеленого чая с брошенной в него терпкой красной сливой умэбоси,но, к сожалению, это народное средство ничего не могло поделать с болью, которую он чувствовал в своем сердце.

Прокрутив в мозгу все возможные объяснения случившегося, Токи остановился на полном его отрицании. Все это просто приснилось, сказал он себе. Не было ни собаки, ни танцев, ни обнаженной груди в лунном свете. И не было никакой чудо-лисицы. И все же на всякий случай ему захотелось снова вернуться в тот особняк и посмотреть, не увидит ли он там Цукико, неважно в каком обличье.

По дороге, кружа в лабиринте боковых улиц, где выстроенные во времена Эдо деревянные домики неслышно уступали дорогу монолитным силуэтам украшенных белой лепниной дорогих кондоминиумов, Токи наткнулся на здание публичной библиотеки. Всегда покупая романы тайн в магазинах старой книги, он ни разу не переступил порога какой-либо библиотеки с того момента, как окончил школу. Теперь же, увидев свет в окнах, решил зайти.

– Добро пожаловать, – приветствовал его библиотекарь – молодой человек с правильными чертами лица, волосами до плеч и очками в модной стальной оправе, – чем могу быть полезен?

Токи поежился. Ему почему-то всегда казалось: в библиотеке работают женщины, и к тому же немолодые.

– Видите ли, – сказал он, – мне нужно что-нибудь о кицунэ-цуки– лисьих чарах.

– Ага, – ответил библиотекарь и, скрывшись за стеклянной дверью, вернулся через несколько минут со стопкой пыльных старых книг. Устроившись в самом дальнем углу. Токи открыл первую из них. Называлась она «Популярные сказки эпохи Мэйдзи», и под словом кицунэ(лиса) в индексе значились двадцать три истории. Токи взялся за первую: «Лиса-Жена». «Давным-давно, – начиналась она, – жил в префектуре Сайтама одинокий лесоруб…»

Минули два чарующих, волшебных часа, и лампы над головой мигнули, а голос библиотекаря объявил через хрипловатый громкоговоритель:

– Мне очень жаль, но через пять минут библиотека закроется. Даже если вы оставляете за собой книги, выложите их все на передний стол. Мы откроемся завтра, в десять утра. Спасибо за то, что приходите к нам, благодарим за любовь к чтению.

Не имея библиотечной карточки. Токи просто выложил свои книги на указанный стол и кивнул библиотекарю, едва видному за высокой стопкой исторических любовных романов, которые закрепляла за своим номером девушка с кольцом в носу и в блестящей футболке с надписью: «Ударники из Сиэтла». Что-то в ее движениях указало Токи, что она, вероятно, неравнодушна к красивому библиотекарю, и он тут же вспомнил о своей утраченной любви.

Выйдя на улицу, он увидел, что дождь прекратился и несколько полосок зеленоватого неба проглядывало сквозь рассеивающиеся облака. С головой, набитой пугающими народными сказками. Токи пошел той самой дорогой, по которой они шли вместе с Цукико. Начитавшись старинных историй, он уже не был так уверен, что все случившееся – сон. Рассказы о лисьих чарах полны были достоверных подробностей, а в одной книжке приведено было даже письмо одного сёгуна, который жаловался, что лиса околдовала нескольких женщин из числа его домочадцев, и предлагал вознаграждение тому, кто поймает или убьет это беду приносящее создание.